Теркин на том свете
Тридцати неполных лет — Любо ли не любо — Прибыл Теркин На тот свет, А на этом убыл.
Убыл-прибыл в поздний час Ночи новогодней. Осмотрелся в первый раз Теркин в преисподней…
Так пойдет — строка в строку Вразворот картина. Но читатель начеку: — Что за чертовщина!
— В век космических ракет, Мировых открытий — Странный, знаете, сюжет — Да, не говорите!..
— Ни в какие ворота. — Тут не без расчета… — Подоплека не проста. — То-то и оно-то…
x x x
И держись: наставник строг Проницает с первых строк…
Ах, мой друг, читатель-дока, Окажи такую честь: Накажи меня жестоко, Но изволь сперва прочесть.
Не спеши с догадкой плоской, Точно критик-грамотей, Всюду слышать отголоски Недозволенных идей.
И с его лихой ухваткой Подводить издалека — От ущерба и упадка Прямо к мельнице врага.
И вздувать такие страсти Из запаса бабьих снов, Что грозят Советской власти Потрясением основ.
Не ищи везде подвоха, Не пугай из-за куста. Отвыкай. Не та эпоха — Хочешь, нет ли, а не та!
И доверься мне по старой Доброй дружбе грозных лет: Я зазря тебе не стану Байки баять про тот свет.
Суть не в том, что рай ли с адом, Черт ли, дьявол — все равно: Пушки к бою едут задом, — Это сказано давно…
Вот и все, чем автор вкратце Упреждает свой рассказ, Необычный, может статься, Странный, может быть, подчас. Но — вперед. Перо запело. Что к чему — покажет дело.
x x x
Повторим: в расцвете лет, В самой доброй силе Ненароком на тот свет Прибыл наш Василий.
Поглядит — светло, тепло, Ходы-переходы — Вроде станции метро, Чуть пониже своды.
Перекрытье — не чета Двум иль трем накатам. Вот где бомба ни черта Не проймет — куда там!
(Бомба! Глядя в потолок И о ней смекая, Теркин знать еще не мог, Что — смотря какая.
Что от нынешней — случись По научной смете — Так, пожалуй, не спастись Даже на том свете.)
И еще — что явь, что сон — Теркин не уверен, Видит, валенками он Наследил у двери. А порядок, чистота — Не приткнуть окурок. Оробел солдат спроста И вздохнул: — Культура…
Вот такие бы везде Зимние квартиры. Поглядим — какие где Тут ориентиры.
Стрелка «Вход». А «Выход»? Нет. Ясно и понятно: Значит, пламенный привет,- Путь закрыт обратный.
Значит, так тому и быть, Хоть и без привычки. Вот бы только нам попить Где-нибудь водички.
От неведомой жары В горле зачерствело. Да потерпим до поры, Не в новинку дело.
Видит Теркин, как туда, К станции конечной, Прибывают поезда Изо мглы предвечной. И выходит к поездам, Важный и спокойный, Того света комендант — Генерал-покойник. Не один — по сторонам Начеку охрана. Для чего — судить не нам, Хоть оно и странно: Раз уж списан ты сюда, Кто б ты ни был чином, Впредь до Страшного суда Трусить нет причины.
По уставу, сделав шаг, Теркин доложился: Мол, такой-то, так и так, На тот свет явился.
Генерал, угрюм на вид, Голосом усталым: — А с которым, — говорит, — Прибыл ты составом?
Теркин — в струнку, как стоял, Тем же самым родом: — Я, товарищ генерал, Лично, пешим ходом. — Как так пешим? — Виноват. (Строги коменданты!) — Говори, отстал, солдат, От своей команды?
Так ли, нет ли — все равно Спорить не годится. — Ясно! Будет учтено. И не повторится.
— Да уж тут что нет, то нет, Это, брат, бесспорно, Потому как на тот свет Не придешь повторно.
Усмехнулся генерал: — Ладно. Оформляйся. Есть порядок — чтоб ты знал — Тоже, брат, хозяйство. Всех прими да всех устрой — По заслугам место. Кто же трус, а кто герой — Не всегда известно.
Дисциплина быть должна Четкая до точки: Не такая, брат, война, Чтоб поодиночке… Проходи давай вперед — Прямо по платформе.
— Есть идти! — И поворот Теркин дал по форме.
И едва за стрелкой он Повернул направо — Меж приземистых колонн — Первая застава.
Тотчас все на карандаш: Имя, номер, дату. — Аттестат в каптерку сдашь, Говорят солдату.
Удивлен весьма солдат: — Ведь само собою — Не положен аттестат Нам на поле боя. Раз уж я отдал концы — Не моя забота.
— Все мы, братец, мертвецы, А порядок — вот он. Для того ведем дела Строго — номер в номер,- Чтобы ясность тут была, Правильно ли помер. Ведь случалось иногда — Рана несмертельна, А его зашлют сюда, С ним возись отдельно. Помещай его сперва В залу ожиданья… (Теркин мельком те слова Принял во вниманье.)
— Ты понятно, новичок, Вот тебе и дико. А без формы на учет Встань у нас поди-ка.
Но смекнул уже солдат: Нет беды великой. То ли, се ли, а назад Вороти поди-ка.
Осмелел, воды спросил: Нет ли из-под крана? На него, глаза скосив, Посмотрели странно.
Да вдобавок говорят, Усмехаясь криво: — Ты еще спросил бы, брат, На том свете пива…
И довольны все кругом Шуткой той злорадной. Повернул солдат кру-гом: — Будьте вы неладны… Позади Учетный стол, Дальше — влево стрелки. Повернул налево — стоп, Смотрит: Стол проверки. И над тем уже Столом — Своды много ниже, Свету меньше, а кругом — Полки, сейфы, ниши; Да шкафы, да вертлюги Сзади, как в аптеке; Книг толстенных корешки, Папки, картотеки. И решеткой обнесен Этот Стол кромешный И кромешный телефон (Внутренний, конечно).
И доносится в тиши Точно вздох загробный: — Авто-био опиши Кратко и подробно…
Поначалу на рожон Теркин лезть намерен: Мол, в печати отражен, Стало быть, проверен.
— Знаем: «Книга про бойца». — Ну так в чем же дело? — «Без начала, без конца» — Не годится в «Дело». — Но поскольку я мертвец… — Это толку мало. — …То не ясен ли конец? — Освети начало.
Уклоняется солдат: — Вот еще обуза. Там же в рифму все подряд, Автор — член союза…
— Это — мало ли чего, Той ли меркой мерим. Погоди, и самого Автора проверим…
Видит Теркин, что уж тут И беда, пожалуй: Не напишешь, так пришьют От себя начало.
Нет уж, лучше, если сам. И у спецконторки, Примостившись, написал Авто-био Теркин.
x x x
По графам: вопрос — ответ. Начал с предков — кто был дед. «Дед мой сеял рожь, пшеницу, Обрабатывал надел. Он не ездил за границу, Связей также не имел. Пить — пивал. Порой без шапки Приходил, в сенях шумел. Но, помимо как от бабки, Он взысканий не имел. Не представлен был к награде, Не был дед передовой. И отмечу правды ради — Не работал над собой. Уклонялся. И постольку Близ восьмидесяти лет Он не рос уже нисколько, Укорачивался дед…»
x x x
Так и далее — родных Отразил и близких, Всех, что числились в живых И посмертных списках.
Стол проверки бросил взгляд На его работу: — Расписался? То-то, брат. Следующий — кто там?
Впрочем, стой,- перелистал, Нет ли где помарок. — Фотокарточки представь В должных экземплярах… Докажи тому Столу: Что ж, как не запасся, Как за всю войну в тылу Не был ты ни часа. — До поры была со мной Карточка из дома — Уступить пришлось одной, Скажем так, знакомой… Но суров закон Стола, Голос тот усопший: — Это личные дела, А порядок общий.
И такого никогда Не знавал при жизни — Слышит: — Палец дай сюда, Обмакни да тисни.
Передернуло всего, Но махнул рукою. — Палец? Нате вам его. Что еще другое?..
Вышел Теркин на простор Из-за той решетки. Шаг, другой — и вот он, Стол Медсанобработки. Подошел — не миновать Предрешенной встречи. И, конечно же, опять Не был обеспечен.
Не подумал, сгоряча Протянувши ноги, Что без подписи врача В вечность нет дороги;
Что и там они, врачи, Всюду наготове Относительно мочи И солдатской крови.
