Слово о полку Игореве
Не пора ль нам, братия, начать О походе Игоревом слово, Чтоб старинной речью рассказать Про деянья князя удалого? А воспеть нам, братия, его — В похвалу трудам его и ранам — По былинам времени сего, Не гоняясь мыслью за Бояном. Тот Боян, исполнен дивных сил, Приступая к вещему напеву, Серым волком по полю кружил, Как орёл, под облаком парил, Растекался мыслию по древу. Жил он в громе дедовских побед, Знал немало подвигов и схваток, И на стадо лебедей чуть свет Выпускал он соколов десяток. И, встречая в воздухе врага, Начинали соколы расправу, И взлетала лебедь в облака И трубила славу Ярославу. Пела древний киевский престол, Поединок славила старинный, Где Мстислав Редедю заколол Перед всей косожскою дружиной, И Роману Красному хвалу Пела лебедь, падая во мглу.
Но не десять соколов пускал Наш Боян, но, вспомнив дни былые, Вещие персты он подымал И на струны возлагал живые, — Вздрагивали струны, трепетали, Сами князям славу рокотали.
Мы же по-иному замышленью Эту повесть о године бед Со времён Владимира княженья Доведём до Игоревых лет И прославим Игоря, который, Напрягая разум, полный сил, Мужество избрал себе опорой, Ратным духом сердце поострил И повёл полки родного края, Половецким землям угрожая.
О Боян, старинный соловей! Приступая к вещему напеву, Если б ты о битвах наших дней Пел, скача по мысленному древу; Если б ты, взлетев под облака, Нашу славу с дедовскою славой Сочетал на долгие века, Чтоб прославить сына Святослава: Если б ты Траяновой тропой Средь полей помчался и курганов, — Так бы ныне был воспет тобой Игорь-князь, могучий внук Траянов: «То не буря соколов несёт За поля широкие и долы, То не стаи галочьи летят К Дону на великие просторы!».
Или так воспеть тебе, Боян, Внук Велесов, наш военный стан: «За Сулою кони ржут, Слава в Киеве звенит, В Новеграде трубы громкие трубят, Во Путивле стяги бранные стоят!».
[BR][B]Часть первая[/B]
[B]1[/B]
Игорь-князь с могучею дружиной Мила-брата Всеволода ждёт. Молвит буй-тур Всеволод: — Единый Ты мне брат, мой Игорь, и оплот! Дети Святослава мы с тобою, Так седлай же борзых коней, брат! А мои давно готовы к бою, Возле Курска под седлом стоят.
[B]2[/B]
— А куряне славные — Витязи исправные: Родились под трубами, Росли под шеломами, Выросли, как воины, С конца копья вскормлены. Все пути им ведомы, Все яруги знаемы, Луки их натянуты, Колчаны отворены, Сабли их наточены, Шеломы позолочены. Сами скачут по полю волками И, всегда готовые к борьбе, Добывают острыми мечами Князю — славы, почестей — себе!
[B]3[/B]
Но, взглянув на солнце в этот день, Подивился Игорь на светило: Середь бела-дня ночная тень Ополченья русские покрыла. И, не зная, что сулит судьбина, Князь промолвил: — Братья и дружина! Лучше быть убиту от мечей, Чем от рук поганых полонёну! Сядем, братья, на лихих коней, Да посмотрим синего мы Дону! — Вспала князю эта мысль на ум — Искусить неведомого края, И сказал он, полон ратных дум, Знаменьем небес пренебрегая: — Копиё хочу я преломить В половецком поле незнакомом, С вами, братья, голову сложить Либо Дону зачерпнуть шеломом!
[B]4[/B]
Игорь-князь во злат-стремень вступает, В чистое он поле выезжает. Солнце тьмою путь ему закрыло, Ночь грозою птиц перебудила, Свист зверей несётся, полон гнева, Кличет Див над ним с вершины древа, Кличет Див, как половец в дозоре, За Сулу, на Сурож, на Поморье, Корсуню и всей округе ханской, И тебе, болван тмутороканский!
[B]5[/B]
И бегут, заслышав о набеге, Половцы сквозь степи и яруги, И скрипят их старые телеги, Голосят, как лебеди в испуге. Игорь к Дону движется с полками, А беда несётся вслед за ним: Птицы, поднимаясь над дубами, Реют с криком жалобным своим, По оврагам волки завывают, Крик орлов доносится из мглы — Знать, на кости русские скликают Зверя кровожадные орлы; Уж лиса на щит червлёный брешет, Стон и скрежет в сумраке ночном… О Русская земля! Ты уже за холмом.
[B]6[/B]
Долго длится ночь. Но засветился Утренними зорями восток. Уж туман над полем заклубился, Говор галок в роще пробудился, Соловьиный щекот приумолк. Русичи, сомкнув щиты рядами, К славной изготовились борьбе, Добывая острыми мечами Князю — славы, почестей — себе.
[B]7[/B]
На рассвете, в пятницу, в туманах, Стрелами по полю полетев, Смяло войско половцев поганых И умчало половецких дев. Захватили золота без счёта, Груду аксамитов и шелков, Вымостили топкие болота Япанчами красными врагов. А червлёный стяг с хоругвью белой, Челку и копьё из серебра Взял в награду Святославич смелый, Не желая прочего добра.
[B]8[/B]
Выбрав в поле место для ночлега И нуждаясь в отдыхе давно, Спит гнездо бесстрашное Олега — Далеко подвинулось оно! Залетело храброе далече, И никто ему не господин — Будь то сокол, будь то гордый кречет, Будь то чёрный ворон — половчин. А в степи, с ордой своею дикой Серым волком рыская чуть свет, Старый Гзак на Дон бежит великий, И Кончак спешит ему вослед.
[B]9[/B]
Ночь прошла, и кровяные зори Возвещают бедствие с утра. Туча надвигается от моря На четыре княжеских шатра. Чтоб четыре солнца не сверкали, Освещая Игореву рать, Быть сегодня грому на Каяле, Лить дождю и стрелами хлестать! Уж трепещут синие зарницы, Вспыхивают молнии кругом. Вот где копьям русским преломиться, Вот где саблям острым притупиться, Загремев о вражеский шелом! О Русская земля! Ты уже за холмом.
[B]10[/B]
Вот Стрибожьи вылетели внуки — Зашумели ветры у реки, И взметнули вражеские луки Тучу стрел на русские полки. Стоном стонет мать-земля сырая, Мутно реки быстрые текут, Пыль несётся, поле покрывая, Стяги плещут: половцы идут! С Дона, с моря, с криками и с воем Валит враг, но полон ратных сил, Русский стан сомкнулся перед боем — Шит к щиту — и степь загородил.
[B]11[/B]
Славный яр-тур Всеволод! С полками В обороне крепко ты стоишь, Прыщешь стрелы, острыми клинками О шеломы ратные гремишь. Где ты ни проскачешь, тур, шеломом Золотым посвечивая, там Шишаки земель аварских с громом Падают, разбиты пополам. И слетают головы с поганых, Саблями порублены в бою, И тебе ли, тур, скорбеть о ранах, Если жизнь не ценишь ты свою! Если ты на ратном этом поле Позабыл о славе прежних дней, О златом черниговском престоле, О желанной Глебовне своей!
[B]12[/B]
Были, братья, времена Траяна, Миновали Ярослава годы, Позабылись правнуками рано Грозные Олеговы походы. Тот Олег мечом ковал крамолу, Пробираясь к отчему престолу, Сеял стрелы и, готовясь к брани, В злат-стремень вступал в Тмуторокани. В злат-стремень вступал, готовясь к сече, Звон тот слушал Всеволод далече, А Владимир за своей стеною Уши затыкал перед бедою.
[B]13[/B]
А Борису, сыну Вячеслава, Зелен-саван у Канина брега Присудила воинская слава За обиду храброго Олега. На такой же горестной Каяле, Протянув носилки между вьюков, Святополк отца увёз в печали, На конях угорских убаюкав. Прозван Гориславичем в народе, Князь Олег пришёл на Русь, как ворог, Внук Даждь-бога бедствовал в походе, Век людской в крамолах стал недолог. И не стало жизни нам богатой, Редко в поле выходил оратай, Вороны над пашнями кружились, На убитых с криками садились, Да слетались галки на беседу, Собираясь стаями к обеду… Много битв в те годы отзвучало, Но такой, как эта, не бывало.
[B]14[/B]
Уж с утра до вечера и снова — С вечера до самого утра Бьётся войско князя удалого, И растёт кровавых тел гора. День и ночь над полем незнакомым Стрелы половецкие свистят, Сабли ударяют по шеломам, Копья харалужные трещат. Мёртвыми усеяно костями, Далеко от крови почернев, Задымилось поле под ногами, И взошёл великими скорбями На Руси кровавый тот посев.
[B]15[/B]
Что там шумит, Что там звенит Далеко во мгле, перед зарёю? Игорь, весь израненный, спешит Беглецов вернуть обратно к бою. Не удержишь вражескую рать! Жалко брата Игорю терять. Бились день, рубились день, другой, В третий день к полудню стяги пали, И расстался с братом брат родной На реке кровавой, на Каяле. Недостало русичам вина, Славный пир дружины завершили — Напоили сватов допьяна Да и сами головы сложили. Степь поникла, жалости полна, И деревья ветви приклонили.
[B]16[/B]
И настала тяжкая година, Поглотила русичей чужбина, Поднялась Обида от курганов И вступила девой в край Траянов. Крыльями лебяжьими всплеснула, Дон и море оглашая криком, Времена довольства пошатнула, Возвестив о бедствии великом. А князья дружин не собирают, Не идут войной на супостата, Малое великим называют И куют крамолу брат на брата. А враги на Русь несутся тучей, И повсюду бедствие и горе. Далеко ты, сокол наш могучий, Птиц бия, ушёл на сине-море!
[B]17[/B]
Не воскреснуть Игоря дружине, Не подняться после грозной сечи! И явилась Карна и в кручине Смертный вопль исторгла, и далече Заметалась Желя по дорогам, Потрясая искромётным рогом. И от края, братья, и до края Пали жёны русские, рыдая: — Уж не видеть милых лад нам боле! Кто разбудит их на ратном поле? Их теперь нам мыслию не смыслить, Их теперь нам думою не сдумать, И не жить нам в тереме богатом, Не звенеть нам сЕребром да златом!
[B]18[/B]
Стонет, братья, Киев над горою, Тяжела Чернигову напасть, И печаль обильною рекою По селеньям русским разлилась. И нависли половцы над нами, Дань берут по белке со двора, И растёт крамола меж князьями, И не видно от князей добра.
[B]19[/B]
Игорь-князь и Всеволод отважный — Святослава храбрые сыны — Вот ведь кто с дружиною бесстрашной Разбудил поганых для войны! А давно ли мощною рукою За обиды наши покарав, Это зло великою грозою Усыпил отец их Святослав! Был он грозен в Киеве с врагами И поганых ратей не щадил — Устрашил их сильными полками, Порубил булатными мечами И на Степь ногою наступил. Потоптал холмы он и яруги, Возмутил теченье быстрых рек, Иссушил болотные округи, Степь до лукоморья пересек. А того поганого Кобяка Из железных вражеских рядов Вихрем вырвал и упал — собака — В Киеве, у княжьих теремов.
[B]20[/B]
Венецейцы, греки и морава Что ни день о русичах поют, Величают князя Святослава, Игоря отважного клянут. И смеётся гость земли немецкой, Что когда не стало больше сил, Игорь-князь в Каяле половецкой Русские богатства утопил. И бежит молва про удалого, Будто он, на Русь накликав зло, Из седла, несчастный, золотого Пересел в кащеево седло… Приумолкли города, и снова На Руси веселье полегло. [BR][B]Часть вторая
1[/B]
В Киеве далёком, на горах, Смутный сон приснился Святославу, И объял его великий страх, И собрал бояр он по уставу. — С вечера до нынешнего дня, — Молвил князь, поникнув головою, — На кровати тисовой меня Покрывали чёрной пеленою. Черпали мне синее вино, Горькое отравленное зелье, Сыпали жемчуг на полотно Из колчанов вражьего изделья. Златоверхий терем мой стоял Без конька и, предвещая горе, Серый ворон в Плесенске кричал И летел, шумя, на сине-море.
[B]2[/B]
И бояре князю отвечали: — Смутен ум твой, княже, от печали. Не твои ли два любимых чада Поднялись над полем незнакомым — Поискать Тмуторокани-града Либо Дону зачерпнуть шеломом? Да напрасны были их усилья. Посмеявшись на твои седины, Подрубили половцы им крылья, А самих опутали в путины. —
[B]3[/B]
В третий день окончилась борьба На реке кровавой, на Каяле, И погасли в небе два столба, Два светила в сумраке пропали. Вместе с ними, за море упав, Два прекрасных месяца затмились — Молодой Олег и Святослав В темноту ночную погрузились. И закрылось небо, и погас Белый свет над Русскою землею, И, как барсы лютые, на нас Кинулись поганые с войною. И воздвиглась на Хвалу Хула, И на волю вырвалось Насилье, Прянул Див на землю, и была Ночь кругом и горя изобилье.
[B]4[/B]
Девы готские у края Моря синего живут. Русским золотом играя, Время Бусово поют. Месть лелеют Шаруканью, Нет конца их ликованью… Нас же, братия-дружина, Только беды стерегут.
[B]5[/B]
И тогда великий Святослав Изронил своё златое слово, Со слезами смешано, сказав: — О сыны, не ждал я зла такого! Загубили юность вы свою, На врага не во-время напали, Не с великой честию в бою Вражью кровь на землю проливали. Ваше сердце в кованой броне Закалилось в буйстве самочинном. Что ж вы, дети, натворили мне И моим серебряным сединам? Где мой брат, мой грозный Ярослав, Где его черниговские слуги, Где татраны, жители дубрав, Топчаки, ольберы и ревуги? А ведь было время — без щитов, Выхватив ножи из голенища, Шли они на полчища врагов, Чтоб отмстить за наши пепелища. Вот где славы прадедовской гром! Вы ж решили бить наудалую: «Нашу славу силой мы возьмём, А за ней поделим и былую». Диво ль старцу — мне помолодеть? Старый сокол, хоть и слаб он с виду, Высоко заставит птиц лететь, Никому не даст гнезда в обиду. Да князья помочь мне не хотят, Мало толку в силе молодецкой. Время, что ли, двинулось назад? Ведь под самым Римовым кричат Русичи под саблей половецкой! И Владимир в ранах, чуть живой, — Горе князю в сече боевой!
[B]6[/B]
Князь великий Всеволод! Доколе Муки нам великие терпеть? Не тебе ль на суздальском престоле О престоле отчем порадеть? Ты и Волгу вёслами расплещешь, Ты шеломом вычерпаешь Дон, Из живых ты луков стрелы мечешь, Сыновьями Глеба окружён. Если б ты привёл на помощь рати, Чтоб врага не выпустить из рук, — Продавали б девок по ногате, А рабов — по резани на круг.
[B]7[/B]
Вы, князья буй-Рюрик и Давид! Смолкли ваши воинские громы. А не ваши ль плавали в крови Золотом покрытые шеломы? И не ваши ль храбрые полки Рыкают, как туры, умирая От калёной сабли, от руки Ратника неведомого края? Встаньте, государи, в злат-стремень За обиду в этот чёрный день, За Русскую землю, За Игоревы раны — Удалого сына Святославича!
[B]8[/B]
Ярослав, князь галицкий! Твой град Высоко стоит под облаками. Оседлал вершины ты Карпат И подпёр железными полками. На своём престоле золотом Восемь дел ты, князь, решаешь разом, И народ зовёт тебя кругом Осмомыслом — за великий разум. Дверь Дуная заперев на ключ, Королю дорогу заступая, Бремена ты мечешь выше туч, Суд вершишь до самого Дуная. Власть твоя по землям потекла, В Киевские входишь ты пределы, И в салтанов с отчего стола Ты пускаешь княжеские стрелы. Так стреляй в Кончака, государь, С дальних гор на ворога ударь — За Русскую землю, За Игоревы раны — Удалого сына Святославича!
[B]9[/B]
Вы, князья Мстислав и буй-Роман! Мчит ваш ум на подвиг мысль живая. И несётесь вы на вражий стан, Соколом ширяясь сквозь туман, Птицу в буйстве одолеть желая. Вся в железе княжеская грудь, Золотом шелом латинский блещет, И повсюду, где лежит ваш путь, Вся земля от тяжести трепещет. Хинову вы били и Литву; Деремела, половцы, ятвяги, Бросив копья, пали на траву И склонили буйную главу Под мечи булатные и стяги.
[B]10[/B]
Но уж прежней славы больше с нами нет. Уж не светит Игорю солнца ясный свет. Не ко благу дерево листья уронило: Поганое войско грады поделило. По Суле, по Роси счёту нет врагу. Не воскреснуть Игореву храброму полку! Дон зовёт нас, княже, кличет нас с тобой! Ольговичи храбрые одни вступили в бой.
[B]11[/B]
Князь Ингварь, князь Всеволод! И вас Мы зовём для дальнего похода, Трое ведь Мстиславичей у нас, Шестокрыльцев княжеского рода! Не в бою ли вы себе честном Города и волости достали? Где же ваш отеческий шелом, Верный щит, копьё из ляшской стали? Чтоб ворота Полю запереть, Вашим стрелам время зазвенеть За русскую землю, За Игоревы раны — Удалого сына Святославича!
[B]12[/B]
Уж не течёт серебряной струёю К Переяславлю-городу Сула. Уже Двина за полоцкой стеною Под клик поганых в топи утекла. Но Изяслав, Васильков сын, мечами В литовские шеломы позвонил, Один с своими храбрыми полками Всеславу-деду славы прирубил. И сам, прирублен саблею калёной, В чужом краю, среди кровавых трав, Кипучей кровью в битве обагрённый, Упал на щит червлёный, простонав: — Твою дружину, княже, приодели Лишь птичьи крылья у степных дорог, И полизали кровь на юном теле Лесные звери, выйдя из берлог. — И в смертный час на помощь храбру мужу Никто из братьев в бой не поспешил. Один в степи свою жемчужну душу Из храброго он тела изронил. Через златое, братья, ожерелье Ушла она, покинув свой приют. Печальны песни, замерло веселье, Лишь трубы городенские поют…
[B]13[/B]
Ярослав и правнуки Всеслава! Преклоните стяги! Бросьте меч! Вы из древней выскочили славы, Коль решили честью пренебречь. Это вы раздорами и смутой К нам на Русь поганых завели, И с тех пор житья нам нет от лютой Половецкой проклятой земли!
[B]14[/B]
Шёл седьмой по счету век Троянов. Князь могучий полоцкий Всеслав Кинул жребий, в будущее глянув, О своей любимой загадав. Замышляя новую крамолу, Он опору в Киеве нашёл И примчался к древнему престолу, И копьём ударил о престол. Но не дрогнул старый княжий терем, И Всеслав, повиснув в синей мгле, Выскочил из Белгорода зверем — Не жилец на киевской земле. И, звеня секирами на славу, Двери новгородские открыл, И расшиб он славу Ярославу, И с Дудуток через лес-дубраву До Немиги волком проскочил. А на речке, братья, на Немиге Княжью честь в обиду не дают — День и ночь снопы кладут на риге, Не снопы, а головы кладут. Не цепом — мечом своим булатным В том краю молотит земледел, И кладёт он жизнь на поле ратном, Веет душу из кровавых тел. Берега Немиги той проклятой Почернели от кровавых трав — Не добром засеял их оратай, А костями русскими — Всеслав.
[B]15[/B]
Тот Всеслав людей судом судил, Города Всеслав князьям делил, Сам всю ночь, как зверь, блуждал в тумане, Вечер — в Киеве, до зорь — в Тмуторокани, Словно волк, напав на верный путь, Мог он Хорсу бег пересягнуть.
[B]16[/B]
У Софии в Полоцке, бывало, Позвонят к заутрене, а он В Киеве, едва заря настала, Колокольный слышит перезвон. И хотя в его могучем теле Обитала вещая душа, Всё ж страданья князя одолели И погиб он, местию дыша. Так свершил он путь свой небывалый. И сказал Боян ему тогда: «Князь Всеслав! Ни мудрый, ни удалый Не минуют божьего суда».
[B]17[/B]
О, стонать тебе, земля родная, Прежние годины вспоминая И князей давно минувших лет! Старого Владимира уж нет. Был он храбр, и никакая сила К Киеву б его не пригвоздила. Кто же стяги древние хранит? Эти — Рюрик носит, те — Давид, Но не вместе их знамёна плещут, Врозь поют их копия и блещут. [BR][B]Часть третья
1[/B]
Над широким берегом Дуная, Над великой Галицкой землёй Плачет, из Путивля долетая, Голос Ярославны молодой: — Обернусь я, бедная, кукушкой, По Дунаю-речке полечу И рукав с бобровою опушкой, Наклонясь, в Каяле омочу. Улетят, развеются туманы, Приоткроет очи Игорь-князь, И утру кровавые я раны, Над могучим телом наклонясь. Далеко в Путивле, на забрале, Лишь заря займётся поутру, Ярославна, полная печали, Как кукушка, кличет на юру: — Что ты, Ветер, злобно повеваешь, Что клубишь туманы у реки, Стрелы половецкие вздымаешь, Мечешь их на русские полки? Чем тебе не любо на просторе Высоко под облаком летать, Корабли лелеять в синем море, За кормою волны колыхать? Ты же, стрелы вражеские сея, Только смертью веешь с высоты. Ах, зачем, зачем моё веселье В ковылях навек развеял ты? На заре в Путивле причитая, Как кукушка раннею весной, Ярославна кличет молодая, На стене рыдая городской: — Днепр мой славный! Каменные горы В землях половецких ты пробил, Святослава в дальние просторы До полков Кобяковых носил. Возлелей же князя, господине, Сохрани на дальней стороне, Чтоб забыла слёзы я отныне, Чтобы жив вернулся он ко мне! Далеко в Путивле, на забрале, Лишь заря займётся поутру, Ярославна, полная печали, Как кукушка, кличет на юру: — Солнце трижды светлое! С тобою Каждому приветно и тепло. Что ж ты войско князя удалое Жаркими лучами обожгло? И зачем в пустыне ты безводной Под ударом грозных половчан Жаждою стянуло лук походный, Горем переполнило колчан?
[B]2[/B]
И взыграло море. Сквозь туман Вихрь промчался к северу родному — Сам господь из половецких стран Князю путь указывает к дому. Уж погасли зори. Игорь спит. Дремлет Игорь, но не засыпает. Игорь к Дону мыслями летит До Донца дорогу измеряет. Вот уж полночь. Конь давно готов. Кто свистит в тумане за рекою? То Овлур. Его условный зов Слышит князь, укрытый темнотою: — Выходи, князь Игорь! — И едва Смолк Овлур, как от ночного гула Вздрогнула земля, Зашумела трава, Буйным ветром вежи всколыхнуло. В горностая-белку обратясь, К тростникам помчался Игорь-князь,
И поплыл, как гоголь по волне, Полетел, как ветер, на коне.
Конь упал, и князь с коня долой, Серым волком скачет он домой.
Словно сокол, вьётся в облака, Увидав Донец издалека.
Без дорог летит и без путей, Бьёт к обеду уток-лебедей.
Там, где Игорь соколом летит, Там Овлур, как серый волк, бежит,
Все в росе от полуночных трав, Борзых коней в беге надорвав.
[B]3[/B]
Уж не каркнет ворон в поле, Уж не крикнет галка там, Не трещат сороки боле, Только скачут по кустам. Дятлы, Игоря встречая, Стуком кажут путь к реке, И, рассвет весёлый возвещая, Соловьи ликуют вдалеке.
[B]4[/B]
И, на волнах витязя лелея, Рек Донец: — Велик ты, Игорь-князь! Русским землям ты принёс веселье, Из неволи к дому возвратясь. — О, река! — ответил князь. — Немало И тебе величья! В час ночной Ты на волнах Игоря качала, Берег свой серебряный устлала Для него зелёною травой. И когда дремал он под листвою, Где царила сумрачная мгла, Страж ему был гоголь над водою, Чайка князя в небе стерегла.
[B]5[/B]
А не всем рекам такая слава. Вот Стугна, худой имея нрав, Разлилась близ устья величаво, Все ручьи соседние пожрав, И закрыла Днепр от Ростислава, И погиб в пучине Ростислав. Плачет мать над тёмною рекою, Кличет сына-юношу во мгле, И цветы поникли, и с тоскою Приклонилось дерево к земле.
[B]6[/B]
Не сороки вО поле стрекочут, Не вороны кличут у Донца — Кони половецкие топочут, Гзак с Кончаком ищут беглеца. И сказал Кончаку старый Гзак: — Если сокол улетает в терем, Соколёнок попадёт впросак — Золотой стрелой его подстрелим. — И тогда сказал ему Кончак: — Если сокол к терему стремится, Соколёнок попадёт впросак — Мы его опутаем девицей. — Коль его опутаем девицей, — Отвечал Кончаку старый Гзак, — Он с девицей в терем свой умчится, И начнёт нас бить любая птица В половецком поле, хан Кончак!
[B]7[/B]
И изрёк Боян, чем кончить речь Песнотворцу князя Святослава: — Тяжко, братья, голове без плеч, Горько телу, коль оно безглаво. — Мрак стоит над Русскою землёй: Горько ей без Игоря одной.
[B]8[/B]
Но восходит солнце в небеси — Игорь-князь явился на Руси.
Вьются песни с дальнего Дуная, Через море в Киев долетая.
По Боричеву восходит удалой К Пирогощей богородице святой.
И страны рады, И веселы грады.
Пели песню старым мы князьям, Молодых настало время славить нам:
Слава князю Игорю, Буй-тур Всеволоду, Владимиру Игоревичу!
Слава всем, кто, не жалея сил, За христиан полки поганых бил!
Здрав будь, князь, и вся дружина здрава! Слава князям и дружине слава!