Ахнул Теркин: — Что за черт, Что за постановка: Ну как будто на курорт Мне нужна путевка! Сколько всяческой возни В их научном мире.
Вдруг велят: — А ну, дыхни, Рот разинь пошире. Принимал? — Наоборот. — И со вздохом горьким: — Непонятный вы народ, — Усмехнулся Теркин.
— Кабы мне глоток-другой При моем раненье, Я бы, может, ни ногой В ваше заведенье…
x x x
Но солдат — везде солдат: То ли, се ли — виноват. Виноват, что в этой фляге Не нашлось ни капли влаги, — Старшина был скуповат, Не уважил — виноват.
Виноват, что холод жуткий Жег тебя вторые сутки, Что вблизи упал снаряд, Разорвался — виноват. Виноват, что на том свете За живых мертвец в ответе.
Но молчи, поскольку — тлен, И терпи волынку. Пропустили сквозь рентген Всю его начинку.
Не забыли ничего И науки ради Исписали на него Толстых три тетради.
Молоточком — тук да тук, Хоть оно и больно, Обстучали все вокруг — Чем-то недовольны.
Рассуждают — не таков Запах. Вот забота: Пахнет парень табаком И солдатским потом.
Мол, покойник со свежа Входит в норму еле, Словно там еще душа Притаилась в теле.
Но и полных данных нет, Снимок, что ль, нечеткий. — Приготовься на предмет Общей обработки.
— Баня? С радостью туда, Баня — это значит Перво-наперво — вода. — Нет воды горячей. — Ясно! Тот и этот свет В данном пункте сходны. И холодной тоже нет? — Нету. Душ безводный.
— Вот уж это никуда! — Возмутился Теркин. — Здесь лишь мертвая вода. — Ну, давайте мертвой.
— Это — если б сверху к нам, Поясняет некто, — Ты явился по частям, То есть некомплектно. Мы бы той тебя водой Малость покропили, Все детали меж собой В точности скрепили. И готов — хоть на парад — Ты во всей натуре… Приступай давай, солдат, К общей процедуре.
Снявши голову, кудрей Не жалеть, известно. — Ах, валяйте, да скорей, Мне бы хоть до места…
Раз уж так пошли дела, Не по доброй воле, Теркин ищет хоть угла В мрачной той юдоли.
С недосыпу на земле, Хоть как есть, в одеже, Отоспаться бы в тепле — Ведь покой положен.
Вечный, сказано, покой — Те слова не шутки. Ну, а нам бы хоть какой, Нам бы хоть на сутки.
Впереди уходят вдаль, В вечность коридоры — Того света магистраль,- Кверху семафоры.
И видны за полверсты, Чтоб тебе не сбиться, Указателей персты, Надписи, таблицы…
Строгий свет от фонарей, Сухость в атмосфере. А дверей — не счесть дверей, И какие двери!
Все плотны, заглушены Способом особым, Выступают из стены Вертикальным гробом.
И какую ни открой — Ударяет сильный, Вместе пыльный и сырой, Запах замогильный.
И у тех, что там сидят, С виду как бы люди, Означает важный взгляд: «Нету. И не будет».
Теркин мыслит: как же быть, Где искать начало? «Не мешай руководить!» — Надпись подсказала.
Что тут делать? Наконец Набрался отваги — Шасть к прилавку, где мертвец Подшивал бумаги.
Мол, приписан к вам в запас Вечный — и поскольку Нахожусь теперь у вас, Мне бы, значит, койку…
Взглядом сонным и чужим Тот солдата смерил, Пальцем — за ухо — большим Указал на двери В глубине. Солдат — туда, Потянул за ручку. Слышит сзади: — Ах, беда С этою текучкой…
Там за дверью первый стол,- Без задержки следуй — Тем же, за ухо, перстом Переслал к соседу.
И вели за шагом шаг Эти знаки всуе, Без отрыва от бумаг Дальше указуя.
Но в конце концов ответ Был членораздельный: — Коек нет. Постели нет. Есть приклад постельный. — Что приклад? На кой он ляд? Как же в этом разе? — Вам же ясно говорят: Коек нет на базе. Вам же русским языком… Простыни в просушке. Может выдать целиком Стружки Для подушки.
Соответственны слова Древней волоките: Мол, не сразу и Москва, Что же вы хотите?
Распишитесь тут и там, Пропуск ваш отмечен. Остальное — по частям. — Тьфу ты! — плюнуть нечем.
Смех и грех: навек почить, Так и то на деле Было б легче получить Площадь в жилотделе.
Да притом, когда б живой Слышал речь такую, Я ему с его «Москвой» Показал другую.
Я б его за те слова Спосылал на базу. Сразу ль, нет ли та «Москва», Он бы понял сразу!
Я б ему еще вкатил По гвардейской норме, Что такое фронт и тыл — Разъяснил бы в корне…
И уже хотел уйти, Вспомнил, что, пожалуй, Не мешало б занести Вывод в книгу жалоб.
Но отчетлив был ответ На вопрос крамольный: — На том свете жалоб нет, Все у нас довольны.
Книги незачем держать, — Ясность ледяная. — Так, допустим. А печать — Ну хотя б стенная?
— Как же, есть. Пройти пустяк — За угол направо. Без печати — как же так, Только это зря вы…
Ладно. Смотрит — за углом — Орган того света. Над редакторским столом — Надпись: «Гробгазета».
За столом — не сам, так зам, — Нам не все равно ли, — — Я вас слушаю, — сказал, Морщась, как от боли.
Полон доблестных забот, Перебил солдата: — Не пойдет. Разрез не тот. В мелком плане взято.
Авторучкой повертел. — Да и места нету. Впрочем, разве что в Отдел Писем без ответа…
И в бессонный поиск свой Вникнул снова с головой.
Весь в поту, статейки правит, Водит носом взад-вперед: То убавит, то прибавит, То свое словечко вставит, То чужое зачеркнет. То его отметит птичкой, Сам себе и Глав и Лит, То возьмет его в кавычки, То опять же оголит.
Знать, в живых сидел в газете, Дорожил большим постом. Как привык на этом свете, Так и мучится на том.
Вот притих, уставясь тупо, Рот разинут, взгляд потух. Вдруг навел на строчки лупу, Избоченясь, как петух.
И последнюю проверку Применяя, тот же лист Он читает снизу кверху, А не только сверху вниз. Верен памятной науке, В скорбной думе морщит лоб.
Попадись такому в руки Эта сказка — тут и гроб! Он отечески согретым Увещаньем изведет. Прах от праха того света, Скажет: что еще за тот?
Что за происк иль попытка Воскресить вчерашний день, Неизжиток Пережитка Или тень на наш плетень? Впрочем, скажет, и не диво, Что избрал ты зыбкий путь. Потому — от коллектива Оторвался — вот в чем суть.
Задурил, кичась талантом, — Да всему же есть предел,- Новым, видите ли, Дантом Объявиться захотел.
Как же было не в догадку — Просто вызвать на бюро Да призвать тебя к порядку, Чтобы выправил перо.
Чтобы попусту бумагу На авось не тратил впредь: Не писал бы этак с маху — Дал бы планчик просмотреть.
И без лишних притязаний Приступал тогда к труду, Да последних указаний Дух всегда имел в виду.
Дух тот брал бы за основу И не ведал бы прорух…
Тут, конечно, автор снова Возразил бы: — Дух-то дух. Мол, и я не против духа, В духе смолоду учен. И по части духа — Слуха, Да и нюха — Не лишен.
Но притом вопрос не праздный Возникает сам собою: Ведь и дух бывает разный — То ли мертвый, то ль живой. За свои слова в ответе Я недаром на посту: Мертвый дух на этом свете Различаю за версту. И не той ли метой мечен Мертвых слов твоих набор. Что ж с тобой вести мне речи — Есть с живыми разговор!
Проходите без опаски За порог открытой сказки Вслед за Теркиным моим — Что там дальше — поглядим.
Помещенья вроде ГУМа — Ходишь, бродишь, как дурной. Только нет людского шума — Всюду вечный выходной.
Сбился с ног, в костях ломота, Где-нибудь пристать охота.
x x x
Галереи — красота, Помещений бездна, Кабинетов до черта, А солдат без места.
Знать не знает, где привал Маеты бессонной, Как тот воин, что отстал От своей колонны.
Догони — и с плеч гора, Море по колено. Да не те все номера, Знаки и эмблемы.
Неизвестных столько лиц, Все свои, все дома. А солдату — попадись Хоть бы кто знакомый.
Всем по службе недосуг, Смотрят, не вникая… И не ждал, не думал — вдруг Встреча. Да какая!
В двух шагах перед тобой Друг-товарищ фронтовой.
Тот, кого уже и встретить Ты не мог бы в жизни сей. Но и там — и на том свете — Тоже худо без друзей…
Повстречал солдат солдата, Друга памятных дорог, С кем от Бреста брел когда-то, Пробираясь на восток.
С кем расстался он, как с другом Расстается друг-солдат, Второпях — за недосугом Совершить над ним обряд.
Не посетуй, что причалишь К месту сам, а мне — вперед. Не прогневайся, товарищ. И не гневается тот.
Только, может, в миг прощальный, Про себя, живой солдат Тот безропотно-печальный И уже нездешний, дальний, Протяженный в вечность взгляд Навсегда в душе отметит, Хоть уже дороги врозь…
— Друг-товарищ, на том свете — Вот где встретиться пришлось…
Вот он — в блеклой гимнастерке Без погон — Из тех времен. «Значит, все, — подумал Теркин, — Я — где он. И все — не сон».
— Так-то брат… — Слова излишни. Поздоровались. Стоят. Видит Теркин: друг давнишний Встрече как бы и не рад.
По какой такой причине — На том свете ли обвык Или, может, старше в чине Он теперь, чем был в живых?
— Так-то, Теркин… — Так, примерно: Не понять — где фронт, где тыл. В окруженье — в сорок первом — Хоть какой, но выход был.
Был хоть запад и восток, Хоть в пути паек подножный, Хоть воды, воды глоток!
Отоспись в чащобе за день, Ночью двигайся. А тут? Дай хоть где-нибудь присядем — Ноги в валенках поют…
Повернули с тротуара В глубь задворков за углом, Где гробы порожней тарой Были свалены на слом.
Размещайся хоть на дневку, А не то что на привал. — Доложи-ка обстановку, Как сказал бы генерал.
Где тут линия позиций, — Жаль, что карты нет со мной, Ну, хотя б-в каких границах Расположен мир иной?..
— Генерал ты больно скорый, Уточнился бы сперва: Мир иной — смотря который, — Как-никак их тоже два.
И от ног своих разутых, От портянок отвлечен, Теркин — тихо: — Нет, без шуток?..— Тот едва пожал плечом.
— Ты-то мог не знать — заглазно. Есть тот свет, где мы с тобой, И конечно, буржуазный Тоже есть, само собой.
Всяк свои имеет стены При совместном потолке. Два тех света, две системы, И граница на замке.
Тут и там свои уставы И, как водится оно,— Все иное — быт и нравы… — Да не все ли здесь равно?
— Нет, брат,— все тому подобно, Как и в жизни — тут и там. — Но позволь: в тиши загробной Тоже — труд, и капитал, И борьба, и все такое?..
— Нет, зачем. Какой же труд, Если вечного покоя Обстановка там и тут.
— Значит, как бы в обороне Загорают — тут и там? — Да. И, ясно, прежней роли Не играет капитал.
Никакой ему лазейки, Вечность вечностью течет. Денег нету ни копейки, Капиталу только счет.
Ну, а в части распорядка — Наш подъем — для них отбой, И поверка, и зарядка В разный срок, само собой.
Вот и все тебе известно, Что у нас и что у них.
— Очень, очень интересно…- Теркин в горести поник.
— Кто в иную пору прибыл, Тот как хочешь, а по мне — Был бы только этот выбор,- Я б остался на войне.
На войне о чем хлопочешь? Ждешь скорей ее конца. Что там слава или почесть Без победы для бойца.
Лучше нет — ее, победу, Для живых в бою добыть. И давай за ней по следу, Как в жару к воде — попить.
Не о смертном думай часе — В нем ли главный интерес: Смерть — Она всегда в запасе, Жизнь — она всегда в обрез.
— Так ли, друг? — Молчи, вояка, Время жизни истекло. — Нет, скажи: и так, и всяко, Только нам не повезло.
Не по мне лежать здесь лежнем, Да уж выписан билет. Ладно, шут с ним, с зарубежным, Говори про наш тот свет.
— Что ж, вопрос весьма обширен. Вот что главное усвой: Наш тот свет в загробном мире — Лучший и передовой.
И поскольку уготован Всем нам этак или так, Он научно обоснован — Не на трех стоит китах.
Где тут пекло, дым иль копоть И тому подобный бред? — Все же, знаешь, сильно топят, — Вставил Теркин, — мочи нет.
— Да не топят, зря не сетуй, Так сдается иногда. Кто по-зимнему одетый Транспортирован сюда.
Здесь ни холодно, ни жарко — Ни полена дров, учти. Точно так же — райских парков Даже званья не найти.
С басней старой все несходно — Где тут кущи и сады? — А нельзя ль простой, природной Где-нибудь глотнуть воды?
— Забываешь, Теркин, где ты, Попадаешь в ложный след: Потому воды и нету, Что, понятно, спросу нет.
Недалек тот свет соседний, Там, у них, на старый лад — Все пустые эти бредни: Свежесть струй и адский чад.
И запомни, повторяю: Наш тот свет в натуре дан: Тут ни ада нет, ни рая, Тут — наука, там — дурман…
Там у них устои шатки, Здесь фундамент нерушим, Есть, конечно, недостатки, — Но зато тебе — режим.
Там, во-первых, дисциплина Против нашенской слаба. И, пожалуйста, картина: Тут — колонна, там — толпа.
Наш тот свет организован С полной четкостью во всем: Распланирован по зонам, По отделам разнесен. Упорядочен отменно — Из конца пройди в конец. Посмотри: Отдел военный, Он, понятно, образец.
Врать привычки не имею, Ну, а ежели соврал, Так на местности виднее, — Поднимайся, генерал…
И в своем строю лежачем Им предстал сплошной грядой Тот Отдел, что обозначен Был армейскою звездой.
Лица воинов спокойны, Точно видят в вечном сне, Что, какие были войны, Все вместились в их войне.
Отгремел их край передний, Мнится им в безгласной мгле, Что была она последней, Эта битва на земле;
Что иные поколенья Всех пребудущих годов Не пойдут на пополненье Скорбной славы их рядов…
— Четкость линий и дистанций, Интервалов чистота… А возьми Отдел гражданский — Нет уж, выправка не та. Разнобой не скрыть известный — Тот иль этот пост и вес: Кто с каким сюда оркестром Был направлен или без… Кто с профкомовской путевкой, Кто при свечке и кресте. Строевая подготовка Не на той уж высоте…
Теркин будто бы рассеян, — Он еще и до войны Дань свою отдал музеям Под командой старшины.
Там соха иль самопрялка, Шлемы, кости, древний кнут,— Выходного было жалко, Но иное дело тут.
Тут уж верно — случай редкий Все увидеть самому. Жаль, что данные разведки Не доложишь никому.
Так, дивясь иль брови хмуря, Любознательный солдат Созерцал во всей натуре Тот порядок и уклад.
Ни покоя, мыслит Теркин, Ни веселья не дано. Разобрались на четверки И гоняют в домино.
Вот где самая отрада — Уж за стол как сел, так сел, Разговаривать не надо, Думать незачем совсем.
Разгоняют скукой скуку — Но таков уже тот свет: Как ни бьют — не слышно стуку, Как ни курят — дыму нет.
Ах, друзья мои и братья, Кто в живых до сей поры, Дорогих часов не тратьте Для загробной той игры.
Ради жизни скоротечной Отложите тот «забой»: Для него нам отпуск вечный Обеспечен сам собой…
Миновал костяшки эти, Рядом — тоже не добро: Заседает на том свете Преисподнее бюро.
Здесь уж те сошлись, должно быть, Кто не в силах побороть Заседаний вкус особый, Им в живых изъевший плоть.
Им ни отдыха, ни хлеба,— Как усядутся рядком, Ни к чему земля и небо — Дайте стены с потолком.
Им что вёдро, что ненастье, Отмеряй за часом час, Целиком под стать их страсти Вечный времени запас.
Вот с величьем натуральным Над бумагами склонясь, Видно, делом персональным Занялися — то-то сласть.
Тут ни шутки, ни улыбки — Мнимой скорби общий тон. Признает мертвец ошибки И, конечно, врет при том.
Врет не просто скуки ради, Ходит краем, зная край. Как послушаешь — к награде Прямо с ходу представляй.