Похожие по настроению
Семира
Александр Петрович Сумароков
I]Трагедия ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА Олег, правитель Российского престола. Оскольд, князь Киевский. Семира, сестра его, любовница Ростиславова. Ростислав, сын Олегов. Возвед, сродник Оскольдов. Витозар, наперсник Олегов. Избрана, наперсница Семиры. Вестник. Воины. Действие в Киеве, в княжеском доме.[/IДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ ЯВЛЕНИЕ I/BСемира и Избрана. Семира/I] Что к горести меня любовь воспламеняла, Я часто то тебе, Избрана, предвещала. Сбылось ли то теперь? Рок муки те принес. Где помощи искать?! Правители небес, В тоске и жалости мой дух изнемогает, И сердце томное крушится и страдает! С предельной высоты воззрите к сей стране И, унывающей, подайте крепость мне! Избрана, я хочу любовника оставить И, одолев себя, навек себя прославить. [I]Избрана[/I] Но будешь ли иметь толико много сил? [I]Семира[/I] Хотя возлюбленный мне больше жизни мил, Но помню то, что им отец мой свержен с трона И наша отдана им Игорю корона. Когда Оскольд, мой брат, надежды не имел Вселенной показать своих геройских дел, Я сердца своего тогда не побеждала, А ныне часть моя совсем пременна стала. Олег невольников от уз освободил И щедро из темниц невольных испустил, Чтоб нашим подданным, отдав им их свободу, Явить себя отцом плененному пароду И, покорив сердца, искати новых стран. Но брату моему на то ль дух гордый дан, Чтоб он был раб и чтоб он пребыл во неволе И видел Игоря на Киевом престоле? На то ли Кий сей град стенами окружил, Чтоб сродник в нем его рабом Олегу был? [I]Избрана[/I] Князь млад, отцу врученный Ростислава. Олегом правится и войско и держава. Он — сродник Руриков, им к чести сей взведен, И Игорь от отца Олегу поручен, Отцом его зовет, его уставы внемлет. Оскольда сыном же правитель здесь приемлет, Оскольд не в бедности, — в почтении живет, Твоя подобно жизнь во славе здесь плывет… [I]Семира[/I] Во славе?!. В горестях! [I]Избрана[/I] Олегов сын вздыхает… [I]Семира[/I] Сие мне пущее мученье приключает. [I]Избрана[/I] Коль вы оставите намеренье свое, Во счастие прейдет несчастие твое: Противу Игоря ослабла ваша сила, И вас ему судьба навеки покорила. [I]Семира[/I] Когда освобожден подвластный нам народ, Довольно сил у нас: уже мы третий год Бесплодными в сердцах досады оставляем И к рабству суетно так долго привыкаем. [I]Избрана[/I] Не к рабству вспалена твоя, Семира, кровь… [I]Семира[/I] Оскольда не взведет на трон сия любовь. Отец каш жизнь свою скончал не на престоле, Дир, младший брат его, погиб на ратном поле, Он трона отчужден. Семира всякий час Возносит к небесам прежалобный свой глас. Вот обстоятельства, в которые мы впали, И льзя ль, чтоб с братом мы спокойны пребывали? [I]Избрана[/I] Но что он с воинством толь малым учинит? [I]Семира[/I] О нашем воинстве Олег не тако мнит. Почто он Игоря отсель пред сими днями Отправил на Ильмень и не оставил с нами? Сея щедроты он при нем не совершил И узы без него плененным разрешил. [I]Избрана[/I] Олег, как дочь свою, Семиру почитает. [I]Семира[/I] Он прямо гордости моей еще не знает, Иль мнит, когда мне стал любезен Ростислав, Что страстью умягчен во мне геройский нрав? Обманывается: хоть пленна я и сира, Хоть я любовница, но та же все Семира. Когда бы страсть могла мой нрав переменить, Бесчестно было бы герою мя любить. [I]Избрана[/I] Какие ж от любви плоды имети чаешь? [I]Семира[/I] На что ты больше мне о том напоминаешь? Иль малодушием ты мнишь меня прельщать? О страсти ли уже любовной нам вещать? [B]ЯВЛЕНИЕ II[/BОскольд, Семира, Избрана, Возвед и воины. Оскольд/I] Настал нам день искать иль смерти, иль свободы. Умрем иль победим, о храбрые народы! Надежда есть, когда остался в нас живот, Бессильным мужество дает победы плод. Не страшно все тому, кто смерти не боится. Пускай хотя на нас природа ополчится, Что может больше нам несчастье приключить, Как только в храбрости нас с жизнью разлучить? О град родительский, отечество драгое, Где взрос я в пышности, в веселии, в покое! Могу ли я забыть, что я в тебе рожден И что от твоего престола отчужден! О верные раби, отвержем плена бремя! Настало то судьбой назначенное время, В которо должны мы вселенной показать, Что нам несродственно под игом пребывать. Коль наши храбростью оковы разорвутся, Какие радости по граду раздадутся! А ежели судьба нам смерть определит, Падение сие дел наших не затьмит. Пусть потеряние свободы невозвратно, Мне в долг отечества и смерть вкусить приятно. Кончина такова с победою равна, И ею наша жизнь пребудет ввек славна. Намеряся свой долг исполнить непреступно, Спасем отечество или погибнем купно. [I]Воин[/I] Не пощадим себя, куда велишь, пойдем И за отечество всю кровь свою прольем. Хотя бы звезды все на нас ожесточали И небеса б на нас гром, молнию бросали, Не устрашимся мы, воюя, ничего, Погибель всякая легка, любя того, Кто ныне к праведной нас брани посылает И с нами в должности умрети сам желает. [I]Другой воин[/I] Пойдем, о государь, пойдем против врагов! Подай то свету знать, что тягости оков, В темницах как они нас вредно ни тягчили, Отважности в сердцах нимало не смягчили. [I]Оскольд[/I] На то судьбина вам свободу отдала. Нам сей назначен день свои явить дела. Близ града множество в хранилищах подземных Лежит оружия поднесь в дубровах темных. Вы знаете места, где то сохранено. Из града исходить вам всем позволено. Неворуженных вас гражданя не боятся, И к подозрению их мысли не стремятся: Гуляньем выход ваш отсель они почтут, Сокрытых во лесах не скоро вас найдут. Где быть собранию, Возвед вам то покажет, А как вам действовать, то сам Оскольд вам скажет. Недолго будете меня вы тамо ждать. О други, время нам оружие поднять! [I]Первый воин[/I] Все войско, государь, к оружию готово, И полетим на смерть, лишь выговоришь слово. [I]Семира[/I] Природа! Для чего я девой рождена? Я тщетно к бодрости теперь возбуждена. Хоть с вами в равные вдаюся я напасти, Не буду в храбрости имети с вами части. [I]Оскольд[/I] Непобедиму страсть стесняешь ты в себе, — Довольно мужества, сестра моя, в тебе. [I]Семира[/I] Довольно — для меня, но для народа — мало. [I]Оскольд[/I] Для общества! Оно твой дух восколебало!.. [I/I] Поди уготовляй мне воинство в лесах И возвратись потом. [B]ЯВЛЕНИЕ III[/BОскольд, Семира и Избрана. Оскольд/I] Княжна! На сих часах Во граде скоро все совсем переменится: Иль паки наш народ в темницы возвратится, Иль Игорев престол с величеством падет, И град, подъяв главу, высоко вознесет. Мне много верности раби мои являют, С безмерным жаром мой престол восстановляют, Но ты усердия мне кажешь больше всех, Мне жертвуя, своих лишаешься утех, Ты, благо общее любви предпочитая, — Владычица страстей, себя одолевая. [I]Семира[/I] От знатной крови я на свет изведена. Должна ль я тако быть страстьми побеждена, Чтоб делали они премены те в Семире, Какие свойственны другим девицам в мире? Где жизни хвальные примеры находить, Коль в княжеских сердцах пороки будут жить? Иль преимущество имеем пред другими Одними титлами лишь только мы своими? Хоть кровь моя горит, но бодрствует мой ум И противляется отраве нежных дум. Бессильствует любовь, ей сердце покоренно, Но сил лишилося своих не совершенно, И столько я еще во оном сил брегу, Что я противиться любви легко могу. [I]Оскольд[/I] Сия твоя любовь Оскольду преполезна. Коль Ростиславу ты угодна и любезна, Любовник без меня Семиру сохранит, Под стражей сей тебя ничто не повредит. С собой тебя отсель мне взять неосторожно, Любезныя сестры мне там хранить не можно, Где шум оружия подвигнет воздух весь, Куда стремится рок в своем суровстве днесь, В свирепстве воин где не знает женска пола, Ни рода знатного, ни самого престола; Где алчущая смерть, когда она разит, Невинных иногда младенцев не щадит. Коль буду счастлив я, увидишься со мною; Когда в полях паду, ты братнею виною К себе любовничьих покорств не истребишь, Олега другом зреть ты будешь так, как зришь. Не служит ни к чему твоя погибель ныне, Отважности твои не надобны судьбине. [I]Семира[/I] Благополучна б я на свете сем была, Когда б тебе собой я помочь дать могла. Но что?! Последую тебе, хоть я и дева, Увидишь ты меня среди воинска гнева, Не иочитаему ни от кого женой, Текущую с мечем повсюду за тобой. [I]Оскольд[/I] Присутствием твоим там дух бы мой терзался, Мне малый бы упор погибелью казался, Остановляла б ты во всех путях меня. Я б тамо, твой живот и здравие храня, Позабывал себя и долг воинска дела, Тебя б едину мысль моя в себе имела. [I]Семира[/I] Останусь и тебя не возмущу ничем, Не сделаю препятств в сражении твоем. Но сколько без тебя подам я страху дани! С немногим воинством отходишь ты ко брани, А ежели тебя судьбина и спасет И славно на престол родительский взнесет, Я буду, может быть, еще стенать всечасно. И о любовнике воспомнити ужасно! [I]Оскольд[/I] Прешли уже часы веселья твоего. [I]Семира[/I] О том не думаю я больше ничего, Оставити его намерилась я твердо; Но смерти не хочу ему немилосердо. [I]Оскольд[/I] Не будет поврежден ничьею он рукой. [I]Семира[/I] А если о тебе он в мысли не такой? [I]Оскольд[/I] Ко исполнению Оскольдова желанья, Коль смерть меня сразит, не испускай стенанья, Не много плачь о мне, не много сожалей, Великодушие ты то же возымей, С которым очи я, во брани пад, закрою, И тени моея не востревожь тоскою! [I]Семира[/I] Воображение того мятет мой дух, Едина речь о том, как гром, пронзает слух. На что родители Семиру воспитали, Коль жизни моея дни адской мукой стали?! [I]Оскольд[/I] Любовник твой идет, скрепися перед ним. [I]Семира[/I] Претягостен уже он стал очам моим. Я скроюсь от него. [B]ЯВЛЕНИЕ IV[/BОскольд и Ростислав. Ростислав/I] Поступок мне сей дивен. За что сестре твоей толико я противен? Повсюду от моих скрывается очей. Скажи, любезный друг, чем винен я пред ней? Как я, Олег тебя своим имеет другом И позволяет мне Семире быть супругом. В темницах пленникам он узы разрешил, Народу скованну свободу возвратил. Я все употребил вам сделать облегченье, И за сие ли я ввергаюся в мученье? [I]Оскольд[/I] Что ею ты любим, свидетель я тому. [I]Ростислав[/I] Любим?!. Возможно ли спокоиться уму, Когда мой ныне взор иное мне являет?! Я вижу, что меня Семира оставляет. [I]Оскольд[/I] Узря своих граждан, смущается она. Представился сей день, когда сия страна И пышный город сей впадали в ваши руки, Возобновилися ея тогдашни муки. Вообрази себе, коль горько было нам Покорствовать таким сердитым временам. Разбито воинство от тучи стрел бежало, И множество людей в Днепре живот кончало; Родитель побежден, трон гордый покидал, Изранен, по лесам убежища искал. Горяще здание всю сферу освещало И в пламени свою кончину возвещало. Состановлялися от дыма облака, По улицам текла кровавая река. Я брань творил еще, доколь держали ноги, И, изъязвлен, в крови, взнесен в свои чертоги, Я тамо зрел тебя, возъемлющего грудь, Творящего себе из тел сраженных путь. Семиру видел я перед тобой стенящу И, падшую к ногам твоим, тебя молящу, Чтоб пленным твой отец пощаду даровал И за граждан ея живот несчастный взял. О преужасный день! О рок ожесточенный! Семира, как то снес твой дух преогорченный?! О коль ты счастлив, Дир, что ты, сходя во гроб, Не видел времени нам самых лютых злоб! В тот день, как ты погиб, был город сей в надежде, Паденья нашего не видно было прежде. [I]Ростислав[/I] Конечно, горестны вам были те часы, Но рок того хотел!.. Теперь твои красы Велят, Семира, мне победы той гнушаться, Которой я хотел на свете возвышаться. Не я владею здесь, а если б я владел, Оскольд бы в этот час на трон отцов восшел. [I]Оскольд[/I] Когда герои власть оружием теряют, Оружием себе ту власть и возвращают. Покорством получить я скиптра не хощу И милости себе в себе одном ищу. [I]Ростислав[/I] В сумнение меня слова твои приводят. [I]Оскольд[/I] От горести они из уст моих исходят. [I]Ростислав[/I] Пустым сумнением не раздражайся ты, Оно прошло, как все проходят суеты. Когда нет способов исполнити желанье, Рассудка слабого есть действо — упованье, Твой разум не таков. [I]Оскольд[/I] В чем способов не знать И в чем надежды нет, то тщетно предприять. [I]Ростислав[/I] Ах, тщетно, может быть, и я в любви сгораю, И на сестру твою без пользы я взираю! Скажи мою тоску, мой друг, сестре твоей, Скажи мою болезнь и все смятенье ей. Как стражду я теперь, Семира не страдала И в те дни, в кои смерть народы поядала. [I]Оскольд[/I] Не сетуй, будучи любим, как прежде был. [I]Ростислав[/I] Прошли минуты те, я больше ей не мил. Потщися мне помочь, коли ко может братство, И возврати, мой друг, ея ко мне приятство. [B]ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ ЯВЛЕНИЕ I[/BОлег и Семира. Олег/I] Усугубляющи девичью красоту, Я все достоинства твои, Семира, чту. Коль Ростиславом любовь с твоею сходна, Я радуюсь тому, что ты ему угодна. Когда ж сей нежный жар успехи возымел Ко увенчанию своих любовных дел, Предстаньте пред богов и брачными цепями Свяжите жизнь свою навек пред олтарями. [I]Семира[/I] Предстану, ежели угодно то судьбе. [I]Олег[/I] Но что веселости не вижу я в тебе? Премену чудную я ныне обретаю: Вздыхаешь, слышачи слова сии? [I]Семира[/I] Вздыхаю. Я к сыну твоему любовию горю, Но множество препятств своим утехам зрю. Моя неволя сим супружеством минется, А брат мой навсегда в неволе остается. [I]Олег[/I] В неволе, какову имеет ныне он, Недостает ему единый только трон. [I]Семира[/I] Для гордыя души, коль скипетра лишиться, Уж не останется, чем больше веселиться. Он чаял по отцу корону получить. [I]Олег[/I] Ея уже ему ничем не возвратить. [I]Семира[/I] А мне, о нем крушаясь в вздыханиях бессметных, Удобно ли предстать пред олтари бессмертных И, вместо жалобы, им сердце принести, Чтоб узами его священными сплести С тем сердцем, коим нам все бедствия настали, Которым в град вошли народные печали? Удобно ль тамо мне к веселию предстать, Где горький долг велит мне слезы проливать И, утоляя гнев творцов судеб несчастным, Просить конца бедам со стоном повсечасным? [I]Олег[/I] Тому, кто чтит тебя и держит так, как дщерь, Ты тако, дерзкая, ответствуешь теперь? Обманут ты, мой сын, к Семире жар имея! Я вижу твоего перед собой злодея! [I]Семира[/I] Ах, если б я ему злодейкой быть могла, Колико бы, Олег, я счастлива была! Он скоро бы узнал своей премену части: Я б сыну твоему, творцу нам злой напасти, Давно кинжалом грудь… [B]ЯВЛЕНИЕ II[/BОлег, Семира и Ростислав. Ростислав всходит на театр, когда Семира последние полтора стиха говорити стала. Ростислав/I] Забыв мою любовь, Воспоминай вражду и лей противну кровь, Коль неприятелей в числе меня считаешь И победителя в тирана претворяешь, Употребляй против меня неправу месть! Лети из мысли вон, надежды злая лесть! На что, надежда, ты мой разум услаждала, На что ты страсть мою вседневно умножала! Нашла отмщение, Семира, ты, нашла, — Ты в мысли вкралася и в грудь мою вошла. Рви сердце, утесняй страдающий дух в теле И, если думаешь, что смерть сего тяжеле, Губи и умерщвляй, коль я тебе немил! Каким ударом рок несчастного сразил?! Твои ль глаза меня, жестокая, искали? Твои ли в верности мя речи уверяли? Прошел сей сон, и все то был один обман! Кто больше, небеса, она иль я тиран? К сражению их войск я был подвигнут честью, А от нея сражен презрительной я лестью. [I]Семира[/I] Не таково ко мне почтение имей И добродетели не трогай ты моей! Не тщетно зрение твое тебя прельщало: Вещал язык мой то, что сердце ощущало. [I]Ростислав[/I] Где ж делась та любовь? [I]Семира[/I] Поднесь во мне она, Да ты не льстись, чтоб я была твоя жена. Я знаю, что о ней я твердо уверяла, Но отменяю ль то, что прежде я вещала? Любовнице своей ты вечно будешь мил, Но жар наш суетно желанье согласил. Не буду, Ростислав, супругой я твоею, Однако никогда не буду я ничьею, Ничьей не буду я, и быти не могу. А что тебя люблю, ты знаешь, я не лгу. Тебе мой нрав знаком, притворства я гнушаюсь И в лести никогда ни с кем не упражняюсь. Любить и не любить не в воле состоит, Но в воле то моей, что делать надлежит. Меня колеблет страсть, меня любовь терзает, Но ум мой должности своей не преступает. От огненной любви вся кровь во мне горит, Однако в мыслях то премены не творит. Сей жар мои беды стократно умножает, Он ныне на меня природу воружает. Я более себя любовника люблю, Оставший мой покой совсем уже гублю; К великодушию я только прибегаю И гордостью души то все превозмогаю. [I]Ростислав[/I] Нет мер, княжна, нет мер мученья моего. [I]Семира[/I] Мое мучение жесточе твоего. [I]Олег[/I] Когда ты истину о страсти объявляешь, Произволением ты собственным страдаешь. Оставь суровое ты мнение свое, Скончай сугубое страдание сие. Восприими, княжна, ты мой совет полезный. [I]Ростислав[/I] Коль хочешь, чтоб к твоим ногам пал твой любезный И для забвенья дел, чем он тебя смущал, Твои, дражайшая, он ноги целовал, Я пасти пред тобой в сию готов минуту… [I]Семира[/I] Ничем не умягчишь свою злодейку люту. Достойна ли я, князь, покорства такова? Напрасно тратишь ты толь нежные слова, Напрасно только дух они во мне тревожат И, множа пламень мой, мои болезни множат. [B]ЯВЛЕНИЕ III[/BОлег и Ростислав. Ростислав/I] В несчастный день я стал тобою вспламенен, От красоты твоей весь разум мой смятен! [I]Олег[/I] Мой сын, ты сей красой поранен необычно, Но малодушным быть герою неприлично. Воспомни мужества великие дела, Для коих в свет тебя природа извела, И как рука твоя в народы смерть метала, Когда с твоим мечем здесь грозна смерть летала. Не для любви рожден, рожден ты для побед. [I]Ростислав[/I] Не для, не для любви, для нестерпимых бед! Что подражаю я тебе, зрел свет недавно, Под властию твоей сражался я преславно. Не устыдишься ты, что я рожден тобой, В день брани зрели все, что ты родитель мой. Какой порок, когда герой в любови тает, Коль меч в его руке весь Север устрашает? Когда б герой умел от красоты спастись, Куда б над смертными он мог превознестись! Ужасно мужество великих душ во брани, Но всякий человек дает природе дани. Бессилен я против Семириных очей. Я вижу, государь, что я угоден ей, И помню от нее приятствы полученны, Толь радостные дни не могут быть забвенны. Я бедство всякое легко бы мог стерпеть, А сей мне горести нельзя преодолеть. Немилосердая Семира, ты не чаешь, Что ты жесточе всех тиранов мя терзаешь! А если ведаешь то точно, как терплю, О боги, для чего я так ее люблю?! [B]ЯВЛЕНИЕ IV[/BОлег, Ростислав и Витозар. Витозар (Олегу)/I] Перед глаза твои Возвед предстать желает. [I]Олег[/I] Представь его! [I]Витозар (немного отошед)[/I] Войди! Олег повелевает. [B]ЯВЛЕНИЕ V[/BОлег, Ростислав, Витозар и Возвед. Олег (Возведу)/I] Что хочешь мне сказать? [I]Возвед[/I] Народ на тя встает И на тебя в сей день с оружием пойдет, Которого в лесах премножество хранилось, Днесь войско на тебя совсем вооружилось. О учреждении там собранных полков Князь вести ждет со мной и в брань идти готов. Я первый к сей войне со князем устремлялся, Но после — твоего я гнева убоялся И предприял тебе усердие явить. [I]Олег (Витозару, указывая на Возведа)[/I] В сей час вели сего злодея ты казнить! [I]Возвед[/I] За так великую мою к тебе услугу? [I]Олег[/I] Не будешь верен мне, коль ты неверен другу. Когда б ты был мой раб, тогда б сию ты весть По должности своей мне должен был пренесть, Но князю сродник ты и жил при нем в свободе, Не ставил я тебя невольником в народе. [I]Возвед[/I] Став винен, государь, раскаянье творю И заблуждение свое я ясно зрю. [I]Олег[/I] Не заблуждение, свое бездельство видишь. Ты гнусен предо мной, коль чести ненавидишь. [I/I] Отдай его на смерть. [I]Возвед[/I] О прегорчайший час! [B]ЯВЛЕНИЕ VI[/BОлег и Ростислав. Олег/I] А ты введи сюда восставшего на нас И пленником представь! [I]Ростислав[/I] Твоей противясь власти, В неисходимые низвергся он напасти. [B]ЯВЛЕНИЕ VII[/BОлег (один)/I] Вот воздаяние за милости к нему! Ты сам причина днесь несчастью своему. Доколе гордый враг совсем не истребится, В стране сей Игорев престол не утвердится. Неблагодарный князь и дерзновенный раб, Опасен граду ты, колико ты ни слаб! Искореним врага… искореним, вещаю, А в сердце я своем уже его прощаю! Когда бы у тебя я тако был в плену, Оставил ли бы ты такую мне вину?! Надежна жизнь твоя, ты если покоришься, И смерть твоя близка, хоть мало возгордишься. [B]ЯВЛЕНИЕ VIII[/BОлег, Ростислав, Оскольд и воины. Олег/I] Ты тщетно предприял быть князем сей стране, Лишь другом быв моим, стал ты злодеем мне. Я мыслил о тебе так склонно, как о сыне, И в воздаяние вражду я вижу ныне. Все милости забыв, которы ты имел, Ты встать против меня хотел, Оскольд?.. [I]Оскольд[/I] Хотел. [I]Олег[/I] Проси прощения, пади передо мною! [I]Оскольд[/I] Коль меч мне в грудь вонзишь, паду перед тобою, Но прежде никогда! [I]Олег[/I] Днесь смерть тебе грозит. [I]Оскольд[/I] Величества души она не поразит. [I]Олег[/I] Ты тако, дерзостный, Олегу отвечаешь! Или мучения при смерти ты не чаешь? [I]Оскольд[/I] Простри к мучительству немилосердо власть, Все легче, нежели перед тобой мне пасть. Что предан я тебе, ликуя в пышном чине, Благодари моей несчастливой судьбине! С мечем пред войсками я б дал тебе ответ, И раздался бы он во весь пространный свет. [I]Олег[/I] Ты в мысли, гордый враг, свирепство мне вселяешь И щедролюбие мне в сердце утоляешь. Еще я время, князь, теперь тебе даю На размышление спасати жизнь твою. Изменником своим, преступник, ты обманут, И пленники тебя здесь жива не застанут, Когда прощения не станешь ты просить, И казни лютыя отважишься вкусить. Полки мои на брань в сей час вооружатся, Невольники мои в оковы возвратятся. [I/I] Помедли ты с ним здесь, я войски учрежу И милость или суд Оскольду покажу. Потом пойдем с тобой за град отселе прямо. [I]Оскольд[/I] О том лишь я стешо, что я теперь не тамо! [B]ЯВЛЕНИЕ IX[/BОскольд, Ростислав и воины. Ростислав/I] Всей силой тщишься ты Олега раздражить И тщетно ты, мой друг, не хочешь больше жить. Отъяты способы тебе сопротивляться, И должен части ты своей повиноваться. [I]Оскольд[/I] Я жизни своея уж больше не брегу, А пасть ни перед кем из смертных не могу. [I]Ростислав[/I] Суровости такой не требует геройство, Не мужества она — отчаяния свойство. Чтоб сделал подлость ты, совета не даю; Умеренностию спасай ты жизнь свою. Олегу, знаешь ты, свирепство необычно, — Ответствуй своему ты счастию прилично. [I]Оскольд[/I] Не робость днесь меня в отчаянье ввела, Но предприятые похвальные дела, Которы мерзкою изменою открылись. [I]Ростислав[/I] Когда ж намеренья твои не совершились, Так больше для чего в упрямстве пребывать? [I]Оскольд[/I] Покорствуй, кто рожден рабеть и унывать. Не поколеблется ничем мой дух вовеки, Не робкие богам подобны человеки. Хотя ужасною судьбиной я сражен, Не малодушие я чувствовать рожден. Природа мя на то произвела толь тверда, Чтоб показать на мне, что часть немилосерда Во всем стремлении свирепости пролить Великодушия не может утолить. Довольно ль, небеса, в гонении жестоком, Несчастный, искушен нежалостным я роком?! Всего лишен, что льстить могло на свете мне: Зрю пленником себя в родительской стране, Все то сношу, на казнь без трепета взираю И двери вечности бесстрашно отпираю. О вечность! Ты рубеж всем светским суетам, В тебе одной я зрю конец своим бедам: От нападения судьбы ожесточенной Убежище лишь ты души моей стесненной! [I]Ростислав[/I] Живи хотя уже ты для своих друзей, Для просьбы моея и для сестры своей! [I]Оскольд[/I] Коль дружбы пленника ты, князь, не презираешь, Когда честных людей и в узах почитаешь, Не трать напрасно слов к покорству мя привлечь: Не действует твоя в моем рассудке речь, Советований я ничьих уже не внемлю, Без пользы свету жить — тягчить лишь только землю! Лишився скипетра, мне свету чем служить? Я добродетель здесь хотел восстановить, Возобновить златой век радостей во граде, Лукавство выгнать вон и заключить во аде. А ныне, если бы толико подл я был, Чтоб жизнь поносную я чести предпочтил, На утесненную взирая добродетель, Бед подданных своих я б только был свидетель. Претяжко бедного, гонима сильным, зреть, Коль варварства сего нет сил преодолеть! Несноснее еще отечество зреть в стоне И видеть своего врага в своей короне! [I]Ростислав[/I] Что буду делать я?! Не внемлет ничего. Не презирай, о князь, прошенья моего! Мой друг, любезный друг, не отрицай совета, Премены счастия суть свойства здешня света. [B]ЯВЛЕНИЕ X[/BОлег, имея в руках бумагу, Оскольд и Ростислав. Олег/I] Ужели ты свое упрямство преломил? [I]Оскольд[/I] И ныне я таков, каков доныне был. [I]Олег[/I] Погибель я твою еще остановляю И щедролюбие еще тебе являю: Иль милость, или смерть не медля избери! [I]Оскольд[/I] Смерть! [I]Олег[/I] В лютости своей умри, злодей, умри! [I/I] В темницу, воины, отсель его помчите И тамо в крепкие оковы заключите. [I]Оскольд[/I] Когда я пленник твой, когда мой рок таков, Все сносно мне уже, на все идти готов. О град несчастливый! Сестра моя любезна! Простите! Жизнь моя вам стала бесполезна! [B]ЯВЛЕНИЕ XI[/BОлег и Ростислав. Ростислав/I] Хоть для меня спаси несчастного сего… [I]Олег[/I] И милости к нему не внемлю ничего. Иное думай ты, не в просьбах упражняйся И к утру в ночь сию на брань уготовляйся! В сей день воинских дел не можем мы зачать, А ежели зачнем, не можем окончать: Светило дневное уже спустилось низко, И восхождение луны на град сей близко. Но прежде, нежели мы брань начнем творить, Велю на площади Оскольда умертвить. Всем ясно объявит о мне бумага эта, Что я за смерть его не дам богам ответа. [I]Ростислав[/I] Склонися, государь, к прошенью моему!.. [I]Олег[/I] Не раздражай меня, или предай ему! Ты смел передо мной, моей противясь воле. Оставь меня, являй свое ты смельство в поле! [B]ЯВЛЕНИЕ XII[/BОлег (один)/I] Престанешь приводить Олега ты на гнев. Смерть косу вознесла, разверзся адский зев. Я милости казал тебе в своей досаде, Ступай, ищи венца и скипетра во аде! [I/I] Умри! Умреть тебе, конечно, надлежит!.. Но отчего ж теперь рука моя дрожит?! Умри!.. К чему себя всей силой принуждаю? Позорно кончить жизнь Оскольда осуждаю, Трепещет сердце, кровь, волнуяся, течет, И мысль от ярости мя к жалости влечет. Воображения терзают мя различны, И чувствуя в себе премены необычны. О правосудие! Ты душу подкрепи И разны мнения в одно совокупи! Исчезни, жалость, ты умолкни, милость, ныне, И не противьтеся Оскольдовой судьбине! Исполню то; нельзя Оскольду больше жить. [I/I] К чему отважился я руку приложить?! Оскольдова глава от тела отделится!.. Нет! Гнев хоть праведен, жестокость утолится. [I/I] Я снисходителен, ты гордостью надут… Спасенья нет тебе, хотя отсрочен суд! Нельзя того простить, кто так себя возносит И, винен будучи, прощения не просит. Когда бы пленником тиранским чьим ты стал, В упрямстве б он тебя по удам растерзал, А я своим врагам дал прежнюю свободу И быть хотел отцем плененному народу. [B]ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ ЯВЛЕНИЕ I[/BОскольд (в цепях)/I] Вот для ради чего я мужеством кипел! Кто столько горестей и в долгий век терпел?! Оковы я ношу в том доме, где родился, Где рос в величестве и царствовать учился! А ты еще на мя, о солнце! мещешь свет! И дом, сей дом на мя еще не упадет! Вот мной желанная с младенческих лет слава! Вот счастие мое, вот скипетр и держава! Что медлишь, смерть, когда противен я судьбе? О небо, вынь мой дух! Я мерзок сам себе. Но что сестры своей я здесь не обретаю? Увы! На что, на что я зреть тебя желаю?! Увижу токи слез, текущи из очей, И поколеблется дух в крепости моей. Мучительная жизнь! На что тебя имею? На жертву моему свирепому злодею, Который у меня, что было, все отняв, Стремится пременить впоследок мой и нрав. Все может рок отнять во времена дней гневных, Все отнял у меня, но кроме сил душевных. Ты, войско, ждешь меня, собравшися в лесах, Но повелитель твой в темнице и цепях… Умрет на площади!… Не медлите, разите, Спасите мой живот иль смерть мою отмстите! [B]ЯВЛЕНИЕ II[/BОскольд и Избрана. Оскольд/I] Куда несчастная пошла сестра моя? [I]Избрана[/I] Ждала, чтоб ты предстал перед глаза ея: У Ростислава то Семира испросила И в нетерпении к темнице поспешила, Чтоб Ростиславом там исполнен был приказ: Во ожидании ей днем казался час. Но се она. [B]ЯВЛЕНИЕ III[/BОскольд, Семира и Избрана. Семира/I] На тя ль в сем виде я взираю, Возлюбленный мой брат! [I]Оскольд[/I] В оковах умираю. Ты слышала, что мой конец уже приспел?.. [I]Семира[/I] А ты на мя, Перун, еще не мещешь стрел?! Земля мне пропастей еще не разверзает, И в жилах кровь моя еще не замерзает. Затьмитесь, солнечны лучи, передо мной! Всего, о рок, всего лишаюсь я тобой! Возлюбленный Оскольд!.. [I]Оскольд[/I] Уж нет того нимало, Что б нас хоть искрами надежды освещало. Без избавления наш город побежден, Ты — вечно пленница, я — к смерти осужден. [I]Семира[/I] Ты к смерти осужден?! Мой брат умрет поносно?! Я много бед несла, еще то было сносно. Не ложная о том прошла по граду весть — Ты к смерти осужден! Возможно ли то снесть?! [I]Оскольд[/I] Как счастие против меня стремится злобно, Сказал ли Ростислав о том тебе подробно? [I]Семира[/I] Через Избрану он со мною говорил И бедство мне твое смешенно объявил. От плачущих сих глаз он образ свой скрывает И больше пред меня предстати не дерзает. [I]Оскольд[/I] Известна ль ты, когда быть подлым захочу, Что смерти косу я взнесенну отврачу? Олег сулит мне жизнь оставить непременно. Но потеряю ль то, что мне неоцененно?! Желает, чтобы я прощения просил И пал к ногам его. [I]Семира[/I] Чтоб брат мой приключил Себе и мне сей стыд?! [I]Оскольд[/I] Что ж ты повелеваешь? [I]Семира[/I] Умри, коль только в том спасенье обретаешь! Кончай, любезный брат, несчастну жизнь свою! [I]Оскольд[/I] Достойну зрю себя — тебя, сестру мою. [I]Семира[/I] И в злополучии тебе лишь только равну. Имела низость я сама, но не бесславну. Как Ростиславом здесь повергся Киев трон, Я пала перед ним и испускала стон, Но не о жизни я тогда пред ним стенала: Пощады своему народу испрошала. Хоть горек был тот день, сей горше мне стократ. Навек лишаюся тебя, любезный брат! Навек лишаюся!.. О доля жизни вредной! Ты мне велела все почувствовати, бедной! Беды, колико льзя на свете их сыскать, Велела в младости все сердцу испытать! Ужели ярости твоей ужасна сила Великодушие Семиры искусила? Хоть в подлости себе спасенья не ищу, Но страх меня объял, дрожу и трепещу. Как мысли гордые вверх славы ни стремятся, Из глаз потоки слез неволею катятся. Геройских разум душ хоть и крепит меня, Но сердце вопиет ко страждущей, стеня: «Разверзлась бездна бед, а ты еще не рвешься! Иль ты без жалости с Оскольдом расстаешься? Навеки от твоих отъемлется он глаз И видишь ты его уже в последний раз!» [I]Оскольд[/I] Пускай свирепствует, как хочет, доля злобна, В великодушии Оскольду будь подобна! Отъяти мой живот покоена смерть спешит, Меня смущает то, однако не страшит. Терпяще сердце мне и в крайности послушно. Терпи и подражай ты мне великодушно! [I]Семира[/I] А больше мне тебя не зреть уже вовек! [I]Оскольд[/I] Не вечно в свете жить родится человек, Но вечно будет тот иль очень долго славен, Кто в злополучии и в счастии был равен. В сем случае яви, что ты сестра моя! [I]Семира[/I] Довольно днесь еще великодушна я. Судьба свирепство все из ада испустила, А я всей памяти еще не погубила. [I]Оскольд[/I] Гони свою тоску! Уныния беги И ради ты меня печаль превозмоги! Сей жертвы от тебя одной Оскольд желает, В надежде сей он казнь и смерть уничтожает. [I]Семира[/I] Когда я сим тебя удобна облегчить, Потщуся скорбь свою я в сердце заключить. И если слабости безвинной ненавидишь, Так мужество еще в сестре своей увидишь. [I]Оскольд[/I] Определению покорствуя небес, Смотри на смерть мою без стона и без слез, Пребудь в сей твердости, котору обещаешь! Ты казни моея жестокость уменьшаешь. Коль жалость от меня ты тщишься отвести, Спокоен от тебя иду на смерть… Прости! [I]Семира[/I] Теперь мне, ах, теперь потребно укрепляться! Но льзя ли в бодрости навек с тобой расстаться?! [I Оскольд/I] Сего к несчастию недоставало мне, Чтоб слабость при конце явил я сей стране. Случаи лютые того еще желали, Чтоб, умирающа, меня все робким звали! Хоть крови своея во мне не обесславь! Не возмущай меня и честь мою оставь! Внемли прошение! Ты мужество отъемлешь! Скрепись хотя на час!.. Ты слов моих не внемлешь! Воспомни ты теперь, воспомни, чья ты дочь! [I]Семира[/I] Закрой мои глаза скорей, о вечна ночь! [I]Оскольд[/I] Так нас прощание лишь больше огорчает, Прервем его! Твой брат богам тебя вручает. [I]Семира[/I] Постой! Не стану я, не стану я стонать. [I]Оскольд[/I] В сем слова своего не можешь ты сдержать. [B]ЯВЛЕНИЕ IV[/BСемиpa и Избрана. Семира/I] Что можно вобразить поносной смерти зляе?! По Ростислава ты беги, беги скоряе, Скажи ему, чтоб он тотчас ко мне пришел! [B]ЯВЛЕНИЕ V[/BСемира (одна)/I] Еще ли ты, мой дух, не много претерпел?! Во всех странах моя надежда окончалась. В тебе, любовь, тебе одной она осталась! О страсть, и ты тоски мне много подала. Ты, пленницу, меня вторично в плен ввела И, усугубивши всегдашнее стенанье, Ввела в отчаянье и множила желанье. За сделанное зло мне благом отплати, А страшный облак сей от града отврати! И если вы, судьбы, Оскольда поразите, Так от поносныя кончины свободите! Прежесточайшее терзанье терпит дух. Как буду я внимать пронзительный сей слух, Что брат мой принял казнь?! И, мысля то, страдаю. На тя, любовь, на тя надежду возлагаю! [B]ЯВЛЕНИЕ VI[/BСемира и Ростислав. Семира/I] Где жар твоей любви? Где к другу днесь приязнь? Оскольд выводится прияти смертну казнь, А ты к мучительству Олега допускаешь! [I]Ростислав[/I] Или ты гордости Оскольдовой не знаешь? Олега силою ко гневу он влечет, И просьбам за него уж больше места нет. Я просьбы приносил. Чего ж я тем достигнул? Лишь ярость на себя родительску подвигнул. Твой брат препятствует его щедроте сам, И способа уж нет его избавить нам. Умрет Оскольд, умрет, коль он не покорится. [I]Семира[/I] В кровь подлу кровь его ничем не претворится, А ты не приводи чрез просьбу в гнев себя: Не сей я помощи желаю от тебя. [I]Ростислав[/I] Я способа спасти его не обретаю. [I]Семира[/I] В сей крайности к твоей любови прибегаю. Хотя препятствуют случаи ныне нам, Как я тебя люблю, ты ведаешь то сам. Хотя тебе во мне суровство и казалось, Но сердце никогда мое не отменялось. Ты видишь, для чего я брак пренебрегла. И что б иное я ответствовать могла? За всю мою любовь, коль любишь без обману, Исполни ты мне то, о чем просить я стану! Вообрази себе, как тяжко умереть Тому на площади, кто в свет рожден владеть, Где он хотя и жил в пленении, в неволе, Но где его отец на славном был престоле. [I]Ростислав[/I] Благодарю богов, мне жалость не чужа. Но что мы сделаем, с тобой о нем тужа? Я знаю, смерть его нас вечно разделяет, От мысли сей мой дух совсем ослабевает, Лишаюсь в друге я и той, кого люблю, Но что я к помощи его употреблю? Не вижу способа к Оскольдову спасенью, Ни к вожделенному с тобой соединенью. Когда ж совокупить ничто не может нас, Любовь, настала ты в презлополучный час! [I]Семира[/I] Когда исполнишь ты Семирино прошенье, Так, может быть, найдешь ты сердцу облегченье. [I]Ростислав[/I] Чего желаешь ты, драгая, от меня? [I]Семира[/I] Смутив мой весь покой и сердце полоня, Коль подлинно о мне подобно воздыхаешь, Яви мне ту любовь, котору ощущаешь, И выпусти отсель Оскольда ты за град. [I]Ростислав[/I] Ты хочешь в сердце мне сей смертный влити яд?! Чем виней я тебе? Что сыщешь в оправданье, Что ты мне делаешь такое наказанье? Мою ты славу всю стараешься затьмить. На то ль, княжна, тебя, на то ль я стал любить? Отечеству мной ввек не будет озлобленья, — Никак нельзя сего исполнить повеленья. [I]Семиpa[/I] Так вся моя теперь надежда отошла! И в Ростиславе я врага себе нашла! Довольно страсть твоя к Семире изъясненна: Се мзда за сей мне жар, которым я разжжена! Ты тщишься вражество ми ну вше возвратить И за любовь мою дни вечно прекратить. Твой жар ко мне исчез, ты стал совсем превратен, А ежели мой взор еще тебе приятен И клятвы памятны, что мнимой красотой Ты будешь полонен моею лишь одной, Избрав достойною себе меня едину, Смягчи, о Ростислав, смягчи мою судьбину И покажи мне то, колико я мила, Что правильно тебе я сердце отдала И что в несчастии я счастлива тобою! Я дважды чрез тебя лишилася покою: Тобой наш пал престол, тобой, жестокий, я Взята в пленение из славы своея. Ты взор и дух ольстил и из врага стал другом, Любовником мой дух нарек тебя, супругом. Склонившие к тебе, и пуще я рвалась, Что с счастьем страсть моим несходная сплелась. Все грусти от тебя, несчастная, имею. Склонися к жалости, коль я тобой владею! Зри слезы на лице любовницы своей, Зри бледность, зри, мой князь, смущение очей, Взгляни на трепет мой! Душа моя страдает, Кровь стынет, меркнет ум, и глас ослабевает. Захочешь ли в сей день меня ты мертву зреть? Не дай, дражайший князь, Семире умереть! Почувствуй своея возлюбленной мученье! В тебе осталося одном мое спасенье. [I]Ростислав[/I] Ты рвешься, а меня еще жесточе рвешь. Не льстися, и во мне спасенья не найдешь. О горькие часы! Болезни выше силы! Прелестные глаза, на что вы мне толь милы! Умрет в сей день твой брат, и нет надежды нам. И если ты умрешь, умру с тобою сам. Лишенну мне тебя, противно все на свете. [I]Семира[/I] Предвозвестил ты смерть, жестокий, в сем ответе. Отец твой — мой тиран. Подобен будь ему! Ты — враг мне, а еще мил сердцу моему! Вы, ах, свидетели, отечески чертоги, Вины моей пред ним! Оставьте то мне, боги, Что прелютейшего мучителя люблю! Не хочет помогать, когда живот гублю! Когда ты вскинешь взор на мя, души лишенну, И мниму красоту увидишь помраченну, Заплачешь, может быть, над телом восстеня, Но плачем ты уже не возвратишь меня. [I]Ростислав[/I] За невозможное я стражду исполненье! Велишь тягчайшее творити преступленье, Против отечества мя тщишься вооружать! Ах, можешь ли меня безвинно поражать? Не медли, вымышляй, какие хочешь, казни, Я все приять готов, не чувствуя боязни. Но коей заслужил я то себе виной, Чтоб мертвою тебя мне зрети пред собой? Когда свою красу и младость погубляешь, Так ты мою любовь совсем уничтожаешь. Невинен пред тобой, Семира, я ни в чем, Не лестью вшел во град, я град сей взял мечом. Не лестью получил и сердце я желанно, — За искренность мою оно тобой мне данно. [I]Семира[/I] Коль сердца моего достоин хочешь быть, Так узы должен ты Оскольду разрешить. Не верю без того, что я тебе угодна. [I]Ростислав[/I] Я вижу, что любовь моя с твоей несходна, Я всякий час готов за честь твою умреть, А ты в бесславии меня стремишься зреть. Не будет от меня отечеству измены, Я буду защищать до гроба здешни стены. [I]Семира[/I] Коль, варвар, я тебя бессильна умягчить, Коль хочешь живота любовницу лишить, Что медлишь? Умерщвляй, повергни чувств лишенну! Пролей, мучитель, кровь, тобой воспламененну! Ни малой жалости ко мне не ощущай, Руби, вскрой грудь мою и сердце растерзай, В котором пребывал твой образ непрестанно И кое в животе ты мучил несказанно! Насыться, насладись моею днесь тоской! Вынь меч: пронзи!.. [I]Ростислав[/I] Княжна!.. [I]Семира (выхватив меч из ножен его)[/I] Зри мертву пред собой… [I]Ростислав (бросаясь к ней и став на колени)[/I] В меня сей меч вонзи, конец соделай страсти! Мне он победу дал, лишил Оскольда власти, Он кровью обагрен народа твоего, И он вина тебе несчастия всего… [I]Семира[/I] И он соделает всему конец несчастью. [I Ростислав (в самой скорости восстав с коленей и удержав руку ея.)/I] Не спорю больше я с своею лютой частью: Твой брат освобожден. [I]Семира (отдав ему меч)[/I] Мой князь, отныне я, Как брань ни кончится, по самый гроб твоя. [I]Ростислав[/I] Коль буду побежден, пойду в мрак вечной ночи, И уж меня твои не будут видеть очи. [I]Семира[/I] Спокойства моего не разрушай ты вновь! Иль мыслишь ты, снесет моя к тебе любовь Погибель верного любовника Семиры, И буду возводить на солнце очи сиры? Когда ты острый меч подымешь на себя, Представь себе тогда, как я люблю тебя, Что жизнь моя навек с твоею сопряженна И что не буду я жива, тебя лишенна. Поди, невольника из града испускай И жизнь мою в своей ты жизни сохраняй! [B]ЯВЛЕНИЕ VII[/BРостислав (один)/I] Что сделать, Ростислав, ты ныне предприемлешь? Ни рассуждения, ни мужества не внемлешь. Ты, страсти следуя, противишься ему И хочешь изменить народу своему. Отечество мое! Отечество любезно! Противу страсть тебя бунтует бесполезно. Не дам тебе, любовь, себя преодолеть. Но как возможно мне Семиру мертву зреть?! И думать страшно то, о жители небесны, К лютейшей казни мне глаза ея прелестны! О жалостная мысль! Свирепства нет во мне. Свирепства нет, злодей?! Ты — враг своей стране! Предатель, отмени ты злое обещанье! В бесчестие твое вперилося желанье. Я слышу глас небес, гремящих надо мной: «Разверзлась, Ростислав, днесь бездна под тобой. Для получения обычныя забавы Ты с самой высоты величества и славы К дну пропасти падешь. Противься красоте, Противься! Разорви, преступник, узы те, В которых стонешь ты и гибнешь преужасно!» Но тщетно вопиет мне небо велегласно. Возжженный в сердце огнь горит во всей крови. О должность, уступай ты место днесь любви! Терзай меня, любовь, когда в твоей я власти! О боги, есть ли что сильней любовной страсти?! [B]ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ ЯВЛЕНИЕ I[/BСемира и Избрана. Семира/I] Уведомись, уже ль мой брат освобожден И во врата за град уже ли провожден? Боюся, Ростислав не отменил ли слова, И, ах, в мучение не ввержена ль я снова. [B]ЯВЛЕНИЕ II[/BОскольд, Семиpa и Избрана. Оскольд/I] Я вольность получил. Благодарю богов. В сей час, Семира, я иду против врагов, Иду избавить град и киевски границы. Еще хранится дверь Оскольдовой темницы, И воины меня притворно там стрегут, Но в сей они мя час за стены проведут И скроются лица Олегова со мною. Есть тайный путь отсель, пойду дорогой тою, Сберу свои полки и приступлю к стенам. [I]Семира[/I] Восставьте, небеса, вы падшу славу нам! [I]Оскольд[/I] Для горьких слез твоих имею я свободу, Ты мне спасение и целому народу. Великой должен я твоей любови мздой; Пусть будет Ростислав супруг, Семира, твой! Хотя намеренье победой окончаю, Хоть смертию своей, тебя ему вручаю. Коль будет часть моя и в сей мне день вредна, Во воздаянье ты останешься одна, Которое могу я сделать Ростиславу, Последуй своея ты склонности уставу! [I]Семира[/I] Падением своим меня не возмущай И не такое мне спокойство предвещай! Я зрю перед собой тебя вооруженна, Отвсюду в сердце мне надежда вображенна. Я тщусь напасти все в веселье претворить, А ты старайся град Оскольду покорить. Не омрачай моих довольствий ныне боле. О небо, дай его мне видеть на престоле! [I]Оскольд[/I] Зачем сюда я шел, я то тебе сказал. [I]Семира[/I] Коль жар моей любви тебе свободу дал, Ступай отечества к преславной обороне! [I]Оскольд[/I] Ты будешь зреть меня иль мертва, иль в короне. [B]ЯВЛЕНИЕ III[/BСемиpa и Избрана. Избрана/I] Еще печали знак я зрю в твоем лице. [I]Семира[/I] Я брата своего не зрю еще в венце. Кто знает, как сей день судьбина окончает? С одной страны меня природа устрашает, С другой — тревожит дух мучительная страсть. Известно, какова моя, Избрана, часть. Лишь только счастие перед меня предстанет, Надеждой усладит и вдруг меня обманет, Пронзая темноту, как молния в ночи Скрывает от очей мгновенные лучи. В опасности Оскольд, и Ростислав подобно. Хотя они друзья, геройство в