Но позволь, позволь, голубчик, Так уж дело повелось, Дай копнуть тебя поглубже, Просветить тебя насквозь.
Не мозги, так грыжу вправить, Чтобы взмокнул от жары, И в конце на вид поставить По условиям игры…
Стой-постой! Видать персону. Необычный индивид Сам себе по телефону На два голоса звонит.
Перед мнимой секретаршей Тем усердней мечет лесть, Что его начальник старший — Это лично он и есть.
И упившись этим тоном, Вдруг он, голос изменив, Сам с собою — подчиненным — Наставительно учтив.
Полон власти несравнимой, Обращенной вниз, к нулю, И от той игры любимой Мякнет он, как во хмелю…
Отвернувшись от болвана С гордой истовостью лиц, Обсудить проект романа Члены некие сошлись.
Этим членам все известно, Что в романе быть должно И чему какое место Наперед отведено.
Изложив свои наметки, Утверждают по томам. Нет — чтоб сразу выпить водки, Закусить — и по домам.
Дальше — в жесткой обороне Очертил запретный круг Кандидат потусторонних Или доктор прахнаук.
В предуказанном порядке Книжки в дело введены, В них закладками цитатки Для него застолблены.
Вперемежку их из книжек На живую нитку нижет, И с нее свисают вниз Мертвых тысячи страниц…
За картиною картина, Хлопцы дальше держат путь. Что-то вслух бубнит мужчина, Стоя в ящике по грудь.
В некий текст глаза упрятал, Не поднимет от листа. Надпись: «Пламенный оратор» — И мочалка изо рта.
Не любил и в жизни бренной Мой герой таких речей. Будь ты штатский иль военный, Дай тому, кто побойчей.
Нет, такого нет порядка, Речь он держит лично сам. А случись, пройдет не гладко, Так не он ее писал. Все же там, в краю забвенья, Свой особый есть резон: Эти длительные чтенья Укрепляют вечный сон…
Вечный сон. Закон природы. Видя это все вокруг, Своего экскурсовода Теркин спрашивает вдруг:
— А какая здесь работа, Чем он занят, наш тот свет? То ли, се ли — должен кто-то Делать что-то? — То-то — нет.
В том-то вся и закавыка И особый наш уклад, Что от мала до велика Все у нас руководят.
— Как же так — без производства, Возражает новичок,— Чтобы только руководство? — Нет, не только. И учет.
В том-то, брат, и суть вопроса, Что темна для простаков: Тут ни пашни, ни покоса, Ни заводов, ни станков. Нам бы это все мешало — Уголь, сталь, зерно, стада…
— Ах, вот так! Тогда, пожалуй, Ничего. А то беда. Это вроде как машина Скорой помощи идет: Сама режет, сама давит, Сама помощь подает.
— Ты, однако, шутки эти Про себя, солдат, оставь. — Шутки! Сутки на том свете — Даже к месту не пристал.
Никому бы не мешая, Без бомбежки да в тепле Мне поспать нужда большая С недосыпу на земле.
— Вот чудак, ужели трудно Уяснить простой закон: Так ли, сяк ли — беспробудный Ты уже вкушаешь сон. Что тебе привычки тела? Что там койка и постель?..
— Но зачем тогда отделы, И начальства корпус целый, И другая канитель?
Тот взглянул на друга хмуро, Головой повел: — Нельзя. — Почему? — Номенклатура,— И примолкнули друзья.
Теркин сбился, огорошен Точно словом нехорошим.
[B]x x x[/B]
Все же дальше тянет нить, Развивая тему: — Ну, хотя бы сократить Данную Систему? Поубавить бы чуток, Без беды при этом…
— Ничего нельзя, дружок. Пробовали. Где там!
Кадры наши, не забудь, Хоть они лишь тени, Кадры заняты отнюдь Не в одной Системе.
Тут к вопросу подойти — Шутка не простая: Кто в Системе, кто в Сети — Тоже Сеть густая.
Да помимо той Сети, В целом необъятной, Cколько в Органах — сочти! — В Органах — понятно. — Да по всяческим Столам Список бесконечный, В Комитете по делам Перестройки Вечной…
Ну-ка, вдумайся, солдат, Да прикинь, попробуй: Чтоб убавить этот штат — Нужен штат особый.
Невозможно упредить, Где начет, где вычет. Словом, чтобы сократить, Нужно увеличить…
Теркин под локоть дружка Тронул осторожно: — А какая все тоска, Просто невозможно. Ни заботы, ни труда, А тоска — нет мочи. Ночь-то — да. А день куда? — Тут ни дня, ни ночи.
Позабудь, само собой, О зиме и лете. — Так, похоже, мы с тобой На другой планете?
— Нет, брат. Видишь ли, тот свет Данный мир забвенный, Расположен вне планет И самой Вселенной.
Дислокации иной — Ясно? — Как не ясно: То ли дело под луной Даже полк запасный. Там — хоть норма голодна И гоняют лихо, Но покамест есть война — Виды есть на выход.
— Пообвыкнешь, новичок, Будет все терпимо: Как-никак — оклад, паек И табак без дыма…
Теркин слышит, не поймет — Вроде, значит, кормят? — А паек загробный тот По какой же норме?
— По особой. Поясню Постановку эту: Обозначено в меню, А в натуре нету.
— Ах, вот так… — Глядит солдат, Не в догадку словно. — Ну, еще точней, оклад И паек условный.
На тебя и на меня Числятся в расходе. — Вроде, значит, трудодня? — В некотором роде…
Все по форме: распишись — И порядок полный. — Ну, брат, это же — не жизнь! — Вон о чем ты вспомнил. Жизнь! И слушать-то чудно: Ведь в загробном мире Жизни быть и не должно,- Дважды два — четыре…
[B]x x x[/B]
И на Теркина солдат Как-то сбоку бросил взгляд. Так-то близко, далеко ли Новый видится квартал. Кто же там во власть покоя Перед вечностью предстал?
— Любопытствуешь? — Еще бы. Постигаю мир иной. — Там отдел у нас Особый, Так что — лучше стороной…
— Посмотреть бы тоже ценно. — Да нельзя, поскольку он Ни гражданским, ни военным Здесь властям не подчинен.
— Что ж. Особый есть Особый. И вздохнув, примолкли оба.
[B]x x x[/B]
…Там — рядами по годам Шли в строю незримом Колыма и Магадан, Воркута с Нарымом.
За черту из-за черты, С разницею малой, Область вечной мерзлоты В вечность их списала.
Из-за проволоки той Белой-поседелой — С их особою статьей, Приобщенной к делу…
Кто, за что, по воле чьей — Разберись, наука. Ни оркестров, ни речей, Вот уж где — ни звука…
Память, как ты ни горька, Будь зарубкой на века!
[B]x x x[/B]
— Кто же все-таки за гробом Управляет тем Особым?
— Тот, кто в этот комбинат Нас послал с тобою. С чьим ты именем, солдат, Пал на поле боя. Сам не помнишь? Так печать Донесет до внуков, Что ты должен был кричать, Встав с гранатой. Ну-ка?
— Без печати нам с тобой Знато-перезнато, Что в бою — на то он бой — Лишних слов не надо.
Что вступают там в права И бывают кстати Больше прочих те слова, Что не для печати…
Так идут друзья рядком. Вволю места думам И под этим потолком, Сводчатым, угрюмым.
Теркин вовсе помрачнел. — Невдомек мне словно, Что Особый ваш Отдел За самим Верховным.
— Все за ним, само собой, Выше нету власти. — Да, но сам-то он живой? — И живой. Отчасти.
Для живых родной отец, И закон, и знамя, Он и с нами, как мертвец,— С ними он и с нами.
Устроитель всех судеб, Тою же порою Он в Кремле при жизни склеп Сам себе устроил.
Невдомек еще тебе, Что живыми правит, Но давно уж сам себе Памятники ставит…
Теркин шапкой вытер лоб — Сильно топят все же,— Но от слов таких озноб Пробежал по коже.
И смекает голова, Как ей быть в ответе, Что слыхала те слова, Хоть и на том свете.
Да и мы о том, былом, Речь замнем покамест, Чтоб не быть иным числом, Задним, — смельчаками…
Слишком памятны черты Власти той безмерной…
— Теркин, знаешь ли, что ты Награжден посмертно? Ты — сюда с передовой, Орден следом за тобой.
К нам приписанный навеки, Ты не знал наверняка, Как о мертвом человеке Здесь забота велика.
Доложился — и порядок, Получай, задержки нет.
— Лучше все-таки награда Без доставки на тот свет.
Лучше быть бы ей в запасе Для иных желанных дней: Я бы даже был согласен И в Москву скатать за ней.
Так и быть уже. Да что там! Сколько есть того пути По снегам, пескам, болотам С полной выкладкой пройти.
То ли дело мимоходом Повстречаться с той Москвой, Погулять с живым народом, Да притом, что сам живой.
Ждать хоть год, хоть десять кряду, Я б живой не счел за труд. И пускай мне там награду Вдвое меньшую дадут…
Или вовсе скажут: рано, Не видать еще заслуг. Я оспаривать не стану. Я — такой. Ты знаешь, друг.
Я до почестей не жадный, Хоть и чести не лишен… — Ну, расчувствовался. Ладно. Без тебя вопрос решен. Как ни что, а все же лестно Нацепить ее на грудь.
— Но сперва бы мне до места Притулиться где-нибудь.
— Ах, какое нетерпенье, Да пойми — велик заезд: Там, на фронте, наступленье, Здесь нехватка спальных мест.
Ты, однако, не печалься, Я порядок наведу, У загробного начальства Я тут все же на виду.
Словом, где-нибудь приткнемся. Что смеешься? — Ничего. На том свете без знакомства Тоже, значит, не того?
Отмахнулся друг бывалый: Мол, с бедой ведем борьбу. — А еще тебе, пожалуй, Поглядеть бы не мешало В нашу стереотрубу.
— Это что же ты за диво На утеху мне сыскал? — Только — для загробактива, По особым пропускам…
Нет, совсем не край передний, Не в дыму разрывов бой,— Целиком тот свет соседний За стеклом перед тобой.
В четкой форме отраженья На вопрос прямой ответ — До какого разложенья Докатился их тот свет.
Вот уж точно, как в музее — Что к чему и что почем. И такие, брат, мамзели, То есть — просто нагишом…
Теркин слышит хладнокровно, Даже глазом не повел. — Да. Но тоже весь условный Этот самый женский пол?..
И опять тревожным взглядом Тот взглянул, шагая рядом.
[B]x x x[/B]
— Что условный — это да, Кто же спорит с этим, Но позволь и мне тогда Кое-что заметить.
Я подумал уж не раз, Да смолчал, покаюсь: Не условный ли меж нас Ты мертвец покамест?
Посмотрю — ни дать ни взять, Все тебе охота, Как в живых, то пить, то спать, То еще чего-то… — Покурить! — И за кисет Ухватился Теркин: Не занес ли на тот свет Чуточку махорки?
По карманным уголкам Да из-за подкладки — С хлебной крошкой пополам — Выгреб все остатки.
Затянулся, как живой, Той наземной, фронтовой, Той надежной, неизменной, Той одной в страде военной, В час грозы и тишины — Вроде старой злой жены, Что иных тебе дороже — Пусть красивей, пусть моложе (Да от них и самый вред, Как от легких сигарет).
Угощаются взаимно Разным куревом дружки. Оба — дымный И бездымный Проверяют табаки.
Теркин — строгий дегустатор, Полной мерой раз и два Потянул, вернул остаток И рукой махнул: — Трава. На-ко нашего затяжку. Друг закашлялся: — Отвык. Видно, вправду мертвым тяжко, Что годится для живых…
— Нет, а я оттуда выбыл, Но и здесь, в загробном сне,— То, чего не съел, не выпил,— Не дает покоя мне.
Не добрал, такая жалость, Там стаканчик, там другой. А закуски той осталось — Ах ты, сколько — да какой!
За рекой Угрой в землянке — Только сел, а тут «в ружье!» — Не доел консервов банки, Так и помню про нее.
У хозяйки белорусской Не доел кулеш свиной. Правда, прочие нагрузки, Может быть, тому виной.
А вернее — сам повинен: Нет — чтоб время не терять — И того не споловинил, Что до крошки мог прибрать.
Поддержать в пути здоровье, Как тот путь бывал ни крут, Зная доброе присловье: На том свете не дадут…
Тут, встревожен не на шутку, Друг прервал его: — Минутку!..
[B]x x x[/B]
Докатился некий гул, Задрожали стены. На том свете свет мигнул, Залились сирены.
Прокатился долгий вой Над глухим покоем…
Дали вскорости отбой. — Что у вас такое?
— Так и быть — скажу тебе, Но держи в секрете: Это значит, что ЧП Нынче на том свете.
По тревоге розыск свой Подняла Проверка: Есть опасность, что живой Просочился сверху.
Чтобы дело упредить, Срочное заданье: Ну… изъять и поместить В зале ожиданья.
Запереть двойным замком, Подержать негласно, Полноценным мертвяком Чтобы вышел. — Ясно.
— И по-дружески, любя, Теркин, будь уверен — Я дурного для тебя Делать не намерен.
Но о том, что хочешь жить, Дружба, знаешь, дружбой, Я обязан доложить… — Ясно…. — …куда нужно.
Чуть ли что — меня под суд. С места же сегодня… — Так. Боишься, что пошлют Дальше преисподней?
— Все ты шутки шутишь, брат, По своей ухватке. Фронта нет, да есть штрафбат, Органы в порядке.
Словом, горе мне с тобой,— Ну какого черта Бродишь тут, как чумовой, Беспокоишь мертвых.
Нет — чтоб вечности служить С нами в тесной смычке,— Всем в живых охота жить. — Дело, брат, в привычке.
— От привычек отвыкай, Опыт расширяя, У живых там, скажешь,— рай? — Далеко до рая.— То-то! — То-то, да не то ж. — До чего упрямый. Может, все-таки дойдешь В зале в этой самой?
— Не хочу. — Хотеть — забудь. Да и толку мало: Все равно обратный путь Повторять сначала.
— До поры зато в строю — Хоть на марше, хоть в бою.
Срок придет, и мне травою Где-то в мире прорасти. Но живому — про живое, Друг бывалый, ты прости.
Если он не даром прожит, Тыловой ли, фронтовой — День мой вечности дороже, Бесконечности любой.
А еще сознаться можно, Потому спешу домой, Чтоб задачей неотложной Загорелся автор мой.
Пусть со слов моих подробно Отразит он мир загробный, Все по правде. А приврет — Для наглядности подсобной — Не беда. Наоборот.
С доброй выдумкою рядом Правда в целости жива. Пушки к бою едут задом,- Это верные слова…
Так что, брат, с меня довольно До пребудущих времен. — Посмотрю — умен ты больно! — А скажи, что не умен?
Прибедняться нет причины: Власть Советская сама С малых лет уму учила — Где тут будешь без ума?
На ходу снимала пробу, Как усвоил курс наук. Не любила ждать особо, Если понял что не вдруг.
Заложила впредь задатки Дело видеть без очков, В умных нынче нет нехватки, Поищи-ка дураков.
— Что искать — у нас избыток Дураков — хоть пруд пруди, Да каких еще набитых — Что в Системе, что в Сети…
— А куда же их, примерно, При излишестве таком? — С дураками планомерно Мы работу здесь ведем.
Изучаем досконально Их природу, нравы, быт, Этим делом специальный Главк у нас руководит.
Дуракам перетасовку Учиняет на постах. Посылает на низовку, Выявляет на местах.
Тех туда, а тех туда-то — Четкий график наперед. — Ну, и как же результаты? — Да ведь разный есть народ.
От иных запросишь чуру — И в отставку не хотят. Тех, как водится, в цензуру — На повышенный оклад.
А уж с этой работенки Дальше некуда спешить… Все же — как решаешь, Теркин? — Да как есть: решаю жить.
— Только лишняя тревога. Видел, что за поезда Неизменною дорогой Направляются сюда?
Все сюда, а ты обратно, Да смекни — на чем и как? — Поезда сюда, понятно, Но отсюда — порожняк?
— Ни билетов, ни посадки Нет отсюда «на-гора». — Тормозные есть площадки, Есть подножки, буфера…
Или память отказала, Позабыл в загробном сне, Как в атаку нам, бывало, Доводилось на броне?
— Трудно, Теркин, на границе, Много легче путь сюда… — Без труда, как говорится, Даже рыбку из пруда…
А к живым из края мертвых — На площадке тормозной — Это что — езда с комфортом,— Жаль, не можешь ты со мной Бросить эту всю халтуру И домой — в родную часть.