брани злобно, И могут ли спасти от всех друг друга стрел?! [I]Избрана[/I] Им будет памятно и средь воинских дел, Что ты тому сестра, любовница другому; Приложат силы все к спасенью таковому. [I]Семира[/I] Когда в ужасный час кровава брань горит, О страсти, о родстве она не говорит, Но ежели они друг другом и спасутся, Живыми в плен они друг другу не дадутся. Они сказали то, я знаю нравы их: Один, как камень, тверд в намереньях своих, Не поколеблется в том, что он предприемлет, И, кроме мужества, иного он не внемлет. Другой, хоть нежное имеет сердце он, Но в крайности умрет, пренебрежет мой стон. Там только честь одна предписывает правы. Не вспомнят обо мне среди гремящей славы! [I]Избрана[/I] Отбей печальные ты мысли от себя И жди веселия, смущенье истребя. Подай спокойствие терпящим скорби членам! Все в свете, что ни есть, подвержено пременам. Уже ты много дней несчастлива была. [I]Семира[/I] На то меня и в свет судьба произвела, Живот мой так, как цепь, из многих бед составлен И, может быть, от них не будет ввек избавлен: Благополучие, в котором я росла, Которое, как прах, судьбина разнесла, Когда в моем уме себе воображает, Бесчисленны мои напасти умножает. [B]ЯВЛЕНИЕ IV[/BОлег, Семиpa и Избрана. Олег/I] Твой брат и с стражею из града убежал, Он войско на меня не тщетно воружал, Но тщетно, может быть, со мною он сразится: Разгневанный Олег уж больше не смягчится. Твои то промыслы, что он отсель ушел, Но я не вижу в них твоих злодейских дел: Из той и ты, как он, родилася утробы, И к брату своему иметь не тщишься злобы. Хвалю еще тебя за дело таково. Лишь только знать хочу, кто выпустил его. Кого дарами ты, Семира, ослепила? [I]Семира[/I] Свое богатство я тобою погубила И не могу дарить. Что ж ты вещаешь мне О брате, я того не зрела и во сне. [I]Олег[/I] Скажи мне истину и не ответствуй ложно. [I]Семира[/I] О чем не ведаю, того сказать не можно. [I]Олег[/I] Упрямствуя, меня в жар гнева не введи И строгости мои, княжна, предупреди! По исполнении злодея крыть порочно И сожалеть о нем бесчестно и беспрочно. Когда ж не смыслишь ты о чести рассуждать, Так я тебе могу и наставленье дать. Что честно или нет, я это разумею, А научить тебя я способы имею. [I]Семира[/I] Ты начал мне грозить! Или забыл ты то, Кто я и что меня не устрашит ничто? Когда мой брат спасен и войско наше в поле, Не ужасаюся твоей я власти боле. Ты хочешь научить меня о чести знать?! Старайся у меня ты лучше перенять! Не думай, что она со счастием спряженна И что противностьми быть может пораженна. Во злополучии никто хоть нам не льстит, Но добродетели, и молча, всякий чтит. Не мнишь ли, что наш пол к геройству неспособен И духу мужеску дух женский не подобен, Что устремляешься мя к трепету привлечь? Нет робости во мне, твоя бессильна речь. [I]Олег[/I] Ты нудишь на себя Олега озлобляться. Льзя ль, боги, больше мне от гнева утоляться?! Не сих от пленницы Олег ответов ждал, Я прежде бытия Семиры побеждал, И у тебя мне жить учиться неприлично. Не тако пленникам ответствовать обычно. Не вспоминаючи о милости моей, На что надеешься ты в дерзости своей, И смельство таково далось тебе отколе, Подобно, как бы ты сидела на престоле? Не родом ты своим почтенна здесь, но мной. Лишь руку снять с тебя, ты будешь прах земной. [I]Семира[/I] Хотя мне счастием судьбина тщетно льстила, Не прахом мя земным природа в свет пустила. Я — княжеская дочь, то ведает весь свет. Мне в милостях твоих нимало чести нет. [I]Олег[/I] И милости мои уже позабываешь? [I]Семира[/I] Коль ими ты меня почтенну быти чаешь, Не помню больше их. [I]Олег[/I] Не помню их и я, Но помню то, что ты — невольница моя. Неблагодарная! Во мне отца ты зрела, А ныне я — твой враг, коль ты того хотела. Распространяйся, гнев, по сердцу моему, Не покажусь тобой тираном никому: Ты праведен во мне! А ты уже здесь будешь В ином почтеньи жить и гордость позабудешь. [I]Семира[/I] Пошли мне, небо, смерть, лишь брат бы победил И град отеческий от ига свободил. [B]ЯВЛЕНИЕ V[/BОлег, Ростислав и Семира. Олег/I] Теперь рассмотришь ты, теперь рассмотришь ясно, Что ты о ней вздыхал и мучился напрасно. Как ты ее мнил быть, она не такова, Открыта злоба в ней чрез дерзкие слова. [I]Семира[/I] Я вижу то, что мне твой гнев приготовляет: Немилосерду казнь мне образ твой являет, Но, сколько я робка, ты будешь это зреть. Я — смертна; все равно, когда ни умереть. Тиранствуй, ежели душа твоя в то вникла! Не страшны муки мне, я к ним уже привыкла. Знай, волею моей избавился мой брат, Но знать не будешь ты, кем выпущен за град! Хоть сердце извлечи из тела можно злобно, Но вырвать тайны сей из сердца не удобно. [I]Ростислав[/I] Коль ты отважилась свою вину сказать, На что уже тебе злодея укрывать? [I]Олег[/I] Не скроешь. Воины! [I/IРостислав/I] Что делать начинаешь? [I]Олег[/I] Сию противницу ты тщетно защищаешь! [I]Ростислав[/I] Под образом ея свою я душу зрю, В несносном пламени Семирой я горю: Мой полон ею ум, живу на свете ею, Гнушаюсь без нея и жизнию своею. Ея и в славе я невольник красоты. Терзаючи ее, меня терзаешь ты. Она угрозы все внимает без боязни. Готовя казни ей, ты мне готовишь казни. Не можешь, государь, свирепства ей явить, Которым бы не мог ты сына уразить. Быть счастливы хотя надежды мы лишенны, Но наши с ней сердца навек соединенны. [I]Олег[/I] Я все прощаю ей и ярость укрочу, Когда то сведаю, что ведать я хочу. [I]Семира[/I] Не льстися тем, а я прощенья не желаю. [I]Олег (Семире)[/I] Под стражу!.. [I]Ростислав[/I] Я сыскать злодея обещаю, Лишь только укроти намеренье свое! [I]Семира[/I] Опомнись, Ростислав! [I]Олег[/I] Прощение твое, Хотя Семирино лице ему любезно, Во обстоятельствах опасных бесполезно. На что, любезный сын, мы тщимся побеждать, Когда предателям мы станем угождать. [I]Ростислав[/I] Кого ты ищешь, сей предатель пред тобою. [I Олег/I] О гневные судьбы! [I]Семира[/I] Что сделал ты с собою! [I]Олег[/I] Чего достоин ты? [I]Ростислав[/I] С мученьем умереть. [I]Олег[/I] Восстани! То, что рек, ты должен претерпеть. [I]Семира[/I] Он — твой любезный сын, не будь свиреп ты сыну, Всему причина я, меня казни едину! Казни меня! Когда творити то возмнишь, Лютейшую ему ты муку учинишь. Он надобен тебе, он надобен народу. Мою возьми ты жизнь, коль отнял ты свободу! Будь милостив и мне, и сыну, и себе! [I]Ростислав (Семире)[/I] Коль честию своей я жертвовал тебе, Охотно за тебя я жизнь мою теряю: Одним несчастием другое умеряю. Смотри, в какие ты меня беды ввела! Затьмила все мои похвальные дела! [I/I] Карай меня, карай, карай меня скоряе! На свете пребывать мне всех мучений зляе. Грызенье совести, раскаяние, стыд, Любовь к отечеству, твой гнев и грозный вид По всей моей крови яд смертный простирают, Колеблют весь мой ум и сердце раздирают. [I/I] Почто твоею стал красою я прельщен?! [I]Семира[/I] Почто и мой дух стал тобою возмущен?! [I]Олег[/I] Единым, боги, мя вы сыном утешали, Различными его дарами украшали, Во младости своей он тьмой великих дел Желание мое далеко превзошел, Он взнесся, сколько мог герой когда взнестися, От имени его весь Север стал трястися, Но, — о плачевный день! — то все переменя, Героя, сына, все ты отнял у меня! [I]Ростислав[/I] Без обличения я стражду нестерпимо, И имя днесь твое уже во мне не зримо. С горячностью твое почтенье погубя, Уже стыжусь теперь и зрети на тебя. Не сына шлешь на смерть — преступника, злодея! Суди и осуждай, щедроты не имея! Я — прежний Ростислав, низвергшийся в беду, Лишь тем, что к смерти я без робости иду. [I]Олег[/I] Отдай свой меч. Поди отсель во мглу темницы! [I]Ростислав (отдавая меч Олегу, который меч его отдает потом воинам)[/I] Се меч, расширивший отечества границы, Поящий кровию стран Киевых пески. [I]Семира[/I] Сей лютой и тогда не знала я тоски! [I]Олег[/I] Поди! Сейчас тебе последний час на свете, И смелость при конце яви еще ты в цвете! Коль правосудие тебя винит теперь, Неукротима смерть, отверста гроба дверь. Умри и заплати преступок тяжкий кровью! [I]Семира[/I] Увы! [I]Ростислав[/I] Но сниду ль в гроб с родительской любовью? Не вображаючи моих жестоких вин, Скажи, родитель мой, что я еще твой сын! [I]Олег[/I] Как сердце днесь мое тобой ни раздраженно, То к вечной горести не будет мной забвенно, Ты — сын, но уж не тот, который прежде был, Хотя тебя люблю, как прежде я любил. Поди!.. Впоследние теперь тебя объемлю. [I]Ростислав[/I] Сокрой с родительской любовью прах мой в землю! (Семире.) А ты, мучительный, печальный вид очам, Не сетуй, что злой рок сопротивлялся нам, И, помня то, что я любил тебя не ложно, Не плачь о том, чего переменить не можно! [B]ЯВЛЕНИЕ VI[/B] Олег, Семиpa и Избрана. [I]Семира (в самое то время, в которое Ростислав отходит, пред Олегом становится на колени)[/I] Зри гордости теперь Семириной конец! Любовник мой — герой, Олег — ему отец, Им град сей дан тебе, им я живу в неволе, Им Игорь царствует на пышном здесь престоле. Умерь, умерь свой гнев, свирепства не кажи И правосудие на милость преложи! Когда б нас боги так наказывати стали, В коликие вины пред ними мы впадали, Куда бы убежал от грома смертных род? В лесах ли б скрылся он, в горах иль в бездне вод? Последуй им и будь толь щедр, коль правосуден! Отцу ли к милости для сына зришь путь труден? Будь правый судия, но будь и человек! Представь себе, ты чей отьемлешь ныне век! Кого даешь на смерть?! Сей смерти я достойна, И мною толь твоя днесь участь беспокойна. Когда бы Ростислав очей моих не знал, По сей бы день еще невинен пребывал. От них отъемли свет! Прости любезна сына! Прости, о государь! Вины сей я причина. [I]Олег (ее подымая)[/I] Мое несчастие причиною тому. Невинна в этом ты, что ты мила ему И брата своего от смерти избавляла, Ты должности своей уставы тем являла. Коль мужественна ты, сноси и ты, как я. Я жалость чувствую не меньше твоея. [I]Семира[/I] Коль сердце на суде от жалости не тает, Так суетно она и в сердце обитает. Без заблуждения никто не проживет. Мы — смертны. Совершенств ни в ком из смертных нет. В суде, против бездельств имея сердце твердо, Взирай на слабости людские милосердно! Подвигнися хотя потоком слез моих, Тоской, стенанием и тьмой мучений сих, Которых груда мной, несчастной, обладает. [I]Олег[/I] Зрит небо, что Олег равно тебе страдает; Но если не хочу пристрастия носить, Могу ль простить его?.. Престань о нем просить! Нам всем троим сей день стенания причина. [I Семира/I] Смягчися, государь! [I]Олег[/I] Пришла его кончина. [B]ЯВЛЕНИЕ VII[/BСемира и Избрана. Семира/I] О преужасный день! Ко смерти ль прибегу?! Отрады в животе сыскати не могу! Кого, Семира, ты, кого ты днесь теряешь?! Мой князь, ты мной, ты мной, несчастный, умираешь; Свое геройское ты имя превознес, И слава дел твоих гремела до небес, Но взор очей моих всего тебя лишает И славные дела с бесславными мешает! О бедственны часы! О гневны небеса! Дни младости моей! Зловредная краса! Кого я, бедная, свирепствуя, терзаю! Кому?.. Любовнику дверь гроба отверзаю! [I]Избрана[/I] Нет помощи ему, хоть страждешь ты, любя. Не вображай себе, как он любил тебя. [I]Семира[/I] Ты мнишь, что может быть, чтоб я когда забыла, Как он меня любил, как я его любила, Иль долго б без него могла я жить стеня! Нельзя не вображать!.. Не унимай меня! Страдай, моя душа, коль так определенно! На то ль, о сердце, ты любовью воспаленно?! [B]ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ ЯВЛЕНИЕ I[/BСемира и Избрана. Избрана/I] Олеговы полки пошли из градских врат, И брат твой из лесов идет под самый град. Глас громких труб, шумя, повсюду раздается: В сей час меж войсками сражение начнется. [I]Семира[/I] Еще ли князь мой жив? Увижу ль я его? [I]Избрана[/I] О Ростиславе я не знаю ничего. [I]Семира[/I] Стесненная душа, покинь ты томно тело! Последнее мое днесь счастье улетело, И жизни моея одна осталась тень. Немилосердный рок! Презлополучный день! [I]Избрана[/I] Твой князь к тебе идет. [B]ЯВЛЕНИЕ II[/BСемира, Ростислав и Избрана. Семира/I] Ты жив! Тебя ль я вижу?! [I]Ростислав[/I] Но, ах, уже минут оставших ненавижу И только для того могу на свет глядеть, Что, видя свет, могу тебя на свете зреть. Коль брань сию Олег несчастно окончает И брат твой славою свободу увенчает, Я буду бедности людей своих виной. О небо! Я один виновен пред тобой, Прославь Олегову еще победой старость, На мне сверши ты казнь и праведную ярость! [I]Семира[/I] Ты смерть поносную предпочитаешь мне? [I]Ростислав[/I] В жестокой не хочу остаться я вине. Тот, в ком нет совести, в злодействии спокоен, А я на смерть готов, коль жизни недостоин. [I]Семира[/I] Дух братним мужеством я лыцуся утешать, А ты стараешься надежду разрушать, И, мною толь любим, грозишь меня оставить. Когда Оскольда ты от смерти мог избавить, Избави и меня! Не отврати сих дней, В которы быть хочу супругою твоей! И если славою Оскольд войну скончает, Пускай и наше он веселье увенчает. [I]Ростислав[/I] Прошли драгие дни веселья моего, Я радостей лишен до гроба своего. Не принуждай меня на свете ты остаться И, срамно живучи, бесчестием терзаться. Хоть принуждением меня ты днесь тягчишь, Но малодушие уж мне не приключишь, А если в вечный мрак последуешь за мною, Сразишь мя жалостно вторичною виною, И будет тень моя, из темной глубины На небо вопия, твои гласить вины: Что ты бесчестию мя страстью покорила, Что славу ты мою в бесславье претворила И, честь мою совсем в бесчестье пременя, Взяла свирепо жизнь два раза у меня. [I]Семира[/I] На что мне в свете жить, коль в нем тебя не будет? Иль мыслишь ты, тебя Семира позабудет? Коль намеряешься ты сам себя убить, Жестокий, для чего ты стал меня любить? [I]Ростислав[/I] Чтоб раздражить отца и преступить уставы, Предать отечество, лишиться вечной славы И, оставляючи себе в потомство срам, В презрении умреть к твоим одним слезам. [I]Семира[/I] Любовь ко мне тебя преступком отягчила. Не спорю, я тебе все бедства приключила. Когда ж ты для меня в толики впал беды, Сними с напастей сих желанные плоды! Ты славу возвратишь, ты только расцветаешь. Воспомни, Ростислав, что ты Семирой таешь! [I]Ростислав[/I] Кто добродетелен и стал преступник прав, Во беззаконьи тот не чувствует забав, Не услаждается ничем на свете боле. Последовав твоей несправедливой воле, Я честен, но в делах злодейских утоплен, Злодей, хоть к честному поступку я рожден, Любим к несчастию, гоним отцом достойно И не могу еще и умереть спокойно! [B]ЯВЛЕНИЕ III[/BТе же и воин с Ростиславовым мечом. Воин/I] Народ, о государь, твой меч тебе дает, И войско к своему тебя спасенью ждет. Не медли и ступай, Оскольд уже во граде, Мы гибнем все теперь, родитель твой в осаде. Спаси его и нас! [I]Ростислав (отходя)[/I] Или погибну сам. [I]Семира[/I] Когда придет конец толь горестным часам?! [B]ЯВЛЕНИЕ IV[/BСемира и Избрана. Семира/I] Пойдем, пойдем отсель мы в вышние чертоги И будем зрети то, чем мя накажут боги… Поди одна! Моих к тому не станет сил. Час брани мысль мою престранно разделил. Поди и принеси отравы в смертну рану. Кого, увы, из них оплакивать я стану?! [B]ЯВЛЕНИЕ V[/BСемира (одна)/I] Нежалостливый рок с обеих стран шумит, С обеих стран на мя ужасный гром гремит. Где скроюсь, бедная?! Несчастливой Семире Убежища не знать во всем пространном мире. Кому теперь желать успеха я должна?! С одним я жаркою любовью спряжена, С другим произвела мя в свет одна утроба: Обоим я мила, они мне милы оба. В сей грозный час им век с победою сплетен, И тот из них умрет, кто будет побежден. Так можно ли на чем желание уставить, Иль праведной тоски хоть малу часть убавить? Что стражду я теперь в мученьях таковых, Вы винны в том, ах, вы, заразы глаз моих. К погибели моей природой вы мне данны, Герою в младости на бедства несказанны, А брат мой днесь от уз хоть вами и спасен, Но страшный облак сей еще не пренесен, Который крыл его: он душу угнетает И над главой еще Оскольдовой летает. Подайте, небеса, с победою ему Покой его сестре и городу сему! Пошлите к нам опять драгие дни свободы И, миром согласив противные народы, Позвольте царствовать Оскольду в сей стране И Ростиславовой супругой быти мне! О суетная мысль! На что меня прельщаешь? Ты, томно сердце, мне иное предвещаешь, И знаков нет тому, чего желаю я. Прямого счастия лишенна часть моя. Терпеть различные напасти я рожденна И, чтоб умножить их, любити осужденна. Но се во граде я смешенный слышу глас И слышу звук мечей. Пришел мой лютый час. Стон ближится, и шум победа умножает. Кого остр меч из вас, о князи, поражает! [B]ЯВЛЕНИЕ VI[/BСемира и Избрана. Семиpa/I] Скажи, что сделалось?! Еще ли брат мой здрав, Восходит ли на трон? И жив ли Ростислав? [I]Избрана[/I] О жизни их сказать нимало я не знаю, Вторичный только плен войск наших вспоминаю. [I]Семира[/I] Когда не вижу я конца народных бед, Так брата моего, конечно, больше нет? [I]Избрана[/I] Во многолюдстве я его не узнавала И только видела, что наша сила пала. [B]ЯВЛЕНИЕ VII[/BСемиpa, Избрана и Витозар. Семира/I] Оскольд опять пленен? Но, ах, уж нет его! Не буду больше зреть я брата своего! [I]Витозар[/I] Он жив еще… [I]Семира[/I] Он жив? И хочет жить в неволе? [I]Витозар[/I] Недолго будет он то чувствовати боле, Уже мечем пронзен… [I]Семира[/I] Жестокий Ростислав, Возможешь ли ты быть передо мною прав?! [I]Витозар[/I] Не обвиняй его, не мни о нем ты злобно И выслушай, княжна, печальну весть подробно. [I]Семира[/I] О пагубная весть! О мой смущенный дух! [I/I] Пронзай сей вестию, пронзай Семирин слух! [I]Витозар[/I] Твой князь сии слова в мои уста влагает, Он сам тебе открыть сие изнемогает. Разбив своих врагов и простирая гнев, Оскольд вломился в град, как раздраженный лев. Уж наше воинство почти плененно зрилось, Но Ростислав пришел, и счастье претворилось. Мы взяли верх, Оскольд стал скоро покорен И, сверженный с коня, был паче разъярен, Метался и рубил, но, близко плен свой видя, Свой меч вонзил в себя, живот возненавидя. Умрет, но столько он еще имеет сил, Что мог прийти к тебе. [I]Семира[/I] Рок тако брань свершил! Се час желанного веселья и покою?! Навеки расстаюсь, Оскольд, уже с тобою! [B]ЯВЛЕНИЕ VIII[/BТе ж и Ростислав. Семира/I] Ты славен стал опять, прошла твоя напасть. Не пременяется моя едина часть. [I]Ростислав[/I] Когда страдаешь ты, и я тогда страдаю И скорбию своей тогда не обладаю. Люблю тебя сто раз я больше живота. Твоя, княжна, меня пленивша красота Твоими горестьми мя равно огорчает. [I]Семира[/I] Какие мне беды судьбина приключает! Мой князь, дражайший князь, престань о мне жалеть! Дай праху моему без слез твоих истлеть! [I]Ростислав[/I] Какие то слова?! Что слышу я, драгая?! Ты грудь мою теснишь, весь ум рассеевая. Преодолей себя, сноси тоску, сноси, Сноси, дражайшая, и жизнь мою спаси! Умерь излишество мучения сердечна! Ты гонишь в гроб меня, не будь бесчеловечна! [B]ЯВЛЕНИЕ ПОСЛЕДНЕЕ[/BОлег, Ростислав, Семира, Оскольд, которого ведут два из его воинов, Витозар, Избрана и Олеговы воины. Семиpa/I] Прежалостнейший вид! Смертельный сердцу яд! Несчастная сестра! Возлюбленный мой брат! [I Оскольд/I] Не возвратишь меня ни плачем, ни тоскою. Спокойся ты, а мне отверста дверь к покою. Не плачь и ободрись! [I]Семира[/I] Могу ль не плакать я?! [I]Оскольд (Олегу)[/I] Тебе дала, Олег, победу часть твоя, А мне моя судьба отверзла двери гроба, Должна прекращена теперь быть наша злоба. Будь к пленным милостив, отдай свободу им И храбрый сей народ соедини с своим! Ручаюся за них! Верь мне и будь в надежде, Что будут так служить, как мне служили прежде. Щедрота к пленникам есть выше всех побед, И милосердия ничто не превзойдет. Пленяет и тиран, когда судьбе угодно, А милостивым быть герою только сродно. Хотя сей горький час, что зрюся я в плену, И что зрю свет еще, стоная, и кляну, Но если мне не быть, прося, отриновенным, Я сей поставлю час часом благословенным. Исполни, победив, прошение мое! [I]Олег[/I] Исполнится, Оскольд, желание твое. Когда б и в животе твоем Олег был волен, Хотя б, не царствуя, ты не был им доволен, Я все бы способы к тому употребил. Как много гнал тебя, так много я любил. Достоин в гордости ты был жестокой казни, А днесь достоин ты всея моей приязни. Но поздно в жалости гоненья преложить. [I]Оскольд[/I] Я больше не могу и не желаю жить, Доволен, что народ не в узах оставляю, Что честь мою и их от ига избавляю. [I/I] Ее вручаю я, любезный друг, тебе. Ты ей желаешь благ, колико сам себе. Венчайте жар сердец, живите неразлучно В согласии, в любви и ввек благополучно. Забудьте горести, которые прошли, И веселитеся! Вы счастие нашли. Стенаньем радости своей не разрушайте И только иногда меня воспоминайте. [I]Ростислав[/I] Когда ты смертию отъемлешься у нас, Я радости своей не чувствую в сей час. Коликим горестям подвластны человеки?! Прости, любезный друг, прости, мой друг, навеки! [I]Оскольд (Семире)[/I] А ты, сестра моя, не плачь, не плачь о мне, Но защищай людей в родительской стране, Которы с таковой нам верностью служили И кровь свою за нас со всей охотой лили! Предстательствуй за них!.. Мой дух отходит прочь, И тьмит в очах моих луч солнца вечна ночь. Прости! [I]Семира[/I] О боги! [I]Оскольд[/I] Ах!.. не рвись!.. [I]Оскольд умирает и сносится. Семира[/I] Увы, лишилась, Лишилась брата я, и часть его свершилась! О мой любезный брат, оставил ты меня, И тщетно вопию, терзаясь и стеня, Стенанья моего ты более не внемлешь, В тоске моей уже участья не приемлешь! Рок, чью ты ныне жизнь свирепо пересек?! Прерви, плачевный день, и мой несчастный век! [I/IРостислав[/I] Дражайшая княжна! [I]Семира[/I] Вся кровь во мне хладеет. [I]Олег (Семире)[/I] Великодушие тобой да овладеет! [I]Ростислав[/I] Сим жалким зрелищем смущен смертельно я: О небо, утоли тоску и скорбь ея, Скончай печальны дни, в которы мы терпели, И сделай, чтоб сердца в любви без слез кипели!