— Да, но там в номенклатуру Мог бы я и не попасть. Занимая в преисподней На сегодня видный пост, Там-то что я на сегодня? Стаж и опыт — псу под хвост?.. Вместе без году неделя, Врозь на вечные века…
И внезапно из тоннеля — Вдруг — состав порожняка.
Вмиг от грохота и гула Онемело все вокруг… Ах, как поручни рвануло Из живых солдатских рук; Как хватало мертвой хваткой Изо всех загробных сил! Но с подножки на площадку Теркин все-таки вступил.
Долей малой перевесил Груз, тянувший за шинель. И куда как бодр и весел, Пролетает сквозь тоннель.
Комендант иного мира За охраной суетной Не заметил пассажира На площадке тормозной.
Да ему и толку мало: Порожняк и порожняк. И прощальный генералу Теркин ручкой сделал знак.
Дескать, что кому пригодней. На себя ответ беру, Рад весьма, что в преисподней Не пришелся ко двору.
И как будто к нужной цели Прямиком на белый свет, Вверх и вверх пошли тоннели В гору, в гору. Только — нет!
Чуть смежил глаза устало, И не стало в тот же миг Ни подножки, ни состава — На своих опять двоих.
Вот что значит без билета, Невеселые дела. А дорога с того света Далека еще была.
Поискал во тьме руками, Чтоб на ощупь по стене… И пошло все то кругами, От чего кричат во сне…
Там в страде невыразимой, В темноте — хоть глаз коли — Всей войны крутые зимы И жары ее прошли.
Там руин горячий щебень Бомбы рушили на грудь, И огни толклися в небе, Заслоняя Млечный Путь.
Там валы, завалы, кручи Громоздились поперек. И песок сухой, сыпучий Из-под ног бессильных тек.
И мороз по голой коже Драл ножовкой ледяной. А глоток воды дороже Жизни, может, был самой.
И до робкого сознанья, Что забрезжило в пути,— То не Теркин был — дыханье Одинокое в груди.
Боль была без утоленья С темной тяжкою тоской. Неисходное томленье, Что звало принять покой…
Но вела, вела солдата Сила жизни — наш ходатай И заступник всех верней,— Жизни бренной, небогатой Золотым запасом дней.
Как там смерть ни билась круто, Переменчива борьба, Час настал из долгих суток, И настала та минута — Дотащился до столба.
До границы. Вот застава, Поперек дороги жердь. И дышать полегче стало, И уже сама устала И на шаг отстала Смерть.
Вот уж дома — только б ноги Перекинуть через край. Но не в силах без подмоги, Пал солдат в конце дороги. Точка, Теркин. Помирай.
А уж то-то неохота, Никакого нет расчета, Коль от смерти ты утек. И всего-то нужен кто-то, Кто бы капельку помог.
Так бывает и в обычной Нашей сутолоке здесь: Вот уж все, что мог ты лично, Одолел, да вышел весь.
Даром все — легко ль смириться Годы мук, надежд, труда… Был бы бог, так помолиться. А как нету — что тогда?
Что тогда — в тот час недобрый, Испытанья горький час? Человек, не чин загробный, Человек, тебе подобный,— Вот кто нужен, кто бы спас…
Смерть придвинулась украдкой, Не проси — скупа, стара…
И за той минутой шаткой Нам из сказки в быль пора.
В этот мир живых, где ныне Нашу службу мы несем…
— Редкий случай в медицине,- Слышит Теркин, как сквозь сон.
Проморгался в теплой хате, Простыня — не белый снег, И стоит над ним в халате Не покойник — человек.
И хотя вздохнуть свободно В полный вздох еще не мог, Чует — жив! Тропой обходной Из жары, из тьмы безводной Душу с телом доволок. Словно той живой, природной, Дорогой воды холодной Выпил целый котелок…
Поздравляют с Новым годом. — Ах, так вот что — Новый год! И своим обычным ходом За стеной война идет.
Отдохнуть в тепле не шутка. Дай-ка, думает, вздремну.
И дивится вслух наука: — Ай да Теркин! Ну и ну! Воротился с того света, Прибыл вновь на белый свет. Тут уж верная примета: Жить ему еще сто лет!
[B]x x x[/B]
— Точка? — Вывернулся ловко Из-под крышки гробовой Теркин твой. — Лиха концовка. — Точка все же с запятой…
— Как же: Теркин на том свете! — Озорство и произвол: Из живых и сущих в нети Автор вдруг его увел. В мир загробный.
— А постольку Сам собой встает вопрос: Почему же не на стройку? — Не в колхоз? — И не в совхоз? — Почему не в цех к мотору? — Не к мартену? — Не в забой? — Даже, скажем, не в контору? — Годен к должности любой.
— Молодца такой закваски — В кабинеты — не расчет. — Хоть в ансамбль грузинской пляски, Так и там не подведет.
— Прозевал товарищ автор, Не потрафил в первый ряд — Двинуть парня в космонавты. — В космонавты — староват.
— Впору был бы по отваге И развитию ума. — В космонавты? — Нет, в завмаги! — Ох, запутают. — Тюрьма…
— Укрепить бы сеть Нарпита. — Да не худо бы Жилстрой… — А милиция забыта? — А пожарник — не герой?..
Ах, читатель, в этом смысле Одного ты не учел: Всех тех мест не перечислить, Где бы Теркин подошел.
Спор о том, чьим быть герою При наличье стольких свойств, Возникал еще порою Меж родами наших войск.
Теркин — тем ли, этим боком — В жизни воинской своей Близок был в раскате дней И с войны могучим богом, И гремел по тем дорогам С маршем танковых частей, И везде имел друзей, Оставаясь в смысле строгом За царицею полей.
Потому в солдатском толке, По достоинствам своим, Признан был героем Теркин Как бы общевойсковым…
И совсем не по закону Был бы он приписан мной — Вдруг — по ведомству какому Или отрасли одной.
На него уже управа Недействительна моя: Где по нраву — Там по праву Выбирает он края.
И не важно, в самом деле, На каком теперь посту — В министерстве иль артели Занимает высоту. Там, где жизнь, ему привольно, Там, где радость, он и рад, Там, где боль, ему и больно, Там, где битва, он — солдат. Хоть иные батареи И калибры встали в строй, И всему иной покрой… Автор — пусть его стареет, Пусть не старится герой!
И такой сюжет для сказки Я избрал не потому, Чтобы только без подсказки Сладить с делом самому.
Я в свою ходил атаку, Мысль одна владела мной: Слажу с этой, так со всякой Сказкой слажу я иной.
И в надежде, что задача Мне пришлася по плечу, Я — с чего я книжку начал, Тем ее и заключу.
Я просил тебя покорно Прочитать ее сперва. И теперь твои бесспорны, А мои — ничто — права.
Не держи теперь в секрете Ту ли, эту к делу речь. Мы с тобой на этом свете: Хлеб-соль ешь, А правду режь.
Я тебе задачу задал, Суд любой в расчет беря. Пушки к бою едут задом — Было сказано не зря.
Похожие по настроению
Кадиш
Александр Аркадьевич Галич
Как я устал повторять бесконечно все то же и то же, Падать и вновь на своя возвращаться круги. Я не умею молиться, прости меня, Господи Боже, Я не умею молиться, прости меня и помоги... А по вечерам все так же, как ни в чем не бывало, играет музыка: Сан-Луи блюз — ты во мне как боль, как ожог, Сан-Луи блюз — захлебывается рожок! А вы сидите и слушаете, И с меня не сводите глаз, Вы платите деньги и слушаете, И с меня не сводите глаз, Вы жрете, пьете и слушаете, И с меня не сводите глаз, И поет мой рожок про дерево, На котором я вздерну вас! Да-с, да-с... «Я никому не желаю зла, не умею, просто не знаю, Как это делается». Януш Корчак. Дневник Уходят из Варшавы поезда, И все пустее гетто, все темней, Глядит в окно чердачная звезда, Гудят всю ночь, прощаясь, поезда, И я прощаюсь с памятью своей… Цыган был вор, цыган был врун, Но тем милей вдвойне, Он трогал семь певучих струн И улыбался мне, И говорил: «Учись, сынок, Учи цыганский счет — Семь дней в неделе создал Бог, Семь струн в гитаре — черт, И он ведется неспроста Тот хитрый счет, пойми, Ведь даже радуга, и та, Из тех же из семи Цветов…» Осенней медью город опален, А я — хранитель всех его чудес, Я неразменным одарен рублем, Мне ровно дважды семь, и я влюблен Во всех дурнушек и во всех принцесс! Осени меня своим крылом, Город детства с тайнами неназванными, Счастлив я, что и в беде, и в праздновании Был слугой твоим и королем. Я старался сделать все, что мог, Не просил судьбу ни разу: высвободи! И скажу на самой смертной исповеди, Если есть на свете детский Бог: Всё я, Боже, получил сполна, Где, в которой расписаться ведомости? Об одном прошу, спаси от ненависти, Мне не причитается она. И вот я врач, и вот военный год, Мне семью пять, а веку семью два, В обозе госпитальном кровь и пот, И кто-то, помню, бредит и поет Печальные и странные слова: «Гори, гори, моя звезда, Звезда любви приветная, Ты у меня одна заветная, Другой не будет…» Ах, какая в тот день приключилась беда, По дороге затопленной, по лесу, Чтоб проститься со мною, с чужим, навсегда, Ты прошла пограничную полосу. И могли ль мы понять в том году роковом, Что беда обернется пощадою, Полинявшее знамя пустым рукавом Над платформой качалось дощатою. Наступила внезапно чужая зима, И чужая, и все-таки близкая, Шла французская фильма в дрянном «синема» Барахло торговали австрийское, Понукали извозчики дохлых коняг, И в кафе, заколоченном наглухо, Мы с тобою сидели и пили коньяк, И жевали засохшее яблоко. И в молчаньи мы знали про нашу беду, И надеждой не тешились гиблою, И в молчаньи мы пили за эту звезду, Что печально горит над могилою: «Умру ли я, и над могилою Гори, сияй…» Уходят из Варшавы поезда, И скоро наш черед, как ни крути, Ну, что ж, гори, гори, моя звезда, Моя шестиконечная звезда, Гори на рукаве и на груди! Окликнет эхо давним прозвищем, И ляжет снег покровом пряничным, Когда я снова стану маленьким, А мир опять большим и праздничным, Когда я снова стану облаком, Когда я снова стану зябликом, Когда я снова стану маленьким, И снег опять запахнет яблоком, Меня снесут с крылечка, сонного, И я проснусь от скрипа санного, Когда я снова стану маленьким, И мир чудес открою заново. …Звезда в окне и на груди — звезда, И не поймешь, которая ясней, Гудят всю ночь, прощаясь, поезда, Глядит в окно вечерняя звезда, А я прощаюсь с памятью моей… *А еще жила в «Доме сирот» девочка Натя. После тяжелой болезни она не могла ходить, но она очень хорошо рисовала и сочиняла песенки — вот одна из них — песенка девочки Нати про кораблик* Я кораблик клеила Из цветной бумаги, Из коры и клевера, С клевером на флаге. Он зеленый, розовый, Он в смолистых каплях, Клеверный, березовый, Славный мой кораблик, Славный мой кораблик. А когда забулькают ручейки весенние, Дальнею дорогою, синевой морской, Поплывет кораблик мой к острову Спасения, Где ни войн, ни выстрелов, — солнце и покой. Я кораблик ладила, Пела, словно зяблик, Зря я время тратила, — Сгинул мой кораблик. Не в грозовом отблеске, В буре, урагане — Попросту при обыске Смяли сапогами… Смяли сапогами… Но когда забулькают ручейки весенние, В облаках приветственно протрубит журавль, К солнечному берегу, к острову Спасения Чей-то обязательно доплывет корабль! *Когда-нибудь, когда вы будете вспоминать имена героев, не забудьте, пожалуйста, я очень прошу вас, не забудьте Петра Залевского, бывшего гренадера, инвалида войны, служившего сторожем у нас в «Доме сирот» и убитого польскими полицаями во дворе весной 1942 года.* Он убирал наш бедный двор, Когда они пришли, И странен был их разговор, Как на краю земли, Как разговор у той черты, Где только «нет» и «да» — Они ему сказали: «Ты, А ну, иди сюда!» Они спросили: «Ты поляк?» И он сказал: «Поляк». Они спросили: «Как же так?» И он сказал: «Вот так». «Но ты ж, культяпый, хочешь жить, Зачем же , черт возьми, Ты в гетто нянчишься, как жид, С жидовскими детьми?! К чему, — сказали, — трам-там-там, К чему такая спесь?! Пойми, — сказали, — Польша там!» А он ответил: «Здесь! И здесь она и там она, Она везде одна — Моя несчастная страна, Прекрасная страна». И вновь спросили: «Ты поляк?» И он сказал: «Поляк». «Ну, что ж , — сказали, — Значит, так?» И он ответил: «Так». «Ну, что ж, — сказали, — Кончен бал!» Скомандовали: «Пли!» И прежде, чем он сам упал, Упали костыли, И прежде, чем пришли покой И сон, и тишина, Он помахать успел рукой Глядевшим из окна. …О, дай мне, Бог, конец такой, Всю боль испив до дна, В свой смертный миг махнуть рукой Глядящим из окна! *А потом наступил такой день, когда «Дому сирот», детям и воспитателям было приказано явиться с вещами на Умшлягплац Гданьского вокзала (так называлась площадь у Гданьского вокзала при немцах).* Эшелон уходит ровно в полночь, Паровоз-балбес пыхтит — Шалом! — Вдоль перрона строем стала сволочь, Сволочь провожает эшелон. Эшелон уходит ровно в полночь, Эшелон уходит прямо в рай, Как мечтает поскорее сволочь Донести, что Польша — «юденфрай». «Юденфрай» Варшава, Познань, Краков, Весь протекторат из края в край В черной чертовне паучьих знаков, Ныне и вовеки — «юденфрай»! А на Умшлягплаце у вокзала Гетто ждет устало — чей черед? И гремит последняя осанна Лаем полицая — «Дом сирот!» Шевелит губами переводчик, Глотка пересохла, грудь в тисках, Но уже поднялся старый Корчак С девочкою Натей на руках. Знаменосец, козырек заломом, Чубчик вьется, словно завитой, И горит на знамени зеленом Клевер, клевер, клевер золотой. Два горниста поднимают трубы, Знаменосец выпрямил грифко, Детские обветренные губы Запевают грозно и легко: «Наш славный поход начинается просто, От Старого Мяста до Гданьского моста, И дальше, и с песней, построясь по росту, К варшавским предместьям, по Гданьскому мосту! По Гданьскому мосту! По улицам Гданьска, по улицам Гданьска Шагают девчонки Марыся и Даська, А маленький Боля, а рыженький Боля Застыл, потрясенный, у края прибоя, У края…» Пахнет морем, теплым и соленым, Вечным морем и людской тщетой, И горит на знамени зеленом Клевер, клевер, клевер золотой! Мы проходим по-трое, рядами, Сквозь кордон эсэсовских ворон… Дальше начинается преданье, Дальше мы выходим на перрон. И бежит за мною переводчик, Робко прикасается к плечу, — «Вам разрешено остаться, Корчак», — Если верить сказке, я молчу. К поезду, к чугунному парому, Я веду детей, как на урок, Надо вдоль вагонов по перрону, Вдоль, а мы шагаем поперек. Рваными ботинками бряцая, Мы идем не вдоль, а поперек, И берут, смешавшись, полицаи Кожаной рукой под козырек. И стихает плач в аду вагонном, И над всей прощальной маятой — Пламенем на знамени зеленом — Клевер, клевер, клевер золотой. Может, в жизни было по-другому, Только эта сказка вам не врет, К своему последнему вагону, К своему чистилищу-вагону, К пахнущему хлоркою вагону С песнею подходит «Дом сирот»: «По улицам Лодзи, по улицам Лодзи, Шагают ужасно почтенные гости, Шагают мальчишки, шагают девчонки, И дуют