Три побоища
Алексей Константинович Толстой
1 Ярились под Киевом волны Днепра, За тучами тучи летели, Гроза бушевала всю ночь до утра — Княгиня вскочила с постели.2 Вскочила княгиня в испуге от сна, Волос не заплетши, умылась, Пришла к Изяславу, от страха бледна: «Мне, княже, недоброе снилось!3 Мне снилось: от берега норской земли, Где плещут варяжские волны, На саксов готовятся плыть корабли, Варяжскими гриднями полны.4 То сват наш Гаральд собирается плыть — Храни его Бог от напасти. Мне виделось: воронов черная нить Уселася с криком на снасти.5 И бабища будто на камне сидит, Считает суда и смеется: «Плывите, плывите! — она говорит. — Домой ни одно не вернется!6 Гаральда-варяга в Британии ждет Саксонец-Гаральд, его тезка; Червонного меду он вам поднесет И спать вас уложит он жестко!»7 И дале мне снилось: у берега там, У норской у пристани главной, Сидит, волоса раскидав по плечам, Золовка сидит Ярославна.8 Глядит, как уходят в туман паруса С Гаральдовой силою ратной, И плачет, и рвет на себе волоса, И кличет Гаральда обратно…9 Проснулася я — и доселе вдали Всё карканье воронов внемлю; Прошу тебя, княже, скорее пошли Проведать в ту норскую землю!»10 И только княгиня домолвила речь, Невестка их, Гида, вбежала; Жемчужная бармица падает с плеч, Забыла надеть покрывало.11 «Князь-батюшка-деверь, испугана я, Когда бы беды не случилось! Княгиня-невестушка, лебедь моя, Мне ночесь недоброе снилось!12 Мне снилось: от берега франкской земли, Где плещут нормандские волны, На саксов готовятся плыть корабли, Нормандии рыцарей полны.13 То князь их Вильгельм собирается плыть, Я будто слова его внемлю, — Он хочет отца моего погубить, Присвоить себе его землю!14 И бабища злая бодрит его рать, И молвит: — Я воронов стаю Прикликаю саксов заутра клевать, И ветру я вам намахаю!»15 И пологом стала махать на суда, На каждом ветрило надулось, И двинулась всех кораблей череда — И тут я в испуге проснулась…»16 И только лишь Гида домолвила речь, Бежит, запыхаяся, гридин: «Бери, государь, поскорее свой меч, Нам ворог под Киевом виден!17 На вышке я там, за рекою, стоял, Стоял на слуху я, на страже, Я многие тысячи их насчитал — То половцы близятся, княже!»18 На бой Изяслав созывает сынов, Он братьев скликает на сечу, Он трубит к дружине, ему не до снов — Он к половцам едет навстречу…19 По синему морю клубится туман, Всю даль облака застилают, Из разных слетаются вороны стран, Друг друга, кружась, вопрошают:20 «Откуда летишь ты? Поведай-ка нам!» — «Лечу я от города Йорка! На битву обоих Гаральдов я там Смотрел из поднебесья зорко:21 Был целою выше варяг головой, Чернела как туча кольчуга, Свистел его в саксах топор боевой, Как в листьях осенняя вьюга;22 Копнами валил он тела на тела, Кровь до моря с поя струилась, Пока, провизжав, не примчалась стрела И в горло ему не вонзилась.23 Упал он, почуя предсмертную тьму, Упал он, как пьяный на брашно; Хотел я спуститься на темя ему, Но очи глядели так страшно!24 И долго над местом кружился я тем, И поздней дождался я ночи, И сел я варягу Гаральду на шлем И выклевал грозные очи!»25 По синему морю клубится туман, Слетается воронов боле: «Откуда летишь ты?» — «Я, кровию пьян, Лечу от Гастингского поля!26 Не стало у саксов вчера короля, Лежит меж своих он, убитый, Пирует норманн, его землю деля, И мы пировали там сыто.27 Победно от Йорка шла сакская рать, Теперь они смирны и тихи, И труп их Гаральда не могут сыскать Меж трупов бродящие мнихи;28 Но сметил я место, где наземь он пал И, битва когда отшумела, И месяц как щит над побоищем встал, Я сел на Гаральдово тело.29 Нелвижные были черты хороши, Нахмурены гордые брови, Любуясь на них, я до жадной души Напился Гаральдовой крови!»30 По синему морю клубится туман, Всю даль облака застилают, Из разных слетаются вороны стран, Друг друга, кружась, вопрошают:31 «Откуда летишь ты?» — «Из русской земли! Я был на пиру в Заднепровье; Там все Изяслава полки полегли, Всё поле упитано кровью.32 С рассветом на половцев князь Изяслав Там выехал, грозен и злобен, Свой меч двоеручный высоко подъяв, Святому Георгью подобен;33 Но к ночи, руками за гриву держась, Конем увлекаемый с бою, Уж по полю мчался израненный князь, С закинутой навзничь главою;34 И, каркая, долго летел я над ним И ждал, чтоб он наземь свалился, Но был он, должно быть, судьбою храним Иль богу, скача, помолился;35 Упал лишь над самым Днепром он с коня, В ладью рыбаки его взяли, А я полетел, неудачу кляня, Туда, где другие лежали!»36 Поют во Софийском соборе попы, По князе идет панихида, Рыдает княгиня средь плача толпы, Рыдает Гаральдовна Гида,37 И с ними другого Гаральда вдова Рыдает, стеня, Ярославна, Рыдает: «О, горе! зачем я жива, Коль сгинул Гаральд мой державный!»38 И Гида рыдает: «О, горе! убит Отец мой, норманном сраженный! В плену его веси, и взяты на щит Саксонские девы и жены!»39 Княгиня рыдает: «О князь Изяслав! В неравном посечен ты споре! Победы обычной в бою не стяжав, Погиб ты, о, горе, о, горе!»40 Печерские иноки, выстроясь в ряд, Протяжно поют: «Аллилуйя!» А братья княжие друг друга корят, И жадные вороны с кровель глядят, Усобицу близкую чуя…
Старые песни, старые сказки
Аполлон Григорьев
Посвящены С-е Г-е К. 1 Книга старинная, книга забытая, Ты ли попалась мне вновь — Глупая книга, слезами облитая, В годы, когда, для любви не закрытая, Душа понимала любовь! С страниц пожелтелых, местами разорванных, Что это веет опять? Запах цветов ли, безвременно сорванных, Звуки ли струн, в исступлении порванных, Святой ли любви благодать? Что бы то ни было,— книга забытая, О, не буди, не тревожь Муки заснувшие, раны закрытые… Прочь твои пятна, годами не смытые, И прочь твоя сладкая ложь! Ждешь ли ты слез? Ожидания тщетные!— Ты на страницах своих Слез сохранила следы неисчетные; Были то первые слезы, заветные, Да что ж было проку от их? В годы ли детства с моления шепотом, Ночью бессонной потом, Лились те слезы с рыданьем и ропотом,— Что мне за дело? Изведан я опытом, С надеждой давно незнаком. Знать я на суд тебя, книга лукавая, Перед рассудком готов — Ты содрогнешься пред ним как неправая: Ты облила своей сладкой отравою Ряд даром прожитых годов… 2 В час томительного бденья, В час бессонного страданья О тебе мои моленья, О тебе мои стенанья. И тебя, мой ангел света, Озарить молю я снова Бедный путь — лучом привета, Звуком ласкового слова. Но на зов мой безответна — Тишина и тьма ночная… Безраздельна, беспредметна Грусть бесплодная, больная! Или то, что пережито, Как мертвец, к стенаньям глухо, Как эдем, навек закрыто Для отверженного духа? Отчего же сердце просит Всё любви, не уставая, И упорно память носит Дней утраченного рая? Отчего в часы томленья, В ночь бессонную страданья О тебе мои моленья, О тебе мои стенанья? 3 Бывают дни… В усталой и разбитой Душе моей огонь, под пеплом скрытый, Надежд, желаний вспыхнет… Снова, снова Больная грудь высоко подыматься, И трепетать, и чувствовать готова, И льются слезы… С ними жаль расстаться, Так хороши и сладки эти слезы, Так верится в несбыточные грезы. Одной тебе, мой ангел, слезы эти, Одной тебе… О, верь, ничто на свете Не выжмет слез из глаз моих иное… Пускай любви, пускай я воли жажду, В спокойствие закован ледяное, Внутри себя я радуюсь и стражду, Но образ твой с очами голубыми Встречаю я рыданьями глухими. 4 То летняя ночь, июньская ночь то была, Когда они оба под старыми липами вместе бродили — Казенная спутница страсти, по небу плыла Луна неизбежная… Тихо листы говорили — Всё было как следует, так, как ведется всегда, Они только оба о вздоре болтали тогда. Две тени большие, две тени по старой стене За ними бежали и тесно друг с другом сливались. И эти две тени большие — молчали оне, Но, видно, затем, что давно уж друг другу сказались; И чуть ли две тени большие в таинственный миг Не счастливей были, умней чуть ли не были их. Был вечер тяжелый и душный… и вьюга в окно Стучала печально… в гостиной свеча нагорела — Всё было так скучно, всё было так кстати темно — Лицо ее ярким румянцем болезни алело; Он был, как всегда, и насмешлив, и холодно зол, Зевая, взял шляпу, зевая, с обычным поклоном ушел. И только… Он ей не сказал на разлуку прости, Комедией глупой не стал добиваться признанья, И память неконченной драмы унес он в груди… Он право хотел сохранить на хулу и роптанье — И долго, и глупо он тешился праздной хулой, Пока над ним тешился лучше и проще другой. 5 Есть старая песня, печальная песня одна, И под сводом небесным давно раздается она. И глупая старая песня — она надоела давно, В той песне печальной поется всегда про одно. Про то, как любили друг друга — человек и жена, Про то, как покорно ему предавалась она. Как часто дышала она тяжело-горячо, Головою склоняяся тихо к нему на плечо. И как божий мир им широк представлялся вдвоем, И как трудно им было расстаться потом. Как ему говорили: «Пускай тебя любит она — Вы не пара друг другу», а ей: «Ты чужая жена!» И как умирал он вдали изнурен, одинок, А она изнывала, как сорванный с корня цветок. Ту глупую песню я знаю давно наизусть, Но — услышу ее — на душе безысходная грусть. Та песня — всё к тем же несется она небесам, Под которыми весело-любо свистать соловьям, Под которыми слышен страстный шепот листов И к которым восходят испаренья цветов. И доколе та песня под сводом звучит голубым, Благородной душе не склониться во прахе пред ним. Но, высоко поднявши чело, на вражду, на борьбу, Видно, звать ей надменно всегда лиходейку-судьбу. 6 Старинные, мучительные сны! Как стук сверчка иль визг пилы железной, Как дребезжанье порванной струны, Как плач и вой о мертвом бесполезный, Мне тягостны мучительные сны. Зачем они так дерзко неотвязны, Как ночи финские с их гнойной белизной,— Зачем они терзают грудь тоской? Зачем безумны, мутны и бессвязны, Лишь прожитым одним они полны — Те старые, болезненные сны? И от души чего теперь им надо? Им — совести бичам и выходцам из ада, Со дна души подъявшимся змеям? Иль больше нечего сосать им жадно там? Иль жив доселе коршун Прометея, Не разрешен с Зевесом старый спор, И человек, рассеять дым не смея, Привык лишь проклинать свой страшный приговор? Или за миром призрачных явлений, Нам тщетно суждено, бесплодно жизнь губя, Искать себя, искать тебя, О разрушения зиждительного гений? Пора, пора тебе, о демон мировой, Разбить последние оплоты И кончить весь расчет с дряхлеющей землей… Уже совершены подземные работы, Основы сущего подкопаны давно… Давно создание творцом осуждено, Чего ж ты ждешь еще?…
Веселые нищие
Эдуард Багрицкий
*Автор Роберт Бернс Перевод Эдуарда Багрицкого* Листва набегом ржавых звезд Летит на землю, и норд-ост Свистит и стонет меж стволами, Траву задела седина, Морозных полдней вышина Встает над сизыми лесами. Кто в эту пору изнемог От грязи нищенских дорог, Кому проклятья шлют деревни: Он задремал у очага, Где бычья варится нога, В дорожной воровской харчевне; Здесь Нэнси нищенский приют, Где пиво за тряпье дают. Здесь краж проверяется опыт В горячем чаду ночников. Харчевня трещит: это топот Обрушенных в пол башмаков. К огню очага придвигается ближе Безрукий солдат, горбоносый и рыжий, В клочки изодрался багровый мундир. Своей одинокой рукою Он гладит красотку, добытую с бою, И что ему холодом пахнущий мир. Красотка не очень красива, Но хмелем по горло полна, Как кружку прокисшего пива, Свой рот подставляет она. И, словно удары хлыста, Смыкаются дружно уста. Смыкаются и размыкаются громко. Прыщавые лбы освещает очаг. Меж тем под столом отдыхает котомка — Знак ордена Нищих, Знак братства Бродяг. И кружку подняв над собою, Как знамя, готовое к бою, Солодом жарким объят, Так запевает солдат: — Ах! Я Марсом порожден, в перестрелках окрещен, Поцарапано лицо, шрам над верхнею губою, Оцарапан — страсти знак! — этот шрам врубил тесак В час, как бил я в барабан пред французскою толпою. В первый раз услышал я заклинание ружья, Где упал наш генерал в тень Абрамского кургана, А когда военный рог пел о гибели Моро, Служба кончилась моя под раскаты барабана. Куртис вел меня с собой к батареям над водой, Где рука и где нога? Только смерч огня и пыли. Но безрукого вперед в бой уводит Эллиот; Я пошел, а впереди барабаны битву били… Пусть погибла жизнь моя, пусть костыль взамен ружья, Ветер гнезда свил свои, ветер дует по карманам, Но любовь верна всегда — путеводная звезда, Будто снова я спешу за веселым барабаном. Рви, метель, и, ветер, бей. Волос мой снегов белей. Разворачивайся, путь! Вой, утроба океана! Я доволен — я хлебнул! Пусть выводит Вельзевул На меня полки чертей под раскаты барабана! — Охрип или слов не достало, И сызнова топот и гам, И крысы, покрытые салом, Скрываются по тайникам. И та, что сидела с солдатом, Над сборищем встала проклятым. — Encore! — восклицает скрипач. Косматый вздымается волос; Скажи мне: то женский ли голос, Шипение пива, иль плач? — И я была девушкой юной, Сама не припомню когда; Я дочь молодого драгуна, И этим родством я горда. Трубили горнисты беспечно, И лошади строились в ряд, И мне полюбился, конечно, С барсучьим султаном солдат. И первым любовным туманом Меня он покрыл, как плащом. Недаром он шел с барабаном Пред целым драгунским полком; Мундир полыхает пожаром, Усы палашами торчат… Недаром, недаром, недаром Тебя я любила, солдат. Но прежнего счастья не жалко, Не стоит о нем вспоминать, И мне барабанную палку На рясу пришлось променять. Я телом рискнула, — а душу Священник пустил напрокат. Ну, что же! Я клятву нарушу, Тебе изменю я, солдат! Что может, что может быть хуже Слюнявого рта старика! Мой норов с военщиной дружен, — Я стала женою полка! Мне все равно: юный иль старый, Командует, трубит ли в лад, Играла бы сбруя пожаром, Кивал бы султаном солдат. Но миром кончаются войны, И по миру я побрела. Голодная, с дрожью запойной, В харчевне под лавкой спала. На рынке, у самой дороги, Где нищие рядом сидят, С тобой я столкнулась, безногий, Безрукий и рыжий солдат. Я вольных годов не считала, Любовь раздавая свою; За рюмкой, за кружкой удалой Я прежние песни пою. Пока еще глотка глотает, Пока еще зубы скрипят, Мой голос тебя прославляет, С барсучьим султаном солдат! — И снова женщина встает, Знакомы ей туман и лед, В горах случайные дороги, Косуля, тетерев и лис, Игла сосны и дуба лист, Разбойничий двупалый свист, Непроходимые берлоги. Ее приятель горцем был, Он пиво пил, он в рог трубил, Норд-ост трепал его отрепья, Он чуял ветер неудач, Но вот его пеньковой цепью Почетно обвязал палач. И нынче пьяная подруга Над пивом вспоминает друга: — Под елью Шотландии горец рожден. Да здравствует клан! Да погибнет закон! Он знает равнину, и камень, и лог, Мой Джон легконогий, мой горный стрелок. В тартановом пледе, расшитом пестро, На шапке болотного гуся перо, Рука на кинжале, и взведен курок, Мой Джон легконогий, мой горный стрелок! Мы шли по дороге от Твида до Спей, Под выход волынки, под пляску ветвей Мы пели вдвоем, мы не чуяли ног, Мой Джон легконогий, мой горный стрелок! Его осудили — и выгнали вон, Но вереск цветет — появляется он; Рука на кинжале, и взведен курок, Мой Джон легконогий, мой горный стрелок. Погоня! Погоня! Исполнился день — Захвачен Шотландии вольный олень. Палач. И веревка намылена в срок. Мой Джон легконогий, мой горный стрелок! Прощайте, веселые реки мои, Волынка, попутчица нашей любви. За ветер, за песни последний глоток! Мой Джон легконогий, мой горный стрелок! Хор Надо выпить за Джона! Надо выпить за Джона! Нет на земле шотландца Доблестней горца Джона! Перед шотландскою красоткой Огромной, рыжей, как кумач, Стоит влюбившийся скрипач, Разбитый временем и водкой. Не достигая до плеча, Он ей бормочет сгоряча: — Я джентльмен, и должен я, мой друг, утешить тебя. Ты можешь очень весело жить, лишь скрипача любя. Я в жертву тебе принести готов и музыку и себя. На остальное плевать! По свадьбам начнем мы ходить с тобой — что может быть веселей? О, пляски на фермерском дворе среди золотых полей, Когда скрипач кричит жениху: «Жених! наливай полней!» На остальное плевать! И солнце покажется нам тогда как донце кружки пивной, И ветер подушкою будет нам, покрывалом — июльский зной, Любовь и музыка по бокам, котомка — за спиной!, На остальное плевать! Довольно! — И скрипку пунцовым платком С веселою нежностью кутает гном; Глаза подымает — и видит старик Огромной возлюбленной пламенный лик... Но к черту ломаются стулья и стол, Кузнец подымается, груб и тяжел, Моргая глазами, сопя и ворча, Он в зубы, по правилам, бьет скрипача. Огромен кузнец. Огневой, кровяной, Шибает в лицо ему выпивки зной; Свои бакенбарды из шерсти овечьей Кладет он шотландке на жирные плечи. Любви музыканта приходит конец; Как два монумента — она и кузнец. Он щиплет ее, запевая спьяна, И в лад его песне икает она. — Из Лондона в Глазго стучат мои шаги, Паяльник мой шипит, и молоток стрекочет, Распорот мой жилет, и в дырьях сапоги, Но коль кузнец влюблен — он пляшет и хохочет... В солдаты я иду, когда работы нет: Бесплатная жратва и пиво даровое. Но, деньги получив, я заметаю след, Паяльник мой в руках, жаровня за спиною. Хор О, что тебе скрипач, — он жертва неудач! Сыграет и споет — и песня позабыта. Твой новый господин — железа властелин: Он подкует любви веселые копыта! Пускай горят сердца во славу кузнеца! Назавтра снова путь, работа спозаранку. Гремят среди лугов две пары каблуков; Друг под руку ведет веселую шотландку. Скрипач не зевает. Долой кузнеца! Жена хороша у бродяги-певца, Подобно коту, подошедшему к пище. Скрипач осторожно мурлычет и спишет, Нечаянно ногу коленкой прижмет, Нечаянно плечи рукой обоймет, Покуда кузнец неуклюже, без правил, Его не побил и под стол не отправил, Совсем неудачная ночь! Как дрозд веселится бродяга-певец. Дорогам и песням не скоро конец. Он пышет румянцем, зубами блестит, Деревьям смеется и птицам свистит. Для бренного ж тела он должен иметь Литровую кружку и добрую снедь. И в ночь запевает певец: — Веселого певца Не услыхать вельможам, Недаром я пою В лесах, по бездорожьям... Уродлив посох мой, Кафтан мой в прахе сером, Но пчел веселый рой, Крутясь, летит за мной, Как прежде за Гомером. Увы! Кастальский ключ Не вычерпать стаканом. От греческой воды Не быть вовеки пьяным. В передвечерний час Меня приносят ноги К тебе в приют не строгий, Мой нищенский Парнас, Открытый при дороге. Дыхание любви Нежней, чем ветер с юга. Зови меня, зови, Бездомная подруга. Цветет ночная высь, Травою пруд волнуем, Чтоб мы, внимая струям, Сошлись и разошлись С веселым поцелуем. Встречайте ж день за днем Свободой и вином...» Над языками фитилей Кружится сажа жирным пухом, И нищие единым духом Вопят: — Давай! Прими! Налей! И черной жаждою полно Их сердце. Едкое вино Не утоляет их, а дразнит. Ах, скоро ли настанет праздник. И воздух горечью сухой Их напоит. И с головой Они нырнут в траву поляны, В цветочный мир, в пчелиный гуд. Где, на кирку склоняясь, Труд Стоит в рубахе полотняной И отирает лоб. Но вот Столкнулись кружки, и фагот Заверещал. И черной жаждой Пылает и томится каждый. И в исступленном свете свеч Они тряпье срывают с плеч; Густая сажа жирным пухом Плывет над пьяною толпой… И нищие единым духом Орут: — Еще, приятель, пой! — И в крик и в запах дрожжевой Певец бросает голос свой: — Плещет жижей пивною В щеки выпивки зной! Начинайте за мною, Запевайте за мной! Королевским законам Нам голов не свернуть. По равнинам зеленым Залегает наш путь. Мы проходим в безлюдьи С крепкой палкой в руках Мимо чопорных судей В завитых париках; Мимо пасторов чинных, Наводящих тоску! Мимо… Мимо… В равнинах Воронье начеку. Мы довольны. Вельможе Не придется заснуть, Если в ночь, в бездорожье Залегает наш путь. И ханже не придется Похваляться собой, Если ночь раздается Перед нашей клюкой… Встанет полдень суровый Над раздольями тьмы, Горечь пива иного Уж попробуем мы!.. Братья! Звезды погасли, Что им в небе торчать! Надо в теплые ясли Завалиться — и спать. Но и пьяным и сонным Затверди, не забудь: — Королевским законам Нам голов не свернуть!
На европейские события в 1854 году
Федор Михайлович Достоевский
С чего взялась всесветная беда? Кто виноват, кто первый начинает? Народ вы умный, всякой это знает, Да славушка пошла об вас худа! Уж лучше бы в покое дома жить Да справиться с домашними делами! Ведь, кажется, нам нечего делить И места много всем под небесами. К тому ж и то, коль всё уж поминать: Смешно французом русского пугать!Знакома Русь со всякою бедой! Случалось ей, что не бывало с вами. Давил ее татарин под пятой, А очутился он же под ногами. Но далеко она с тех пор ушла! Не в мерку ей стать вровень даже с вами; Заморский рост она переросла, Тянуться ль вам в одно с богатырями! Попробуйте на нас теперь взглянуть, Коль не боитесь голову свихнуть!Страдала Русь в боях междоусобных, По капле кровью чуть не изошла, Томясь в борьбе своих единокровных; Но живуча святая Русь была! Умнее вы,— зато вам книги в руки! Правее вы,— то знает ваша честь! Но знайте же, что и в последней муке Нам будет чем страданье перенесть! Прошедшее стоит ответом вам,— И ваш союз давно не страшен нам!Стасемся мы в годину наваждений, Спасут нас крест, святыня, вера, трон! У нас в душе сложился сей закон, Как знаменье побед и избавлений! Мы веры нашей, спроста, не теряли (Как был какой-то западный народ); Мы верою из мертвых воскресали, И верою живет славянский род. Мы веруем, что бог над нами может, Что Русь жива и умереть не может!Писали вы, что начал ссору русской, Что как-то мы ведем себя не так, Что честью мы не дорожим французской, Что стыдно вам за ваш союзный флаг, Что жаль вам очень Порты златорогой, Что хочется завоеваний нам, Что то да се… Ответ вам дали строгой, Как школьникам, крикливым шалунам. Не нравится,— на то пеняйте сами, Не шапку же ломать нам перед вами!Не вам судьбы России разбирать! Неясны вам ее предназначенья! Восток — ее! К ней руки простирать Не устают мильоны поколений.И властвуя над Азией глубокой, Она всему младую жизнь дает, И возрожденье древнего Востока (Так бог велел!) Россией настает. То внове Русь, то подданство царя, Грядущего роскошная заря!Не опиум, растливший поколенье, Что варварством зовем мы без прикрас, Народы ваши двинет к возрожденью И вознесет униженных до вас! То Альбион, с насилием безумным (Миссионер Христовых кротких братств!), Разлил недуг в народе полуумном, В мерзительном алкании богатств! Иль не для вас всходил на крест господь И дал на смерть свою святую плоть?Смотрите все — он распят и поныне, И вновь течет его святая кровь! Но где же жид, Христа распявший ныне, Продавший вновь Предвечную Любовь? Вновь язвен он, вновь принял скорбь и муки, Вновь плачут очи тяжкою слезой, Вновь распростерты божеские руки И тмится небо страшною грозой! То муки братии нам единоверных И стон церквей в гоненьях беспримерных!Он телом божьим их велел назвать, Он сам, глава всей веры православной! С неверными на церковь воевать, То подвиг темный, грешный и бесславный! Христианин за турка на Христа! Христианин — защитник Магомета! Позор на вас, отступники креста, Гасители божественного света! Но с нами бог! Ура! Наш подвиг свят, И за Христа кто жизнь отдать не рад!Меч Гедеонов в помощь угнетенным, И в Израили сильный Судия! То царь, тобой, всевышний, сохраненный, Помазанник десницы твоея! Где два иль три для господа готовы, Господь меж них, как сам нам обещал. Нас миллионы ждут царева слова, И наконец твой час, господь, настал! Звучит труба, шумит орел двуглавый И на Царьград несется величаво!
Мстислав Мстиславич
Павел Александрович Катенин
Не белые лебеди Стрелами охотников Рассыпаны в стороны, Стремглав по поднебесью Испуганны мечутся. Не по морю синему, При громе и молниях, Ладьи белокрылые На камни подводные Волнами наносятся. Среди поля чистого Бежит православная Рать русская храбрая От силы несчетныя Татар-победителей. Как ток реки, Как холмов цепь. Врагов полки Просекли степь. От тучи стрел Затмился свет; Сквозь груды тел Прохода нет. Их пращи — дождь, Мечи — огонь. Здесь — мертвый вождь, Тут — бранный конь. Там — воев ряд, А там — доспех: Не может взгляд Окинуть всех. На тьмы татар Бойцы легли, И крови пар Встает с земли. В той равнине холм высокий, На холме ракитов куст. Отдыхает одинокий Витязь там. Стрелами пуст, Тул отброшен бесполезный; Конь лежит; в груди — стрела; Решето стал щит железный, Меч — зубчатая пила. Вздохи тяжелые грудь воздымают; Пот, с кровью смешанный, каплет с главы; Жаждой и прахом уста засыхают; На ноги сил нет подняться с травы. Издали внемлет он ратному шуму: Лютой млатьбе — не колосьев, а глав, Горькую витязь наш думает думу — Галицкий храбрый Мстиславич Мстислав. Ах, рвется надвое В нем сердце храброе: Не со крестом ли в бой Хоть одному идти На силы темные Татар-наездников?! Не понаведаться ль, Здоров ли верный меч? Уж не устал ли он Главы поганых сечь? Не уморился ли Так долго кровью течь? Коли в нем проку нет, Так не на что беречь: Свались на прах за ним И голова со плеч! Нет срама мертвому, Кто смог костями лечь. И три раза, вспыхнув желанием славы, С земли он, опершись на руки кровавы, Вставал. И трижды истекши рудою обильной, Тяжелые латы подвигнуть бессильный, Упал. Смертный омрак, Сну подобный, Силу князя Оковал. Бездыханный, Неподвижный, Беззащитный Он лежит. Что, о боже, Боже правый, Милосердный, Будет с ним? Неужели Ты попустишь Нечестивым Умертвить? Меч ли темный Христианску Душу с телом Разлучит? Не омыту Покаяньем, Не причастну Тайн святых? Или звери Плотоядны Кровь полижут Честных ран? Труп ли княжий, Богатырский Стадо галиц Расклюет? Кто из пепла Жизнь угасшу Новой искрой В нем зажжет? В поле звонком — стук конских копыт. Скачет всадник, весь пылью покрыт; Он с преломленным в пахе копьем Быстро мчится ретивым конем: Молодец, веселясь на бою, Позабыл, знать, и рану свою. Кто сей юноша славы и сил? Зять княжой, рати свет, Даниил. Пусть бы встретился с ним лютый зверь, Пусть привиделся б рогатый бес, — Не дрогнул бы князь — таков он смел; Но чуть-чуть не застонал навзрыд, Как увидел, что родимый тесть На сыру землю лег замертво. Как быть? Спасу в душе помолясь, Подхватил его на руки князь, Поперек перекинул седла И помчался к реке, как стрела. Что ты, князь! Ведь не поле — река: Ты удал, да вода глубока. С небеси помоги тому бог, Кто сам ближнему в нужде помог! И вышло так: усердной часть дружины У берега с ладьею ждет князей; Они в живых — и убыло кручины. Но Даниил прикрикнул на детей: «Вы, отроки, сюда бегите спешно! Вам — вечный стыд, мне — горе неутешно, Коль наш отец от тяжких ран умрет; Моя — ничто: и после заживет». Мстиславу все бегут помочь толпою. Оружье сняв, омыли кровь водою И, белый плат на язвы расщипав, Внесли в ладью; тут вспомнился Мстислав. Но лучше бы очей не раскрывал вовеки, Чем битвы зреть конец: и крови русских реки, И трупов их бугры, и малое число Спасенных от меча на вящее лишь зло: На бегство, глад, болезнь, ужасные мученья — Всегдашний, горький плод несчастного сраженья; И победителей необозримый стан, Чрез всю широку степь бесправильно расстлан, Где всюду тут и там огнь засвечался дымный, Как звезды на небе в бесснежный вечер зимный. При зрелище таком князь храбрый восстенал И слабым голосом скорбь сердца просвещал: «О горе вечное Мстиславу! На мне — вина такого дня, И внуки поздние по праву В нем будут укорять меня. Весь опыт браней долголетних Одним я разом погубил: Напал на рать врагов несчетных И тем разбитье заслужил. Не остановятся отныне Успехом гордые враги, Доколь Россию всю — пустыне Не уподобят их шаги. Их орд на нас польется море, А сила русская мала. О горе, вечное мне горе, Что я виновник первый зла! Но чем бы ни решались битвы, Моя надежда всё крепка: Услышит наши бог молитвы — И нас спасет его рука. Он русским даст терпенья силу, Они дождутся красных дней; У нас в земле найдут могилу Враги, гордившиесь над ней». Так Мстислав Мстиславич храбрый Галицкий молвил. На руки склонши главу, Даниил его слушал безмолвно. Отроки ж, веслами быстрые волны дружно взметая, К берегу мчали ладью; сошли и князья и дружина, Пали наземь лицом и в слезах благодарных молили Бога и Спаса Христа и пречистую деву Марию.
Кошкин дом (Пьеса)
Самуил Яковлевич Маршак
B]Действующие лица[/B] Кошка. Два котенка. Кот Василий. Грачи. Козел. Бобры. Коза. Поросята. Петух. Баран. Курица. Овца. Свинья. Рассказчик. [I]Хор[/I] На дворе — высокий дом. Бим-бом! Тили-бом! На дворе — высокий дом. Ставенки резные, Окна расписные. А на лестнице ковер — Шитый золотом узор. По узорному ковру Сходит кошка поутру. У нее, у кошки, На ногах сапожки, На ногах сапожки, А в ушах сережки. На сапожках — Лак, лак. А сережки — Бряк-бряк. Платье новое на ней, Стоит тысячу рублей. Да полтысячи тесьма, Золотая бахрома. Выйдет кошка на прогулку Да пройдет по переулку — Смотрят люди, не дыша: До чего же хороша! Да не так она сама, Как узорная тесьма, Как узорная тесьма, Золотая бахрома. Да не так ее тесьма, Как угодья и дома. Про богатый кошкин дом Мы и сказку поведем. Посиди да погоди — Сказка будет впереди! [I]Рассказчик[/I] Слушайте, дети: Жила-была кошка на свете, Заморская, Ангорская. Жила она не так, как другие кошки: Спала не на рогожке, А в уютной спаленке, На кроватке маленькой, Укрывалась алым Теплым одеялом И в подушке пуховой Утопала головой. Тили-тили-тили-бом! Был у кошки новый дом. Ставенки резные, Окна расписные. А кругом — широкий двор, С четырех сторон забор. Против дома, у ворот, Жил в сторожке старый кот. Век он в дворниках служил, Дом хозяйский сторожил, Подметал дорожки Перед домом кошки, У ворот стоял с метлой, Посторонних гнал долой. Вот пришли к богатой тетке Два племянника-сиротки. Постучались под окном, Чтобы их впустили в дом. [I]Котята[/I] Тетя, тетя кошка, Выгляни в окошко! Есть хотят котята. Ты живешь богато. Обогрей нас, кошка, Покорми немножко! [I]Кот Василий[/I] Кто там стучится у ворот? Я — кошкин дворник, старый кот! [I]Котята[/I] Мы — кошкины племянники! [I]Кот Василий[/I] Вот я вам дам на пряники! У нас племянников не счесть, И всем охота пить и есть! [I]Котята[/I] Скажи ты нашей тетке: Мы круглые сиротки, Изба у нас без крыши, А пол прогрызли мыши, А ветер дует в щели, А хлеб давно мы съели… Скажи своей хозяйке! [I]Кот Василий[/I] Пошли вы, попрошайки! Небось хотите сливок? Вот я вас за загривок! [I]Кошка[/I] С кем говорил ты, старый кот, Привратник мой Василий? [I]Кот Василий[/I] Котята были у ворот — Поесть они просили. [I]Кошка[/I] Какой позор! Была сама Котенком я когда-то. Тогда в соседние дома Не лазили котята. Чего от нас они хотят, Бездельники и плуты? Для голодающих котят Есть в городе приюты! Нет от племянничков житья, Топить их в речке надо! Сейчас придут мои друзья, Я буду очень рада. [I]Рассказчик[/I] К богатой кошке гость пришел, Известный в городе козел С женой, седой и строгой, Козою длиннорогой. Петух явился боевой, За ним пришла наседка, И в мягкой шали пуховой Пришла свинья-соседка. [I]Кошка[/I] Козел Козлович, как дела? Я вас давно к себе ждала! [I]Козел[/I] М-м-мое почтенье, кошка! Пром-м-мокли м-мы немножко. Застиг нас дождик на пути, Пришлось по лужам нам идти. [I]Коза[/I] Да, м-мы сегодня с м-мужем Все время шли по лужам. [I]Кошка[/I] Привет мой Пете-петушку! [I]Петух[/I] Благодарю! Кукареку! [I]Кошка[/I] А вас, кума-наседка, Я вижу очень редко. [I]Курица[/I] Ходить к вам, право, нелегко — Живете очень далеко. Мы, бедные наседки, — Такие домоседки! [I]Кошка[/I] Здорово, тетушка свинья. Как ваша милая семья? [I]Свинья[/I] Спасибо, кошечка, хрю-хрю, От всей души благодарю. Я и семья покуда Живем совсем не худо. Своих малюток-поросят Я посылаю в детский сад, Мой муж следит за домом, А я хожу к знакомым. [I]Коза[/I] Сейчас пришли мы впятером Взглянуть на ваш чудесный дом. О нем весь город говорит. [I]Кошка[/I] Мой дом для вас всегда открыт! Здесь у меня столовая. Вся мебель в ней дубовая. Вот это стул — На нем сидят. Вот это стол — За ним едят. [I]Свинья[/I] Вот это стол — На нем сидят!.. [I]Коза[/I] Вот это стул — Его едят!.. [I]Кошка[/I] Вы ошибаетесь, друзья, Совсем не то сказала я. Зачем вам стулья наши есть? На них вы можете присесть. Хоть мебель несъедобна, Сидеть на ней удобно. [I]Коза[/I] Сказать по правде, мы с козлом Есть не привыкли за столом. Мы любим на свободе Обедать в огороде. [I]Свинья[/I] А посади свинью за стол — Я ноги положу на стол! [I]Петух[/I] Вот потому о вас идет Весьма дурная слава! [I/I] В какую комнату ведет Вот эта дверь направо? [I]Кошка[/I] Направо — шкаф, мои друзья, Я вешаю в нем платья. Налево — спаленка моя С лежанкой и кроватью. [I]Петух (тихо — курице)[/I] Смотри, перина — чистый пух! [I]Курица (тихо)[/I] Она цыплят крадет, петух! [I]Козел[/I] А это что? [I]Кошка[/I] Обновка — Стальная мышеловка. Мышей ловить я не люблю, Я мышеловкой их ловлю. Чуть только хлопнет крышка, В плен попадает мышка!.. Коты на родине моей Не мастера ловить мышей. Я из семьи заморской: Мой прадед — Кот Ангорский! Зажги, Василий, верхний свет И покажи его портрет. [I]Курица[/I] Как он пушист! [I]Петух[/I] Как он хорош! [I]Кошка[/I] Он на меня чуть-чуть похож... А здесь моя гостиная, Ковры и зеркала. Купила пианино я У одного осла. Весною каждый день я Беру уроки пенья. [I]Козел (козе)[/I] Смотри, какие зеркала! И в каждом вижу я козла… [I]Коза[/I] Протри как следует глаза! Здесь в каждом зеркале коза. [I]Свинья[/I] Вам это кажется, друзья: Здесь в каждом зеркале свинья! [I]Курица[/I] Ах, нет! Какая там свинья! Здесь только мы: петух и я! [I]Козел[/I] Соседи, до каких же пор Вести мы будем этот спор? Почтенная хозяйка, Ты спой нам и сыграй-ка! [I]Курица[/I] Пускай с тобой споет петух. Хвалиться неудобно, Но у него прекрасный слух, А голос бесподобный. [I]Петух[/I] Пою я чаще по утрам, Проснувшись на насесте. Но если так угодно вам, Спою я с вами вместе. [I]Козел[/I] Я только этого и жду. Ах, спойте песню вроде Старинной песни: «Во саду, В капустном огороде»! [I]Кошка (садится за пианино, играет и поет)[/I] Мяу-мяу! Ночь спустилась. Блещет первая звезда. [I]Петух[/I] Ах, куда ты удалилась? Кукареку! Куд-куда?.. [I]Коза (козлу, тихо)[/I] Слушай, дурень, перестань Есть хозяйскую герань! [I]Козел (тихо)[/I] Ты попробуй. Очень вкусно. Точно лист жуешь капустный. Вот еще один горшок. Съешь и ты такой цветок! [I]Петух (поет)[/I] Ах, куда ты удалилась? Кукареку! Куд-куда?.. [I]Козел (дожевав цветы)[/I] Бесподобно! Браво, браво! Право, спели вы на славу! Спойте что-нибудь опять. [I]Кошка[/I] Нет, давайте танцевать… Я сыграть на пианино Котильон для вас могу. [I]Козел[/I] Нет, сыграй галоп козлиный! [I]Коза[/I] Козью пляску на лугу! [I]Петух[/I] Петушиный танец звонкий Мне, пожалуйста, сыграй! [I]Свинья[/I] Мне, дружок, «Три поросенка»! [I]Курица[/I] Вальс куриный «Де-воляй»! [I]Кошка[/I] Не могу же я, простите, Угодить вам всем зараз. Вы пляшите что хотите, Лишь бы был веселый пляс!.. [I]Все пляшут. Вдруг слышатся голоса котят. Котята[/I] Тетя, тетя кошка, Выгляни в окошко! Ты пусти нас ночевать, Уложи нас на кровать. Если нет кровати, Ляжем на полати, На скамейку или печь, Или на пол можем лечь, А укрой рогожкой! Тетя, тетя кошка! [I]Кошка[/I] Василий-кот, завесь окно! Уже становится темно. Две стеариновых свечи Зажги для нас в столовой Да разведи огонь в печи! [I]Кот Василий[/I] Пожалуйте, готово! [I]Кошка[/I] Спасибо, Васенька, мой друг! А вы, друзья, садитесь вкруг. Найдется перед печкой Для каждого местечко. Пусть дождь и снег стучат в стекло, У нас уютно и тепло. Давайте сказку сочиним. Начнет козел, петух — за ним, Потом — коза. За ней — свинья, А после — курица и я! [I/I] Ну, начинай! [I]Козел[/I] …Давным-давно Жил-был козел… [I]Петух[/I] Клевал пшено… [I]Коза[/I] Капусту ел… [I]Свинья[/I] И рыл навоз… [I]Курица[/I] И как-то раз яичко снес! [I]Кошка[/I] Вот он мышей ловить пошел… [I]Козел[/I] Козел? [I]Петух[/I] Петух, а не козел! [I]Коза[/I] Нет, нет, коза! [I]Свинья[/I] Свинья, свинья! [I]Курица[/I] Такая ж курица, как я! [I]Кошка[/I] Нет, это кошка, кошка, кошка!.. [I]Козел[/I] Друзья, постойте-ка немножко! Уже темно, пора нам в путь, Хозяйке надо отдохнуть. [I]Курица[/I] Какой прекрасный был прием! [I]Петух[/I] Какой чудесный кошкин дом! [I]Курица[/I] Уютней в мире нет гнезда! [I]Петух[/I] О да, курятник хоть куда! [I]Козел[/I] Какая вкусная герань! [I]Коза (тихо)[/I] Ах, что ты, дурень, перестань! [I]Свинья[/I] Прощай, хозяюшка, хрю-хрю! Я от души благодарю. Прошу вас в воскресенье К себе на день рожденья. [I]Курица[/I] А я прошу вас в среду Пожаловать к обеду. В простом курятнике моем Пшена мы с вами поклюем, А после на насесте Подремлем с вами вместе! [I]Коза[/I] А мы попросим вас прийти Во вторник вечером, к шести, На наш пирог козлиный С капустой и малиной. Так не забудьте же, я жду! [I]Кошка[/I] Я обязательно приду, Хоть я и домоседка И в гости езжу редко… Не забывайте и меня! [I]Петух[/I] Соседка, с нынешнего дня Я ваш слуга до смерти. Пожалуйста, поверьте! [I]Свинья[/I] Ну, кошечка моя, прощай, Меня почаще навещай! [I]Кошка[/I] Прощайте, до свиданья, Спасибо за компанию. Я и Василий, старый кот, Гостей проводим до ворот. [I]Голоса (с лестницы, а потом со двора)[/I] — Спускайтесь осторожно: Здесь оступиться можно! — Налево здесь канава — Пожалуйте направо! — Друзья, спасибо, что пришли! Мы чудно вечер провели! — Спасибо за компанию! — Прощайте! До свидания!.. [I]Рассказчик[/I] Хозяйка и Василий, Усатый старый кот, Не скоро проводили Соседей до ворот. Словечко за словечком — И снова разговор, А дома перед печкой Огонь прожег ковер. Еще одно мгновенье — И легкий огонек Сосновые поленья Окутал, обволок. Взобрался по обоям, Вскарабкался на стол И разлетелся роем Золотокрылых пчел. Вернулся кот Василий И кошка вслед за ним — И вдруг заголосили: — Пожар! Горим! Горим! С треском, щелканьем и громом Встал огонь над новым домом, Озирается кругом, Машет красным рукавом. Как увидели грачи Это пламя с каланчи, Затрубили, Зазвонили: Тили-тили, Тили-тили, Тили-тили, тили-бом! Загорелся кошкин дом! Загорелся кошкин дом, Бежит курица с ведром, А за нею во весь дух С помелом бежит петух. Поросенок — с решетом И козел — с фонарем. Тили-бом! Тили-бом! [I]Грачи[/I] Эй, пожарная бригада, Поторапливаться надо! Запрягайте десять пар. Едем, едем на пожар. Поскорей, без проволочки, Наливайте воду в бочки. Тили-тили-тили-бом! Загорелся кошкин дом! Стой, свинья! Постой, коза! Что таращите глаза? Воду ведрами носите. [I]Свинья[/I] Я несла вам воду в сите, В новом сите, в решете, — Расплескала в суете! [I]Грачи[/I] Чем пожар тушить мы будем? Где мы воду раздобудем? Ты не знаешь ли, баран, Где тут был пожарный кран? Ты не знаешь ли, овечка, Где была намедни речка? [I]Овца[/I] Я сказать вам не могу, Мы живем на берегу. А была ли там и речка, Не видали мы с крылечка! [I]Грачи[/I] Ну, от этих толку мало — Прибежали с чем попало. Эй, работнички-бобры, Разбирайте топоры, Балки шаткие крушите, Пламя жаркое тушите. Вот уж скоро, как свеча, Загорится каланча! [I]Старый бобер[/I] Мы, бобры, народ рабочий, Сваи бьем с утра до ночи. Поработать мы не прочь, Если можем вам помочь. Не мешайте, ротозеи, Расходитесь поскорее! Что устроили базар? Тут не ярмарка — пожар! [I]Бобры[/I] Все заборы мы обрушим, На земле огонь потушим. Не позволим мы огню Расползаться по плетню! [I]Кошка[/I] Погоди, старик бобер! Для чего ломать забор? Дом от пламени спасите, Наши вещи выносите, Кресла, стулья, зеркала — Все сгорит у нас дотла… Попроси-ка их, Василий, Чтобы мебель выносили! [I]Бобры[/I] Не спасете вы добра — Вам себя спасать пора. Вылезайте, кот и кошка, Из чердачного окошка, Становитесь на карниз, А с карниза — прямо вниз! [I]Кошка[/I] Мне ковров персидских жалко!.. [I]Бобер[/I] Торопись! Ударит балка — И ковров ты не найдешь, И сама ты пропадешь! [I]Старый бобер[/I] Берегитесь! Рухнет крыша! [I]Свинья[/I] Что такое? Я не слышу! [I]Бобер[/I] Разбегайтесь кто куда! [I]Курица[/I] Куд-куда! Беда, беда!.. [I]Кошкин дом рушится.[/IПетух/I] Вот и рухнул кошкин дом! [I]Козел[/I] Погорел со всем добром! [I]Кошка[/I] Где теперь мы будем жить? [I]Кот Василий[/I] Что я буду сторожить?.. [I]Рассказчик[/I] Черный дым по ветру стелется, Плачет кошка-погорелица… Нет ни дома, ни двора, Ни подушки, ни ковра! [I]Кошка[/I] Ах, Василий мой, Василий! Нас в курятник пригласили. Не пойти ли к петуху? Там перина на пуху. Хоть и жесток пух куриный, Все ж перина — как перина! [I]Кот Василий[/I] Что ж, хозяюшка, пойдем Ночевать в куриный дом! [I]Рассказчик[/I] Вот шагает по дороге Кот Василий хромоногий. Спотыкаясь, чуть бредет, Кошку под руку ведет, На огонь в окошке щурится… «Тут живут петух и курица?» Так и есть — должно быть, тут: Петушки в сенях поют. [I]Кошка[/I] Ах, кума моя наседка, Сердобольная соседка!.. Нет теперь у нас жилья… Где ютиться буду я И Василий, мой привратник? Ты пусти нас в свой курятник! [I]Курица[/I] Я бы рада и сама Приютить тебя, кума, Но мой муж дрожит от злости, Если к нам приходят гости. Несговорчивый супруг — Кохинхинский мой петух… У него такие шпоры, Что боюсь вступать с ним в споры! [I]Петух[/I] Ко-ко-ко! Кукареку! Нет покоя старику! Спать ложусь я вместе с вами, А встаю я с петухами. Не смыкаю ночью глаз: В полночь петь мне в первый раз. Только я глаза закрою, Надо петь перед зарею. На заре опять встаю, В третий раз для вас пою. На часах стою я сутки, А покоя ни минутки! [I]Курица[/I] Слышишь, злится мой петух. У него отличный слух. Если он бывает дома, Даже с курицей знакомой Не могу я поболтать, Чтобы время скоротать! [I]Кошка[/I] А зачем же в эту среду Ты звала меня к обеду? [I]Курица[/I] Я звала не навсегда, И сегодня не среда. А живем мы тесновато, У меня растут цыплята, Молодые петушки, Драчуны, озорники, Горлодеры, забияки, Целый день проводят в драке, Ночью спать нам не дают, Раньше времени поют. Вот смотри — дерутся снова! [I]Молодые петушки[/I] — Кукареку! Бей рябого! — Темя я ему пробью! — Кукареку! Заклюю! [I]Курица[/I] Ах, разбойники, злодеи! Уходи, кума, скорее! Коль у них начнется бой, Попадет и нам с тобой! [I]Петушки[/I] Эй, держи кота и кошку! Дай им проса на дорожку! Рви у кошки и кота Пух и перья из хвоста! [I]Кошка[/I] Что ж, пора нам, милый Вася, Убираться восвояси. [I]Курица[/I] Постучись в соседний дом — Там живут коза с козлом! [I]Кот Василий[/I] Ох, невесело бездомным По дворам скитаться темным! [I]Рассказчик[/I] Идет-бредет Василий-кот, Хозяйку под руку ведет. Вот перед ними старый дом На горке у реки. Коза с козлом перед окном Играют в дураки. [I]Козел[/I] Ты с ума сошла, коза, — Бьешь десяткою туза! Коза Что ворчишь ты, бестолковый? Бью десяткою бубновой. Бубны — козыри у нас. [I]Козел[/I] Бубны были в прошлый раз, А теперь наш козырь — крести! [I]Коза (зевая)[/I] Пропади ты с ними вместе! Надоела мне игра, Да и спать давно пора! Нынче за день я устала… [I]Козел[/I] Нет, начнем игру сначала! Кто останется из нас В дураках на этот раз? [I]Коза[/I] И без карт я это знаю! [I]Козел[/I] Ты потише!.. Забодаю! [I]Коза[/I] Борода твоя долга, Да не выросли рога. У меня длиннее вдвое — Живо справлюсь я с тобою. Ты уж лучше не шути! [I]Кошка (стучится у калитки)[/I] Эй, хозяюшка, впусти! Это я и Вася-дворник… Ты звала к себе во вторник. Долго ждать мы не могли, Раньше времени пришли! [I]Коза[/I] Добрый вечер. Я вам рада! Но чего от нас вам надо? [I]Кошка[/I] На дворе и дождь и снег, Ты пусти нас на ночлег. [I]Коза[/I] Нет кровати в нашем доме. [I]Кошка[/I] Можем спать и на соломе. Не жалей для нас угла! [I]Коза[/I] Вы спросите у козла. Мой козел хоть и безрогий, А хозяин очень строгий! [I]Кошка[/I] Что ты скажешь нам, сосед? [I]Коза (тихо)[/I] Говори, что места нет! [I]Козел[/I] Мне коза сейчас сказала, Что у нас тут места мало. Не могу я спорить с ней — У нее рога длинней. [I]Коза[/I] Шутит, видно, бородатый!.. Да, у нас здесь тесновато,.. Постучитесь вы к свинье — Место есть в ее жилье. От ворот пойдете влево И дойдете вы до хлева. [I]Кошка[/I] Что же, Васенька, пойдем, Постучимся в третий дом. Ох, как тяжко быть без крова! До свиданья! [I]Коза[/I] Будь здорова! [I]Кошка[/I] Что же делать нам, Василий? На порог нас не пустили Наши прежние друзья… Что-то скажет нам свинья? [I]Кот Василий[/I] Вот забор ее и хата. Смотрят в окна поросята. Десять толстых поросят — Все по лавочкам сидят, Все по лавочкам сидят, Из лоханочек едят. [I]Поросята (размахивают ложками и поют)[/I] Я — свинья, и ты — свинья, Все мы, братцы, свиньи. Нынче дали нам, друзья, Целый чан ботвиньи. Мы по лавочкам сидим, Из лоханочек едим. Ай-люли, Ай-люли, Из лоханочек едим. Ешьте, чавкайте дружней, Братцы-поросята! Мы похожи на свиней, Хоть еще ребята. Наши хвостики крючком, Наши рыльца пятачком. Ай-люли, Ай-люли, Наши рыльца пятачком. Вот несут ведерко нам, Полное баланды. [I]Свинья[/I] Поросята, по местам! Слушаться команды! В пойло раньше стариков Пятачком не лезьте. Тут десяток пятачков, Сколько это вместе? Поросята Ай-люли, Ай-люли, Тут полтинник вместе! [I]Кот Василий[/I] Вот как весело поют! [I]Кошка[/I] Мы нашли с тобой приют! Постучимся к ним в окошко. [I]Свинья[/I] Кто стучится? [I]Кот Василий[/I] Кот и кошка! [I]Кошка[/I] Ты впусти меня, свинья, Я осталась без жилья. Буду мыть тебе посуду, Поросят качать я буду! [I]Свинья[/I] Не твоя, кума, печаль Поросят моих качать, А помойное корыто Хорошо, хоть и не мыто. Не могу я вас пустить В нашем доме погостить. Нам самим простора мало — Повернуться негде стало. Велика моя семья: Муж — кабан, да я — свинья, Да еще у нас десяток Малолетних поросяток. Есть просторнее дома, Постучись туда, кума! [I]Кошка[/I] Ах, Василий, мой Василий, И сюда нас не пустили… Обошли мы целый свет — Нам нигде приюта нет! [I]Кот Василий[/I] Вот напротив чья-то хата. И темна, и тесновата, И убога, и мала, В землю, кажется, вросла. Кто живет в той хате с краю, Я и сам еще не знаю. Попытаемся опять Попроситься ночевать! [I]Рассказчик[/I] Вот шагает по дороге Кот Василий хромоногий. Спотыкаясь, чуть бредет, Кошку под руку ведет. Вниз спускается дорожка, А потом бежит на скат. И не знает тетя кошка, Что в избушке у окошка — Двое маленьких котят, Двое маленьких котят Под окошечком сидят. Слышат малые, что кто-то Постучался к ним в ворота. [I]Голос одного из котят[/I] Кто там стучится у ворот? [I]Кот Василий[/I] Я кошкин дворник, старый кот. Прошу у вас ночлега, Укройте нас от снега! [I]Котята[/I] Ах, кот Василий, это ты? С тобою тетя кошка? А мы весь день до темноты Стучались к вам в окошко. Ты не открыл для нас вчера Калитки, старый дворник! [I]Кот Василий[/I] Какой я дворник без двора! Я нынче беспризорник… [I]Кошка[/I] Простите, если я была Пред вами виновата. [I]Кот Василий[/I] Теперь наш дом сгорел дотла, Впустите нас, котята! [I]1-й котенок[/I] Я навсегда забыть готов Обиды и насмешки, Но для блуждающих котов Есть в городе ночлежки! [I]Кошка[/I] Мне до ночлежки не дойти. Я вся дрожу от ветра! [I]Кот Василий[/I] Туда окольного пути Четыре километра. [I]Кошка[/I] А по короткому пути Туда и вовсе не дойти! [I]2-й котенок[/I] Ну, что ты скажешь, старший брат, Открыть для них ворота? [I]Кот Василий[/I] Сказать по совести, назад Брести нам неохота… [I]1-й котенок[/I] Ну, что поделать! В дождь и снег Нельзя же быть без крова. Кто сам просился на ночлег — Скорей поймет другого. Кто знает, как мокра вода, Как страшен холод лютый, Тот не оставит никогда Прохожих без приюта! [I]2-й котенок[/I] Да ведь у нас убогий дом, Ни печки нет, ни крыши. Почти под небом мы живем, А пол прогрызли мыши. [I]Кот Василий[/I] А мы, ребята, вчетвером, Авось починим старый дом. Я и печник, и плотник, И на мышей охотник! [I]Кошка[/I] Я буду вам вторая мать. Умею сливки я снимать. Мышей ловить я буду, Мыть языком посуду… Впустите бедную родню! [I]1-й котенок[/I] Да я вас, тетя, не гоню! Хоть у нас и тесно, Хоть у нас и скудно, Но найти нам место Для гостей нетрудно. [I]2-й котенок[/I] Нет у нас подушки, Нет и одеяла. Жмемся мы друг к дружке, Чтоб теплее стало. [I]Кошка[/I] Жметесь вы друг к дружке? Бедные котята! Жаль, мы вам подушки Не дали когда-то… [I]Кот Василий[/I] Не дали кровати, Не дали перины… Был бы очень кстати Нынче пух куриный! Зябнет ваша тетя, Да и я простужен… Может быть, найдете Хлебца нам на ужин? [I]1-й котенок[/I] Вот сухая корка, Можем поделиться. [I]2-й котенок[/I] Вот для вас ведерко, Полное водицы! [I]Котята (вместе)[/I] Хоть у нас и тесно, Хоть у нас и скудно, Но найти нам место Для гостей нетрудно! [I]Кошка[/I] Спать мне хочется — нет мочи! Наконец нашла я дом. Ну, друзья, спокойной ночи… Тили-тили… тили… бом! [I Хор[/I] Бим-бом! Тили-бом! Был на свете кошкин дом. Справа, слева — крыльца, Красные перильца, Ставенки резные, Окна расписные. Тили-тили-тили-бом! Погорел у кошки дом. Не найти его примет. То ли был он, то ли нет… А идет у нас молва — Кошка старая жива. У племянников живет! Домоседкою слывет. Уж такая домоседка! Из ворот выходит редко, Ловит в погребе мышей, Дома нянчит малышей. Поумнел и старый кот. Он совсем уже не тот. Днем он ходит на работу, Темной ночью — на охоту. Целый вечер напролет Детям песенки поет… Скоро вырастут сиротки, Станут больше старой тетки. Тесно жить им вчетвером — Нужно ставить новый дом. [I]Кот Василий[/I] Непременно ставить нужно. Ну-ка, сильно! Ну-ка, дружно! Всей семьею, вчетвером, Будем строить новый дом! [I]Котята[/I] Ряд за рядом бревна Мы положим ровно. Кот Василий Ну, готово. А теперь Ставим лесенку и дверь. [I]Кошка[/I] Окна расписные, Ставенки резные. [I]1-й котенок[/I] Вот и печка И труба. [I]2-й котенок[/I] Для крылечка Два столба. [I]1-й котенок[/I] Чердачок построим. [I]2-й котенок[/I] Тесом дом покроем. [I]Кошка[/I] Щелки паклею забьем. [I]Все (вместе)[/I] И готов наш новый дом! [I]Кошка[/I] Завтра будет новоселье. [I]Кот Василий[/I] На всю улицу веселье. [I]Все (вместе)[/I] Тили-тили-тили-бом! Приходите в новый дом!
Кто молодец
Сергей Клычков
Кто молодец у нас, друзья и братцы? Кого мы назовем, чтоб по нему Другим не стыдно Было поравняться И не было б обидно никому? Чей гордый стан и стройную Осанку Своей чеканкой Украшает меч? Кто средь врагов Всегда готов достойно Слугою нашей родины полечь? В крови мечи и острые кинжалы, Недвижны в алом Озере пловцы: Лежат Бойцы, Кружат Щитов осколки, Коней за чёлки Тянут мертвецы… Глаза — в глаза… сердца, как копья, крепки… Ломает копья в щепки Смерть-карга, Накидывая саваны на шлемы Рукой знакомой Старого врага. Кто, ястребом витая пред судьбою, Погонит смерть со смехом Пред собой, В доспехах Первым кинется для боя, И, всех поздней, последним кончит бой? И кто ж, Когда идет дележ Добычи, Без устали сражается с врагом, Обходит войско спящее, в обычай Заботясь о себе и о другом. И кто в большом и малом Без посула — Слуга аулу, Хоть и не в долгу? Кому под кровлей сакли одеялом И ложем служит ненависть врагу? Кто силу, что всегда сечет Солому, С умом И без обиды укорит? И кто воздаст почет, Хвалу другому И о себе самом Не говорит? Кто в Хевсуретии, как солнце с неба, Несет тепло такой же голытьбе, Отдал кусок, сам не имея хлеба, Одно оставив имя по себе… Так за кого ж мы здравицу подымем И за кого вдвойне — Душе в помин? Кто поцелуй один Своей любимой Принял, как дар за раны на войне? Кто это ложу Предпочел могилу, Носилку тоже Принял за коня, А бурку — за плиту, а слезы милой — За мерку рассыпного ячменя? Кому плач женщин смехом показался, Кто в мир иной влетел с мечом В руках, На скакуне С лучом, Вплетенным в гриву, Над кем счастливым В облаках В предсмертный час его раздался Орлиный грозный клекот в вышине? Кого царь Грузии Ираклий старый С собой посадит Рядом Сядет Сам? Кому, светя улыбкой и нарядом, Прильнет Тамара К неживым устам? Так вот кого мы вспоминаем хором! Соасем не вас: бродяги, трусы вы! На брюхо вы — коровы-ненажоры И ишаки с ушей до головы! Едва ли в праздности вы пригодитесь На что-нибудь хорошее кому, И если б был такой меж вами витязь Вы лопнули б от зависти к нему! В могилу смерть столкнет вас из презренья, И настучитесь вы на том свету, У горнего, У зорнего Селенья Впервые разглядевши высоту!
Ушкуйники
Владимир Луговской
Та ночь началась нетерпеньем тягучим, Тяжелым хрипением снега, И месяц летал на клубящихся тучах, И льды колотила Онега. И, словно напившись прадедовской браги, Напяливши ночь на плечи, Сходились лесов вековые ватаги На злое весеннее вече. Я в полночь рванул дощаную дверцу,— Ударило духом хвои. Распалось мое ошалевшее сердце, И стало нас снова — двое. И ты, мой товарищ, ватажник каленый, И я, чернобровый гуслярник; А нас приволок сюда парус смоленый, А мы — новгородские парни, И нам колобродить по топям, порогам, По дебрям, болотам и тинам; И нам пропирать бердышами дорогу, Да путь новгородским пятинам, Да строить по берегу села и веси, Да ладить, рубить городища, Да гаркать на стругах залетные песни И верст пересчитывать тыщи; Да ставить кресты-голубцы на могилах, Да рваться по крови и горю, Да вынесть вконец свою сильную силу В холодное Белое море.
Про это
Владимир Владимирович Маяковский
В этой теме, и личной и мелкой, перепетой не раз и не пять, я кружил поэтической белкой и хочу кружиться опять. Эта тема сейчас и молитвой у Будды и у негра вострит на хозяев нож. Если Марс, и на нем хоть один сердцелюдый, то и он сейчас скрипит про то ж. Эта тема придет, калеку за локти подтолкнет к бумаге, прикажет: — Скреби! — И калека с бумаги срывается в клёкоте, только строчками в солнце песня рябит. Эта тема придет, позвонѝтся с кухни, повернется, сгинет шапчонкой гриба, и гигант постоит секунду и рухнет, под записочной рябью себя погребя. Эта тема придет, прикажет: — Истина! — Эта тема придет, велит: — Красота! — И пускай перекладиной кисти раскистены — только вальс под нос мурлычешь с креста. Эта тема азбуку тронет разбегом — уж на что б, казалось, книга ясна! — и становится — А — недоступней Казбека. Замутит, оттянет от хлеба и сна. Эта тема придет, вовек не износится, только скажет: — Отныне гляди на меня! — И глядишь на нее, и идешь знаменосцем, красношелкий огонь над землей знаменя. Это хитрая тема! Нырнет под события, в тайниках инстинктов готовясь к прыжку, и как будто ярясь — посмели забыть ее! — затрясет; посыпятся души из шкур. Эта тема ко мне заявилась гневная, приказала: — Подать дней удила! — Посмотрела, скривясь, в мое ежедневное и грозой раскидала людей и дела. Эта тема пришла, остальные оттерла и одна безраздельно стала близка. Эта тема ножом подступила к горлу. Молотобоец! От сердца к вискам. Эта тема день истемнила, в темень колотись — велела — строчками лбов. Имя этой теме: . . . . . . ! [B]I. Баллада Редингской тюрьмы О балладе и о балладах[/B] Немолод очень лад баллад, но если слова болят и слова говорят про то, что болят, молодеет и лад баллад. Лубянский проезд. Водопьяный. Вид вот. Вот фон. В постели она. Она лежит. Он. На столе телефон. «Он» и «она» баллада моя. Не страшно нов я. Страшно то, что «он» — это я, и то, что «она» — моя. При чём тюрьма? Рождество. Кутерьма. Без решёток окошки домика! Это вас не касается. Говорю — тюрьма. Стол. На столе соломинка. [B]По кабелю пущен номер[/B] Тронул еле — волдырь на теле. Трубку из рук вон. Из фабричной марки — две стрелки яркие омолниили телефон. Соседняя комната. Из соседней сонно: — Когда это? Откуда это живой поросёнок? — Звонок от ожогов уже визжит, добела раскалён аппарат. Больна она! Она лежит! Беги! Скорей! Пора! Мясом дымясь, сжимаю жжение. Моментально молния телом забегала. Стиснул миллион вольт напряжения. Ткнулся губой в телефонное пекло. Дыры сверля в доме, взмыв Мясницкую пашней, рвя кабель, номер пулей летел барышне. Смотрел осовело барышнин глаз — под праздник работай за двух. Красная лампа опять зажглась. Позвонила! Огонь потух. И вдруг как по лампам пошлО куролесить, вся сеть телефонная рвётся на нити. — 67-10! Соедините! — В проулок! Скорей! Водопьяному в тишь! Ух! А то с электричеством станется — под Рождество на воздух взлетишь со всей со своей телефонной станцией. Жил на Мясницкой один старожил. Сто лет после этого жил — про это лишь — сто лет! — говаривал детям дед. — Было — суббота… под воскресенье… Окорочок… Хочу, чтоб дёшево… Как вдарит кто-то!.. Землетрясенье… Ноге горячо… Ходун — подошва!.. — Не верилось детям, чтоб так-то да там-то. Землетрясенье? Зимой? У почтамта?! [B]Телефон бросается на всех[/B] Протиснувшись чудом сквозь тоненький шнур, раструба трубки разинув оправу, погромом звонков громя тишину, разверг телефон дребезжащую лаву. Это визжащее, звенящее это пальнуло в стены, старалось взорвать их. Звоночинки тыщей от стен рикошетом под стулья закатывались и под кровати. Об пол с потолка звонОчище хлопал. И снова, звенящий мячище точно, взлетал к потолку, ударившись Об пол, и сыпало вниз дребезгою звоночной. Стекло за стеклом, вьюшку за вьюшкой тянуло звенеть телефонному в тон. Тряся ручоночкой дом-погремушку, тонул в разливе звонков телефон. [B]Секундантша[/B] От сна чуть видно — точка глаз иголит щёки жаркие. Ленясь, кухарка поднялась, идёт, кряхтя и харкая. Мочёным яблоком она. Морщинят мысли лоб её. — Кого? Владим Владимыч?! А! — Пошла, туфлёю шлёпая. Идёт. Отмеряет шаги секундантом. Шаги отдаляются… Слышатся еле… Весь мир остальной отодвинут куда-то, лишь трубкой в меня неизвестное целит. [B]Просветление мира[/B] Застыли докладчики всех заседаний, не могут закончить начатый жест. Как были, рот разинув, сюда они смотрят на Рождество из Рождеств. Им видима жизнь от дрязг и до дрязг. Дом их — единая будняя тина. Будто в себя, в меня смотрясь, ждали смертельной любви поединок. Окаменели сиренные рокоты. Колёс и шагов суматоха не вертит. Лишь поле дуэли да время-доктор с бескрайним бинтом исцеляющей смерти. Москва — за Москвой поля примолкли. Моря — за морями горы стройны. Вселенная вся как будто в бинокле, в огромном бинокле (с другой стороны). Горизонт распрямился ровно-ровно. Тесьма. Натянут бечёвкой тугой. Край один — я в моей комнате, ты в своей комнате — край другой. А между — такая, какая не снится, какая-то гордая белой обновой, через вселенную легла Мясницкая миниатюрой кости слоновой. Ясность. Прозрачнейшей ясностью пытка. В Мясницкой деталью искуснейшей выточки кабель тонюсенький — ну, просто нитка! И всё вот на этой вот держится ниточке. [B]Дуэль[/B] Раз! Трубку наводят. Надежду брось. Два! Как раз остановилась, не дрогнув, между моих мольбой обволокнутых глаз. Хочется крикнуть медлительной бабе: — Чего задаётесь? Стоите Дантесом. Скорей, скорей просверлите сквозь кабель пулей любого яда и веса. — Страшнее пуль — оттуда сюда вот, кухаркой оброненное между зевот, проглоченным кроликом в брюхе удава по кабелю, вижу, слово ползёт. Страшнее слов — из древнейшей древности, где самку клыком добывали люди ещё, ползло из шнура — скребущейся ревности времён троглодитских тогдашнее чудище. А может быть… Наверное, может! Никто в телефон не лез и не лезет, нет никакой троглодичьей рожи. Сам в телефоне. Зеркалюсь в железе. Возьми и пиши ему ВЦИК циркуляры! Пойди — эту правильность с Эрфуртской сверь! Сквозь первое горе бессмысленный, ярый, мозг поборов, проскребается зверь. [B]Что может сделаться с человеком![/B] Красивый вид. Товарищи! Взвесьте! В Париж гастролировать едущий летом, поэт, почтенный сотрудник «Известий», царапает стул когтём из штиблета. Вчера человек — единым махом клыками свой размедведил вид я! Косматый. Шерстью свисает рубаха. Тоже туда ж!? В телефоны бабахать!? К своим пошёл! В моря ледовитые! [B]Размедвеженье[/B] Медведем, когда он смертельно сердится, на телефон грудь на врага тяну. А сердце глубже уходит в рогатину! Течёт. Ручьища красной меди. Рычанье и кровь. Лакай, темнота! Не знаю, плачут ли, нет медведи, но если плачут, то именно так. То именно так: без сочувственной фальши скулят, заливаясь ущельной длиной. И именно так их медвежий Бальшин, скуленьем разбужен, ворчит за стеной. Вот так медведи именно могут: недвижно, задравши морду, как те, повыть, извыться и лечь в берлогу, царапая логово в двадцать когтей. Сорвался лист. Обвал. Беспокоит. Винтовки-шишки не грохнули б враз. Ему лишь взмедведиться может такое сквозь слёзы и шерсть, бахромящую глаз. [B]Протекающая комната[/B] Кровать. Железки. Барахло одеяло. Лежит в железках. Тихо. Вяло. Трепет пришёл. Пошёл по железкам. Простынь постельная треплется плеском. Вода лизнула холодом ногу. Откуда вода? Почему много? Сам наплакал. Плакса. Слякоть. Неправда — столько нельзя наплакать. Чёртова ванна! Вода за диваном. Под столом, за шкафом вода. С дивана, сдвинут воды задеваньем, в окно проплыл чемодан. Камин… Окурок… Сам кинул. Пойти потушить. Петушится. Страх. Куда? К какому такому камину? Верста. За верстою берег в кострах. Размыло всё, даже запах капустный с кухни всегдашний, приторно сладкий. Река. Вдали берега. Как пусто! Как ветер воет вдогонку с Ладоги! Река. Большая река. Холодина. Рябит река. Я в середине. Белым медведем взлез на льдину, плыву на своей подушке-льдине. Бегут берега, за видом вид. Подо мной подушки лёд. С Ладоги дует. Вода бежит. Летит подушка-плот. Плыву. Лихорадюсь на льдине-подушке. Одно ощущенье водой не вымыто: я должен не то под кроватные дужки, не то под мостом проплыть под каким-то. Были вот так же: ветер да я. Эта река!.. Не эта. Иная. Нет, не иная! Было — стоял. Было — блестело. Теперь вспоминаю. Мысль растёт. Не справлюсь я с нею. Назад! Вода не выпустит плот. Видней и видней… Ясней и яснее… Теперь неизбежно… Он будет! Он вот!!! [B]Человек из-за 7-ми лет[/B] Волны устои стальные моют. Недвижный, страшный, упёршись в бока столицы, в отчаяньи созданной мною, стоит на своих стоэтажных быках. Небо воздушными скрепами вышил. Из вод феерией стали восстал. Глаза подымаю выше, выше… Вон! Вон — опершись о перила мостА?.. Прости, Нева! Не прощает, гонит. Сжалься! Не сжалился бешеный бег. Он! Он — у небес в воспалённом фоне, прикрученный мною, стоит человек. Стоит. Разметал изросшие волосы. Я уши лаплю. Напрасные мнёшь! Я слышу мой, мой собственный голос. Мне лапы дырявит голоса нож. Мой собственный голос — он молит, он просится: — Владимир! Остановись! Не покинь! Зачем ты тогда не позволил мне броситься? С размаху сердце разбить о быки? Семь лет я стою. Я смотрю в эти воды, к перилам прикручен канатами строк. Семь лет с меня глаз эти воды не сводят. Когда ж, когда ж избавления срок? Ты, может, к ихней примазался касте? Целуешь? Ешь? Отпускаешь брюшкО? Сам в ихний быт, в их семейное счастье намЕреваешься пролезть петушком?! Не думай! — Рука наклоняется вниз его. Грозится сухой в подмостную кручу. — Не думай бежать! Это я вызвал. Найду. Загоню. Доконаю. Замучу! Там, в городе, праздник. Я слышу гром его. Так что ж! Скажи, чтоб явились они. Постановленье неси исполкомово. МУку мою конфискуй, отмени. Пока по этой по Невской по глуби спаситель-любовь не придёт ко мне, скитайся ж и ты, и тебя не полюбят. Греби! Тони меж домовьих камней! — [B]Спасите![/B] Стой, подушка! Напрасное тщенье. Лапой гребу — плохое весло. Мост сжимается. Невским течением меня несло, несло и несло. Уже я далёко. Я, может быть, зА день. За дЕнь от тени моей с моста. Но гром его голоса гонится сзади. В погоне угроз паруса распластал. — Забыть задумал невский блеск?! Её заменишь?! Некем! По гроб запомни переплеск, плескавший в «Человеке». — Начал кричать. Разве это осилите?! Буря басит — не осилить вовек. Спасите! Спасите! Спасите! Спасите! Там на мосту на Неве человек! [B]II. Ночь под Рождество Фантастическая реальность[/B] Бегут берега — за видом вид. Подо мной — подушка-лёд. Ветром ладожским гребень завит. Летит льдышка-плот. Спасите! — сигналю ракетой слов. Падаю, качкой добитый. Речка кончилась — море росло. Океан — большой до обиды. Спасите! Спасите!.. Сто раз подряд реву батареей пушечной. Внизу подо мной растёт квадрат, остров растёт подушечный. Замирает, замирает, замирает гул. Глуше, глуше, глуше… Никаких морей. Я — на снегу. Кругом — вёрсты суши. Суша — слово. Снегами мокра. Подкинут метельной банде я. Что за земля? Какой это край? Грен- лап- люб-ландия? [B]Боль были[/B] Из облака вызрела лунная дынка, стенУ постепенно в тени оттеня. Парк Петровский. Бегу. Ходынка за мной. Впереди Тверской простыня. А-у-у-у! К Садовой аж выкинул «у»! Оглоблей или машиной, но только мордой аршин в снегу. Пулей слова матершины. «От нэпа ослеп?! Для чего глаза впрЯжены?! Эй, ты! Мать твою разнэп! Ряженый!» Ах! Да ведь я медведь. Недоразуменье! Надо — прохожим, что я не медведь, только вышел похожим. [B]Спаситель[/B] Вон от заставы идёт человечек. За шагом шаг вырастает короткий. Луна голову вправила в венчик. Я уговорю, чтоб сейчас же, чтоб в лодке. Это — спаситель! Вид Иисуса. Спокойный и добрый, венчанный в луне. Он ближе. Лицо молодое безусо. Совсем не Исус. Нежней. Юней. Он ближе стал, он стал комсомольцем. Без шапки и шубы. Обмотки и френч. То сложит руки, будто молится. То машет, будто на митинге речь. Вата снег. Мальчишка шёл по вате. Вата в золоте — чего уж пошловатей?! Но такая грусть, что стой и грустью ранься! Расплывайся в процыганенном романсе. [B]Романс[/B] Мальчик шёл, в закат глаза уставя. Был закат непревзойдимо жёлт. Даже снег желтел в Тверской заставе. Ничего не видя, мальчик шёл. Шёл, вдруг встал. В шёлк рук сталь. С час закат смотрел, глаза уставя, за мальчишкой лёгшую кайму. Снег хрустя разламывал суставы. Для чего? Зачем? Кому? Был вором-ветром мальчишка обыскан. Попала ветру мальчишки записка. Стал ветер Петровскому парку звонить: — Прощайте… Кончаю… Прошу не винить… [B]Ничего не поделаешь[/B] До чего ж на меня похож! Ужас. Но надо ж! Дёрнулся к луже. Залитую курточку стягивать стал. Ну что ж, товарищ! Тому ещё хуже — семь лет он вот в это же смотрит с моста. Напялил еле — другого калибра. Никак не намылишься — зубы стучат. Шерстищу с лапищ и с мордищи выбрил. Гляделся в льдину… бритвой луча… Почти, почти такой же самый. Бегу. Мозги шевелят адресами. Во-первых, на Пресню, туда, по задворкам. Тянет инстинктом семейная норка. За мной всероссийские, теряясь точкой, сын за сыном, дочка за дочкой. [B]Всехные родители[/B] — Володя! На Рождество! Вот радость! Радость-то во!.. — Прихожая тьма. Электричество комната. Сразу — наискось лица родни. — Володя! Господи! Что это? В чём это? Ты в красном весь. Покажи воротник! — Не важно, мама, дома вымою. Теперь у меня раздолье — вода. Не в этом дело. Родные! Любимые! Ведь вы меня любите? Любите? Да? Так слушайте ж! Тётя! Сёстры! Мама! ТушИте ёлку! Заприте дом! Я вас поведу… вы пойдёте… Мы прямо… сейчас же… все возьмём и пойдём. Не бойтесь — это совсем недалёко — 600 с небольшим этих крохотных вёрст. Мы будем там во мгновение ока. Он ждёт. Мы вылезем прямо на мост. — Володя, родной, успокойся! — Но я им на этот семейственный писк голосков: — Так что ж?! Любовь заменяете чаем? Любовь заменяете штопкой носков? [B]Путешествие с мамой[/B] Не вы — не мама Альсандра Альсеевна. Вселенная вся семьёю засеяна. Смотрите, мачт корабельных щетина — в Германию врезался Одера клин. Слезайте, мама, уже мы в Штеттине. Сейчас, мама, несёмся в Берлин. Сейчас летите, мотором урча, вы: Париж, Америка, Бруклинский мост, Сахара, и здесь с негритоской курчавой лакает семейкой чай негритос. Сомнёте периной и волю и камень. Коммуна — и то завернётся комом. Столетия жили своими домками и нынче зажили своим домкомом! Октябрь прогремел, карающий, судный. Вы под его огнепёрым крылом расставились, разложили посудины. Паучьих волос не расчешешь колом. Исчезни, дом, родимое место! Прощайте! — Отбросил ступЕней последок. — Какое тому поможет семейство?! Любовь цыплячья! Любвишка наседок! [B]Пресненские миражи[/B] Бегу и вижу — всем в виду кудринскими вышками себе навстречу сам иду с подарками под мышками. Мачт крестами на буре распластан, корабль кидает балласт за балластом. Будь проклята, опустошённая лёгкость! Домами оскалила скАлы далёкость. Ни люда, ни заставы нет. Горят снега, и гОло. И только из-за ставенек в огне иголки ёлок. Ногам вперекор, тормозами на быстрые вставали стены, окнами выстроясь. По стёклам тени фигурками тира вертелись в окне, зазывали в квартиры. С Невы не сводит глаз, продрог, стоит и ждёт — помогут. За первый встречный за порог закидываю ногу. В передней пьяный проветривал бредни. Стрезвел и дёрнул стремглав из передней. Зал заливался минуты две: — Медведь, медведь, медведь, медв-е-е-е-е… — [B]Муж Фёклы Давидовны со мной и со всеми знакомыми[/B] Потом, извертясь вопросительным знаком, хозяин полглаза просунул: — Однако! Маяковский! Хорош медведь! — Пошёл хозяин любезностями медоветь: — Пожалуйста! Прошу-с. Ничего — я боком. Нечаянная радость-с, как сказано у Блока. Жена — Фекла Двидна. Дочка, точь-в-точь в меня, видно — семнадцать с половиной годочков. А это… Вы, кажется, знакомы?! — Со страха к мышам ушедшие в норы, из-под кровати полезли партнёры. Усища — к стёклам ламповым пыльники — из-под столов пошли собутыльники. Ползут с-под шкафа чтецы, почитатели. Весь безлицый парад подсчитать ли? Идут и идут процессией мирной. Блестят из бород паутиной квартирной. Всё так и стоит столетья, как было. Не бьют — и не тронулась быта кобыла. Лишь вместо хранителей дУхов и фей ангел-хранитель — жилец в галифе. Но самое страшное: по росту, по коже одеждой, сама походка моя! — в одном узнал — близнецами похожи — себя самого — сам я. С матрацев, вздымая постельные тряпки, клопы, приветствуя, подняли лапки. Весь самовар рассиялся в лучики — хочет обнять в самоварные ручки. В точках от мух веночки с обоев венчают голову сами собою. Взыграли туш ангелочки-горнисты, пророзовев из иконного глянца. Исус, приподняв венок тернистый, любезно кланяется. Маркс, впряжённый в алую рамку, и то тащил обывательства лямку. Запели птицы на каждой на жёрдочке, герани в ноздри лезут из кадочек. Как были сидя сняты на корточках, радушно бабушки лезут из карточек. Раскланялись все, осклабились враз; кто басом фразу, кто в дискант дьячком. — С праздничком! С праздничком! С праздничком! С праздничком! С праз- нич- ком! — Хозяин то тронет стул, то дунет, сам со скатерти крошки вымел. — Да я не знал!.. Да я б накануне… Да, я думаю, занят… Дом… Со своими… [B]Бессмысленные просьбы[/B] Мои свои?! Д-а-а-а — это особы. Их ведьма разве сыщет на венике! Мои свои с Енисея да с Оби идут сейчас, следят четвереньки. Какой мой дом?! Сейчас с него. Подушкой-льдом плыл Невой — мой дом меж дамб стал льдом, и там… Я брал слова то самые вкрадчивые, то страшно рыча, то вызвоня лирово. От выгод — на вечную славу сворачивал, молил, грозил, просил, агитировал. — Ведь это для всех… для самих… для вас же… Ну, скажем, «Мистерия» — ведь не для себя ж?! Поэт там и прочее… Ведь каждому важен… Не только себе ж — ведь не личная блажь… Я, скажем, медведь, выражаясь грубо… Но можно стихи… Ведь сдирают шкуру?! Подкладку из рифм поставишь — и шуба!.. Потом у камина… там кофе… курят… Дело пустяшно: ну, минут на десять… Но нужно сейчас, пока не поздно… Похлопать может… Сказать — надейся!.. Но чтоб теперь же… чтоб это серьёзно… — Слушали, улыбаясь, именитого скомороха. Катали пО столу хлебные мякиши. Слова об лоб и в тарелку — горохом. Один расчувствовался, вином размягший: — Поооостой… поооостой… Очень даже и просто. Я пойду!.. Говорят, он ждёт… на мосту… Я знаю… Это на углу Кузнецкого мОста. Пустите! Нукося! — По углам — зуд: — Наззз-ю-зззюкался! Будет ныть! Поесть, попить, попить, поесть — и за 66! Теорию к лешему! Нэп — практика. Налей, нарежь ему. Футурист, налягте-ка! — Ничуть не смущаясь челюстей целостью, пошли греметь о челюсть челюстью. Шли из артезианских прорв меж рюмкой слова поэтических споров. В матрац, поздоровавшись, влезли клопы. На вещи насела столетняя пыль. А тот стоит — в перила вбит. Он ждёт, он верит: скоро! Я снова лбом, я снова в быт вбиваюсь слов напором. Опять атакую и вкривь и вкось. Но странно: слова проходят насквозь. [B]Необычайное[/B] Стихает бас в комариные трельки. Подбитые воздухом, стихли тарелки. Обои, стены блёкли… блёкли… Тонули в серых тонах офортовых. Со стенки на город разросшийся Бёклин Москвой расставил «Остров мёртвых». Давным-давно. Подавно — теперь. И нету проще! Вон в лодке, скутан саваном, недвижный перевозчик. Не то моря, не то поля — их шорох тишью стёрт весь. А за морями — тополя возносят в небо мёртвость. Что ж — ступлю! И сразу тополи сорвались с мест, пошли, затопали. Тополи стали спокойствия мерами, ночей сторожами, милиционерами. Расчетверившись, белый Харон стал колоннадой почтамтских колонн. [B]Деваться некуда[/B] Так с топором влезают в сон, обметят спящелобых — и сразу исчезает всё, и видишь только обух. Так барабаны улиц в сон войдут, и сразу вспомнится, что вот тоска и угол вон, за ним она — виновница. Прикрывши окна ладонью угла, стекло за стеклом вытягивал с краю. Вся жизнь на карты окон легла. Очко стекла — и я проиграю. Арап — миражей шулер — по окнам разметил нагло веселия крап. Колода стекла торжеством яркоогним сияет нагло у ночи из лап. Как было раньше — вырасти б, стихом в окно влететь. Нет, никни к стЕнной сырости. И стих и дни не те. Морозят камни. Дрожь могил. И редко ходят веники. Плевками, снявши башмаки, вступаю на ступеньки. Не молкнет в сердце боль никак, куёт к звену звено. Вот так, убив, Раскольников пришёл звенеть в звонок. Гостьё идёт по лестнице… Ступеньки бросил — стенкою. Стараюсь в стенку вплесниться, и слышу — струны тенькают. Быть может, села вот так невзначай она. Лишь для гостей, для широких масс. А пальцы сами в пределе отчаянья ведут бесшабашье, над горем глумясь. [B]Друзья[/B] А вОроны гости?! Дверье крыло раз сто по бокам коридора исхлопано. Горлань горланья, оранья орлО? ко мне доплеталось пьяное дОпьяна. Полоса щели. Голоса? еле: «Аннушка — ну и румянушка!» Пироги… Печка… Шубу… Помогает… С плечика… Сглушило слова уанстепным темпом, и снова слова сквозь темп уанстепа: «Что это вы так развеселились? Разве?!» СлИлись… Опять полоса осветила фразу. Слова непонятны — особенно сразу. Слова так (не то чтоб со зла): «Один тут сломал ногу, так вот веселимся, чем бог послал, танцуем себе понемногу». Да, их голосА. Знакомые выкрики. Застыл в узнаваньи, расплющился, нем, фразы кроЮ по выкриков выкройке. Да — это они — они обо мне. Шелест. Листают, наверное, ноты. «Ногу, говорите? Вот смешно-то!» И снова в тостах стаканы исчоканы, и сыплют стеклянные искры из щёк они. И снова пьяное: «Ну и интересно! Так, говорите, пополам и треснул?» «Должен огорчить вас, как ни грустно, не треснул, говорят, а только хрустнул». И снова хлопанье двери и карканье, и снова танцы, полами исшарканные. И снова стен раскалённые степи под ухом звенят и вздыхают в тустепе. [B]Только б не ты[/B] Стою у стенки. Я не я. Пусть бредом жизнь смололась. Но только б, только б не ея невыносимый голос! Я день, я год обыденщине прЕдал, я сам задыхался от этого бреда. Он жизнь дымком квартирошным выел. Звал: решись с этажей в мостовые! Я бегал от зова разинутых окон, любя убегал. Пускай однобоко, пусть лишь стихом, лишь шагами ночными — строчишь, и становятся души строчными, и любишь стихом, а в прозе немею. Ну вот, не могу сказать, не умею. Но где, любимая, где, моя милая, где — в песне! — любви моей изменил я? Здесь каждый звук, чтоб признаться, чтоб кликнуть. А только из песни — ни слова не выкинуть. Вбегу на трель, на гаммы. В упор глазами в цель! Гордясь двумя ногами, Ни с места! — крикну. — Цел! — Скажу: — Смотри, даже здесь, дорогая, стихами громя обыденщины жуть, имя любимое оберегая, тебя в проклятьях моих обхожу. Приди, разотзовись на стих. Я, всех оббегав, — тут. Теперь лишь ты могла б спасти. Вставай! Бежим к мосту! — Быком на бойне под удар башку мою нагнул. Сборю себя, пойду туда. Секунда — и шагну. [B]Шагание стиха[/B] Последняя самая эта секунда, секунда эта стала началом, началом невероятного гуда. Весь север гудел. Гудения мало. По дрожи воздушной, по колебанью догадываюсь — оно над Любанью. По холоду, по хлопанью дверью догадываюсь — оно над Тверью. По шуму — настежь окна раскинул — догадываюсь — кинулся к Клину. Теперь грозой Разумовское зАлил. На Николаевском теперь на вокзале. Всего дыхание одно, а под ногой ступени пошли, поплыли ходуном, вздымаясь в невской пене. Ужас дошёл. В мозгу уже весь. Натягивая нервов строй, разгуживаясь всё и разгуживаясь, взорвался, пригвоздил: — Стой! Я пришёл из-за семи лет, из-за вёрст шести ста, пришёл приказать: Нет! Пришёл повелеть: Оставь! Оставь! Не надо ни слова, ни просьбы. Что толку — тебе одному удалось бы?! Жду, чтоб землёй обезлюбленной вместе, чтоб всей мировой человечьей гущей. Семь лет стою, буду и двести стоять пригвождённый, этого ждущий. У лет на мосту на презренье, на смЕх, земной любви искупителем значась, должен стоять, стою за всех, за всех расплачУсь, за всех расплАчусь. [B]Ротонда[/B] Стены в тустепе ломались нА три, на четверть тона ломались, на стО… Я, стариком, на каком-то Монмартре лезу — стотысячный случай — на стол. Давно посетителям осточертело. Знают заранее всё, как по нотам: буду звать (новое дело!) куда-то идти, спасать кого-то. В извинение пьяной нагрузки хозяин гостям объясняет: — Русский! — Женщины — мяса и тряпок вязАнки — смеются, стащить стараются зА ноги: «Не пойдём. Дудки! Мы — проститутки». Быть Сены полосе б Невой! Грядущих лет брызгОй хожу по мгле по СЕновой всей нынчести изгой. СажЕнный, обсмеянный, сАженный, битый, в бульварах ору через каски военщины: — Под красное знамя! Шагайте! По быту! Сквозь мозг мужчины! Сквозь сердце женщины! — Сегодня гнали в особенном раже. Ну и жара же! [B]Полусмерть[/B] Надо немного обветрить лоб. Пойду, пойду, куда ни вело б. Внизу свистят сержанты-трельщики. Тело с панели уносят метельщики. Рассвет. Подымаюсь сенскою сенью, синематографской серой тенью. Вот — гимназистом смотрел их с парты — мелькают сбоку Франции карты. Воспоминаний последним током тащился прощаться к странам Востока. [B]Случайная станция[/B] С разлёту рванулся — и стал, и нА мель. Лохмотья мои зацепились штанами. Ощупал — скользко, луковка точно. Большое очень. Испозолочено. Под луковкой колоколов завыванье. Вечер зубцы стенные выкаймил. На Иване я Великом. Вышки кремлёвские пиками. Московские окна видятся еле. Весело. Ёлками зарождествели. В ущелья кремлёвы волна ударяла: то песня, то звона рождественский вал. С семи холмов, низвергаясь Дарьялом, бросала Тереком праздник Москва. Вздымается волос. Лягушкою тужусь. Боюсь — оступлюсь на одну только пядь, и этот старый рождественский ужас меня по Мясницкой закружит опять. [B]Повторение пройденного[/B] Руки крестом, крестом на вершине, ловлю равновесие, страшно машу. Густеет ночь, не вижу в аршине. Луна. Подо мною льдистый Машук. Никак не справлюсь с моим равновесием, как будто с Вербы — руками картонными. Заметят. Отсюда виден весь я. Смотрите — Кавказ кишит Пинкертонами. Заметили. Всем сообщили сигналом. Любимых, друзей человечьи ленты со всей вселенной сигналом согнало. Спешат рассчитаться, идут дуэлянты. Щетинясь, щерясь ещё и ещё там… Плюют на ладони. Ладонями сочными, руками, ветром, нещадно, без счёта в мочалку щеку истрепали пощёчинами. Пассажи — перчаточных лавок початки, дамы, духи развевая паточные, снимали, в лицо швыряли перчатки, швырялись в лицо магазины перчаточные. Газеты, журналы, зря не глазейте! На помощь летящим в морду вещам ругнёй за газетиной взвейся газетина. Слухом в ухо! Хватай, клевеща! И так я калека в любовном боленьи. Для ваших оставьте помоев ушат. Я вам не мешаю. К чему оскорбленья! Я только стих, я только душа. А снизу: — Нет! Ты враг наш столетний. Один уж такой попался — гусар! Понюхай порох, свинец пистолетный. Рубаху враспашку! Не празднуй трусА! — [B]Последняя смерть[/B] Хлеще ливня, грома бодрей, бровь к брови, ровненько, со всех винтовок, со всех батарей, с каждого маузера и браунинга, с сотни шагов, с десяти, с двух, в упор — за зарядом заряд. Станут, чтоб перевесть дух, и снова свинцом сорят. Конец ему! В сердце свинец! Чтоб не было даже дрожи! В конце концов — всему конец. Дрожи конец тоже. [B]То, что осталось[/B] Окончилась бойня. Веселье клокочет. Смакуя детали, разлезлись шажком. Лишь на Кремле поэтовы клочья сияли по ветру красным флажком. Да небо по-прежнему лирикой звЕздится. Глядит в удивленьи небесная звездь — затрубадурИла Большая Медведица. Зачем? В королевы поэтов пролезть? Большая, неси по векам-Араратам сквозь небо потопа ковчегом-ковшом! С борта звездолётом медведьинским братом горланю стихи мирозданию в шум. Скоро! Скоро! Скоро! В пространство! Пристальней! Солнце блестит горы. Дни улыбаются с пристани. [B]Прошение на имя… (Прошу вас, товарищ химик, заполните сами!)[/B] Пристаёт ковчег. Сюда лучами! ПрИстань. Эй! Кидай канат ко мне! И сейчас же ощутил плечами тяжесть подоконничьих камней. Солнце ночь потопа высушило жаром. У окна в жару встречаю день я. Только с глобуса — гора Килиманджаро. Только с карты африканской — Кения. Голой головою глобус. Я над глобусом от горя горблюсь. Мир хотел бы в этой груде гОря настоящие облапить груди-горы. Чтобы с полюсов по всем жильям лаву раскатил, горящ и каменист, так хотел бы разрыдаться я, медведь-коммунист. Столбовой отец мой дворянин, кожа на моих руках тонка. Может, я стихами выхлебаю дни, и не увидав токарного станка. Но дыханием моим, сердцебиеньем, голосом, каждым остриём издыбленного в ужас волоса, дырами ноздрей, гвоздями глаз, зубом, исскрежещенным в звериный лязг, ёжью кожи, гнева брови сборами, триллионом пор, дословно — всеми пОрами в осень, в зиму, в весну, в лето, в день, в сон не приемлю, ненавижу это всё. Всё, что в нас ушедшим рабьим вбито, всё, что мелочИнным роем оседало и осело бытом даже в нашем краснофлагом строе. Я не доставлю радости видеть, что сам от заряда стих. За мной не скоро потянете об упокой его душу таланте. Меня из-за угла ножом можно. Дантесам в мой не целить лоб. Четырежды состарюсь — четырежды омоложенный, до гроба добраться чтоб. Где б ни умер, умру поя. В какой трущобе ни лягу, знаю — достоин лежать я с лёгшими под красным флагом. Но за что ни лечь — смерть есть смерть. Страшно — не любить, ужас — не сметь. За всех — пуля, за всех — нож. А мне когда? А мне-то что ж? В детстве, может, на самом дне, десять найду сносных дней. А то, что другим?! Для меня б этого! Этого нет. Видите — нет его! Верить бы в загробь! Легко прогулку пробную. Стоит только руку протянуть — пуля мигом в жизнь загробную начертИт гремящий путь. Что мне делать, если я вовсю, всей сердечной мерою, в жизнь сию, сей мир верил, верую. [B]Вера[/B] Пусть во что хотите жданья удлинятся — вижу ясно, ясно до галлюцинаций. До того, что кажется — вот только с этой рифмой развяжись, и вбежишь по строчке в изумительную жизнь. Мне ли спрашивать — да эта ли? Да та ли?! Вижу, вижу ясно, до деталей. Воздух в воздух, будто камень в камень, недоступная для тленов и крошений, рассиявшись, высится веками мастерская человечьих воскрешений. Вот он, большелобый тихий химик, перед опытом наморщил лоб. Книга — «Вся земля», — выискивает имя. Век двадцатый. Воскресить кого б? — Маяковский вот… Поищем ярче лица — недостаточно поэт красив. — Крикну я вот с этой, с нынешней страницы: — Не листай страницы! Воскреси! [B]Надежда[/B] Сердце мне вложи! КровИщу — до последних жил. В череп мысль вдолби! Я своё, земное, не дожИл, на земле своё не долюбил. Был я сажень ростом. А на что мне сажень? Для таких работ годна и тля. Пёрышком скрипел я, в комнатёнку всажен, вплющился очками в комнатный футляр. Что хотите, буду делать даром — чистить, мыть, стеречь, мотаться, месть. Я могу служить у вас хотя б швейцаром. Швейцары у вас есть? Был я весел — толк весёлым есть ли, если горе наше непролазно? Нынче обнажают зубы если, только, чтоб хватить, чтоб лязгнуть. Мало ль что бывает — тяжесть или горе… Позовите! Пригодится шутка дурья. Я шарадами гипербол, аллегорий буду развлекать, стихами балагуря. Я любил… Не стоит в старом рыться. Больно? Пусть… Живёшь и болью дорожась. Я зверьё ещё люблю — у вас зверинцы есть? Пустите к зверю в сторожа. Я люблю зверьё. Увидишь собачонку — тут у булочной одна — сплошная плешь, — из себя и то готов достать печёнку. Мне не жалко, дорогая, ешь! [B]Любовь[/B] Может, может быть, когда-нибудь дорожкой зоологических аллей и она — она зверей любила — тоже ступит в сад, улыбаясь, вот такая, как на карточке в столе. Она красивая — её, наверно, воскресят. Ваш тридцатый век обгонит стаи сердце раздиравших мелочей. Нынче недолюбленное наверстаем звёздностью бесчисленных ночей. Воскреси хотя б за то, что я поэтом ждал тебя, откинул будничную чушь! Воскреси меня хотя б за это! Воскреси — своё дожить хочу! Чтоб не было любви — служанки замужеств, похоти, хлебов. Постели прокляв, встав с лежанки, чтоб всей вселенной шла любовь. Чтоб день, который горем старящ, не христарадничать, моля. Чтоб вся на первый крик: — Товарищ! — оборачивалась земля. Чтоб жить не в жертву дома дырам. Чтоб мог в родне отныне стать отец, по крайней мере, миром, землёй, по крайней мере, — мать.
Другие стихи этого автора
Всего: 173Торжество земледелия
Николай Алексеевич Заболоцкий
Нехороший, но красивый, Это кто глядит на нас? То Мужик неторопливый Сквозь очки уставил глаз. Белых Житниц отделенья Поднимались в отдаленье, Сквозь окошко хлеб глядел, В загородке конь сидел. Тут природа вся валялась В страшном диком беспорядке: Кой-где дерево шаталось Там реки струилась прядка. Тут стояли две-три хаты Над безумным ручейком Идет медведь продолговатый Как-то поздним вечерком. А над ним, на небе тихом, Безобразный и большой, Журавель летает с гиком, Потрясая головой. Из клюва развевался свиток, Где было сказано: «Убыток Дают трехпольные труды». Мужик гладил конец бороды.
Утренняя песня
Николай Алексеевич Заболоцкий
Могучий день пришел. Деревья встали прямо, Вздохнули листья. В деревянных жилах Вода закапала. Квадратное окошко Над светлою землею распахнулось, И все, кто были в башенке, сошлись Взглянуть на небо, полное сиянья. И мы стояли тоже у окна. Была жена в своем весеннем платье. И мальчик на руках ее сидел, Весь розовый и голый, и смеялся, И, полный безмятежной чистоты, Смотрел на небо, где сияло солнце. А там, внизу, деревья, звери, птицы, Большие, сильные, мохнатые, живые, Сошлись в кружок и на больших гитарах, На дудочках, на скрипках, на волынках Вдруг заиграли утреннюю песню, Встречая нас. И все кругом запело. И все кругом запело так, что козлик И тот пошел скакать вокруг амбара. И понял я в то золотое утро, Что счастье человечества — бессмертно.
Начало зимы
Николай Алексеевич Заболоцкий
Зимы холодное и ясное начало Сегодня в дверь мою три раза простучало. Я вышел в поле. Острый, как металл, Мне зимний воздух сердце спеленал, Но я вздохнул и, разгибая спину, Легко сбежал с пригорка на равнину, Сбежал и вздрогнул: речки страшный лик Вдруг глянул на меня и в сердце мне проник. Заковывая холодом природу, Зима идет и руки тянет в воду. Река дрожит и, чуя смертный час, Уже открыть не может томных глаз, И все ее беспомощное тело Вдруг страшно вытянулось и оцепенело И, еле двигая свинцовою волной, Теперь лежит и бьется головой. Я наблюдал, как речка умирала, Не день, не два, но только в этот миг, Когда она от боли застонала, В ее сознанье, кажется, проник. В печальный час, когда исчезла сила, Когда вокруг не стало никого, Природа в речке нам изобразила Скользящий мир сознанья своего. И уходящий трепет размышленья Я, кажется, прочел в глухом ее томленье, И в выраженье волн предсмертные черты Вдруг уловил. И если знаешь ты, Как смотрят люди в день своей кончины, Ты взгляд реки поймешь. Уже до середины Смертельно почерневшая вода Чешуйками подергивалась льда. И я стоял у каменной глазницы, Ловил на ней последний отблеск дня. Огромные внимательные птицы Смотрели с елки прямо на меня. И я ушел. И ночь уже спустилась. Крутился ветер, падая в трубу. И речка, вероятно, еле билась, Затвердевая в каменном гробу.
Ночной сад
Николай Алексеевич Заболоцкий
О сад ночной, таинственный орган, Лес длинных труб, приют виолончелей! О сад ночной, печальный караван Немых дубов и неподвижных елей! Он целый день метался и шумел. Был битвой дуб, и тополь — потрясеньем. Сто тысяч листьев, как сто тысяч тел, Переплетались в воздухе осеннем. Железный Август в длинных сапогах Стоял вдали с большой тарелкой дичи. И выстрелы гремели на лугах, И в воздухе мелькали тельца птичьи. И сад умолк, и месяц вышел вдруг, Легли внизу десятки длинных теней, И толпы лип вздымали кисти рук, Скрывая птиц под купами растений. О сад ночной, о бедный сад ночной, О существа, заснувшие надолго! О вспыхнувший над самой головой Мгновенный пламень звездного осколка!
Весна в лесу
Николай Алексеевич Заболоцкий
Каждый день на косогоре я Пропадаю, милый друг. Вешних дней лаборатория Расположена вокруг. В каждом маленьком растеньице, Словно в колбочке живой, Влага солнечная пенится И кипит сама собой. Эти колбочки исследовав, Словно химик или врач, В длинных перьях фиолетовых По дороге ходит грач. Он штудирует внимательно По тетрадке свой урок И больших червей питательных Собирает детям впрок. А в глуши лесов таинственных, Нелюдимый, как дикарь, Песню прадедов воинственных Начинает петь глухарь. Словно идолище древнее, Обезумев от греха, Он рокочет за деревнею И колышет потроха. А на кочках под осинами, Солнца празднуя восход, С причитаньями старинными Водят зайцы хоровод. Лапки к лапкам прижимаючи, Вроде маленьких ребят, Про свои обиды заячьи Монотонно говорят. И над песнями, над плясками В эту пору каждый миг, Населяя землю сказками, Пламенеет солнца лик. И, наверно, наклоняется В наши древние леса, И невольно улыбается На лесные чудеса.
Царица мух
Николай Алексеевич Заболоцкий
Бьет крылом седой петух, Ночь повсюду наступает. Как звезда, царица мух Над болотом пролетает. Бьется крылышком отвесным Остов тела, обнажен, На груди пентакль чудесный Весь в лучах изображен. На груди пентакль печальный Между двух прозрачных крыл, Словно знак первоначальный Неразгаданных могил. Есть в болоте странный мох, Тонок, розов, многоног, Весь прозрачный, чуть живой, Презираемый травой. Сирота, чудесный житель Удаленных бедных мест, Это он сулит обитель Мухе, реющей окрест. Муха, вся стуча крыламя, Мускул грудки развернув, Опускается кругами На болота влажный туф. Если ты, мечтой томим, Знаешь слово Элоим, Муху странную бери, Муху в банку посади, С банкой по полю ходи, За приметами следи. Если муха чуть шумит — Под ногою медь лежит. Если усиком ведет — К серебру тебя зовет. Если хлопает крылом — Под ногами злата ком. Тихо-тихо ночь ступает, Слышен запах тополей. Меркнет дух мой, замирает Между сосен и полей. Спят печальные болота, Шевелятся корни трав. На кладбище стонет кто-то Телом к холмику припав. Кто-то стонет, кто-то плачет, Льются звезды с высоты. Вот уж мох вдали маячит. Муха, муха, где же ты?
Рыбная лавка
Николай Алексеевич Заболоцкий
И вот забыв людей коварство, Вступаем мы в иное царство.Тут тело розовой севрюги, Прекраснейшей из всех севрюг, Висело, вытянувши руки, Хвостом прицеплено на крюк. Под ней кета пылала мясом, Угри, подобные колбасам, В копченой пышности и лени Дымились, подогнув колени, И среди них, как желтый клык, Сиял на блюде царь-балык.О самодержец пышный брюха, Кишечный бог и властелин, Руководитель тайный духа И помыслов архитриклин! Хочу тебя! Отдайся мне! Дай жрать тебя до самой глотки! Мой рот трепещет, весь в огне, Кишки дрожат, как готтентотки. Желудок, в страсти напряжен, Голодный сок струями точит, То вытянется, как дракон, То вновь сожмется что есть мочи, Слюна, клубясь, во рту бормочет, И сжаты челюсти вдвойне… Хочу тебя! Отдайся мне!Повсюду гром консервных банок, Ревут сиги, вскочив в ушат. Ножи, торчащие из ранок, Качаются и дребезжат. Горит садок подводным светом, Где за стеклянною стеной Плывут лещи, объяты бредом, Галлюцинацией, тоской, Сомненьем, ревностью, тревогой… И смерть над ними, как торгаш, Поводит бронзовой острогой.Весы читают «Отче наш», Две гирьки, мирно встав на блюдце, Определяют жизни ход, И дверь звенит, и рыбы бьются, И жабры дышат наоборот.
Разве ты объяснишь мне
Николай Алексеевич Заболоцкий
Разве ты объяснишь мне — откуда Эти странные образы дум? Отвлеки мою волю от чуда, Обреки на бездействие ум.Я боюсь, что наступит мгновенье, И, не зная дороги к словам, Мысль, возникшая в муках творенья, Разорвет мою грудь пополам.Промышляя искусством на свете, Услаждая слепые умы, Словно малые глупые дети, Веселимся над пропастью мы.Но лишь только черед наступает, Обожженные крылья влача, Мотылёк у свечи умирает, Чтобы вечно пылала свеча!
Птицы
Николай Алексеевич Заболоцкий
Колыхаясь еле-еле Всем ветрам наперерез, Птицы легкие висели, Как лампады средь небес.Их глаза, как телескопики, Смотрели прямо вниз. Люди ползали, как клопики, Источники вились.Мышь бежала возле пашен, Птица падала на мышь. Трупик, вмиг обезображен, Убираем был в камыш.В камышах сидела птица, Мышку пальцами рвала, Изо рта ее водица Струйкой на землю текла.И сдвигая телескопики Своих потухших глаз, Птица думала. На холмике Катился тарантас.Тарантас бежал по полю, В тарантасе я сидел И своих несчастий долю Тоже на сердце имел.
Прощание
Николай Алексеевич Заболоцкий
Прощание! Скорбное слово! Безгласное темное тело. С высот Ленинграда сурово Холодное небо глядело. И молча, без грома и пенья, Все три боевых поколенья В тот день бесконечной толпою Прошли, расставаясь с тобою. В холодных садах Ленинграда, Забытая в траурном марше, Огромных дубов колоннада Стояла, как будто на страже. Казалось, высоко над нами Природа сомкнулась рядами И тихо рыдала и пела, Узнав неподвижное тело.Но видел я дальние дали И слышал с друзьями моими, Как дети детей повторяли Его незабвенное имя. И мир исполински прекрасный Сиял над могилой безгласной, И был он надежен и крепок, Как сердца погибшего слепок.
Прощание с друзьями
Николай Алексеевич Заболоцкий
В широких шляпах, длинных пиджаках, С тетрадями своих стихотворений, Давным-давно рассыпались вы в прах, Как ветки облетевшие сирени.Вы в той стране, где нет готовых форм, Где всё разъято, смешано, разбито, Где вместо неба — лишь могильный холм И неподвижна лунная орбита.Там на ином, невнятном языке Поёт синклит беззвучных насекомых, Там с маленьким фонариком в руке Жук-человек приветствует знакомых.Спокойно ль вам, товарищи мои? Легко ли вам? И всё ли вы забыли? Теперь вам братья — корни, муравьи, Травинки, вздохи, столбики из пыли.Теперь вам сестры — цветики гвоздик, Соски сирени, щепочки, цыплята… И уж не в силах вспомнить ваш язык Там наверху оставленного брата.Ему ещё не место в тех краях, Где вы исчезли, лёгкие, как тени, В широких шляпах, длинных пиджаках, С тетрадями своих стихотворений.
Прохожий
Николай Алексеевич Заболоцкий
Исполнен душевной тревоги, В треухе, с солдатским мешком, По шпалам железной дороги Шагает он ночью пешком.Уж поздно. На станцию Нара Ушел предпоследний состав. Луна из-за края амбара Сияет, над кровлями встав.Свернув в направлении к мосту, Он входит в весеннюю глушь, Где сосны, склоняясь к погосту, Стоят, словно скопища душ.Тут летчик у края аллеи Покоится в ворохе лент, И мертвый пропеллер, белея, Венчает его монумент.И в темном чертоге вселенной, Над сонною этой листвой Встает тот нежданно мгновенный, Пронзающий душу покой.Тот дивный покой, пред которым, Волнуясь и вечно спеша, Смолкает с опущенным взором Живая людская душа.И в легком шуршании почек, И в медленном шуме ветвей Невидимый юноша-летчик О чем-то беседует с ней.А тело бредет по дороге, Шагая сквозь тысячи бед, И горе его, и тревоги Бегут, как собаки, вослед.