в дуделки, и крутят трещотки… И крутят трещотки! Ведут нас дороги, и шляхи, и тракты, В снега Закопани, где синие Татры, На белой вершине — зеленое знамя, И вся наша медная Польша под нами, Вся Польша…» *…И тут кто-то, не выдержав, дал сигнал к отправлению — и эшелон Варшава — Треблинка задолго до назначенного срока, (случай совершенно невероятный) тронулся в путь…* Вот и кончена песня. Вот и смолкли трещетки. Вот и скорчено небо В переплете решетки. И державе своей Под вагонную тряску Сочиняет король Угомонную сказку… Итак, начнем, благословясь… Лет сто тому назад В своем дворце неряха-князь Развел везде такую грязь, Что был и сам не рад, И, как-то, очень рассердясь, Призвал он маляра. «А не пора ли, — молвил князь,- Закрасить краской эту грязь?» Маляр сказал: «Пора, Давно пора, вельможный князь, Давным-давно пора». И стала грязно-белой грязь, И стала грязно-желтой грязь, И стала грязно-синей грязь Под кистью маляра. А потому что грязь — есть грязь, В какой ты цвет ее ни крась. Нет, некстати была эта сказка, некстати, И молчит моя милая чудо-держава, А потом неожиданно голосом Нати Невпопад говорит: «До свиданья, Варшава!» И тогда, как стучат колотушкой по шпалам, Застучали сердца колотушкой по шпалам, Загудели сердца: «Мы вернемся в Варшаву! Мы вернемся, вернемся, вернемся в Варшаву!» По вагонам, подобно лесному пожару, Из вагона в вагон, от состава к составу, Как присяга гремит: «Мы вернемся в Варшаву! Мы вернемся, вернемся, вернемся в Варшаву! Пусть мы дымом истаем над адовым пеклом, Пусть тела превратятся в горючую лаву, Но дождем, но травою, но ветром, но пеплом, Мы вернемся, вернемся, вернемся в Варшаву!» А мне-то, а мне что делать? И так мое сердце — в клочьях! Я в том же трясусь вагоне, И в том же горю пожаре, Но из года семидесятого Я вам кричу: «Пан Корчак! Не возвращайтесь! Вам страшно будет в этой Варшаве! Землю отмыли добела, Нету ни рвов, ни кочек, Гранитные обелиски Твердят о бессмертной славе, Но слезы и кровь забыты, Поймите это, пан Корчак, И не возвращайтесь, Вам стыдно будет в этой Варшаве! Дали зрелищ и хлеба, Взяли Вислу и Татры, Землю, море и небо, Всё, мол, наше, а так ли?! Дня осеннего пряжа С вещим зовом кукушки Ваша? Врете, не ваша! Это осень Костюшки! Небо в пепле и саже От фабричного дыма Ваше? Врете, не ваше! Это небо Тувима! Сосны — гордые стражи Там, над Балтикой пенной, Ваши? Врете, не ваши! Это сосны Шопена! Беды плодятся весело, Радость в слезах и корчах, И много ль мы видели радости На маленьком нашем шаре?! Не возвращайтесь в Варшаву, Я очень прошу Вас, пан Корчак, Не возвращайтесь, Вам нечего делать в этой Варшаве! Паясничают гомункулусы, Геройские рожи корчат, Рвется к нечистой власти Орава речистой швали… Не возвращайтесь в Варшаву, Я очень прошу Вас, пан Корчак! Вы будете чужеземцем В Вашей родной Варшаве! А по вечерам все так же играет музыка. Музыка, музыка, как ни в чем не бывало: Сэн-Луи блюз — ты во мне как боль, как ожог, Сэн-Луи блюз — захлебывается рожок! На пластинках моно и стерео, Горячей признанья в любви, Поет мой рожок про дерево Там, на родине, в Сэн-Луи. Над землей моей отчей выстрелы Пыльной ночью, все бах да бах! Но гоните монету, мистеры, И за выпивку, и за баб! А еще, ну, прямо комедия, А еще за вами должок — Выкладывайте последнее За то, что поет рожок! А вы сидите и слушаете, И с меня не сводите глаз, Вы платите деньги и слушаете, И с меня не сводите глаз, Вы жрете, пьете и слушаете, И с меня не сводите глаз, И поет мой рожок про дерево, На котором я вздерну вас! Да-с! Да-с! Да-с! Я никому не желаю зла, не умею, просто не знаю, как это делается. Как я устал повторять бесконечно все то же и то же, Падать, и вновь на своя возвращаться круги. Я не умею молиться, прости меня, Господи Боже, Я не умею молиться, прости меня и помоги!..
Ну, что ты плачешь, медсестра?
Андрей Дементьев
— Ну, что ты плачешь, медсестра? Уже пора забыть комбата… — Не знаю… Может и пора.- И улыбнулась виновато.Среди веселья и печали И этих праздничных огней Сидят в кафе однополчане В гостях у памяти своей.Их стол стоит чуть-чуть в сторонке. И, от всего отрешены, Они поют в углу негромко То, что певали в дни войны. Потом встают, подняв стаканы, И молча пьют за тех солдат, Что на Руси И в разных странах Под обелисками лежат. А рядом праздник отмечали Их дети — Внуки иль сыны, Среди веселья и печали Совсем не знавшие войны. И кто-то молвил глуховато, Как будто был в чем виноват: — Вон там в углу сидят солдаты — Давайте выпьем за солдат… Все с мест мгновенно повскакали, К столу затихшему пошли — И о гвардейские стаканы Звенела юность от души. А после в круг входили парами, Но, возымев над всеми власть, Гостей поразбросала «барыня». И тут же пляска началась. И медсестру какой-то парень Вприсядку весело повел. Он лихо по полу ударил, И загудел в восторге пол. Вот медсестра уже напротив Выводит дробный перестук. И, двадцать пять годочков сбросив, Она рванулась в тесный круг. Ей показалось на мгновенье, Что где-то виделись они: То ль вместе шли из окруженья В те злые памятные дни, То ль, раненного, с поля боя Его тащила на себе. Но парень был моложе вдвое, Пока чужой в ее судьбе. Смешалось все — Улыбки, краски. И молодость, и седина. Нет ничего прекрасней пляски, Когда от радости она. Плясали бывшие солдаты, Нежданно встретившись в пути С солдатами семидесятых, Еще мальчишками почти. Плясали так они, как будто Вот-вот закончилась война. Как будто лишь одну минуту Стоит над миром тишина.
Ночной гость
Давид Самойлов
Наконец я познал свободу. Все равно, какую погоду За окном предвещает ночь. Дом по крышу снегом укутан. И каким-то новым уютом Овевает его метель. Спят все чада мои и други. Где-то спят лесные пичуги. Красногорские рощи спят. Анна спит. Ее сновиденья Так ясны, что слышится пенье И разумный их разговор. Молодой поэт Улялюмов Сел писать. Потом, передумав, Тоже спит — ладонь под щекой. Словом, спят все шумы и звуки, Губы, головы, щеки, руки, Облака, сады и снега. Спят камины, соборы, псальмы, Спят шандалы, как написал бы Замечательный лирик Н. Спят все чада мои и други. Хорошо, что юные вьюги К нам летят из дальней округи, Как стеклянные бубенцы. Было, видно, около часа. Кто-то вдруг ко мне постучался. Незнакомец стоял в дверях. Он вошел, похож на Алеко. Где-то этого человека Я встречал. А может быть — нет. Я услышал: всхлипнула тройка Бубенцами. Звякнула бойко И опять унеслась в снега. Я сказал: — Прошу! Ради бога! Не трудна ли была дорога?— Он ответил: — Ах, пустяки! И не надо думать о чуде. Ведь напрасно делятся люди На усопших и на живых. Мне забавно времен смешенье. Ведь любое наше свершенье Независимо от времен. Я ответил: — Может, вы правы, Но сильнее нету отравы, Чем привязанность к бытию. Мы уже дошли до буколик, Ибо путь наш был слишком горек, И ужасен с временем спор. Но есть дней и садов здоровье, И поэтому я с любовью Размышляю о том, что есть. Ничего не прошу у века, Кроме звания человека, А бессмертье и так дано. Если речь идет лишь об этом, То не стоило быть поэтом. Жаль, что это мне суждено. Он ответил: — Да, хорошо вам Жить при этом мненье готовом, Не познав сумы и тюрьмы. Неужели возврат к истокам Может стать последним итогом И поить сердца и умы? Не напрасно ли мы возносим Силу песен, мудрость ремесел, Старых празднеств брагу и сыть? Я не ведаю, как нам быть. Длилась ночь, пока мы молчали. Наконец вдали прокричали Предрассветные петухи. Гость мой спал, утопая в кресле. Спали степи, разъезды, рельсы, Дымы, улицы и дома. Улялюмов на жестком ложе Прошептал, терзаясь: — О боже! И добавил: — Ах, пустяки! Наконец сновиденья Анны Задремали, стали туманны, Растеклись по глади реки.
Дума в царском селе
Константин Фофанов
С природою искусство сочетав, Прекрасны вы, задумчивые парки: Мне мил ковер густых, хранимых трав И зыбкие аллей прохладных арки, Где слаще мир мечтательных забав, Где тень мягка и где лучи не ярки, Где веет вс давно забытым сном И шепчутся деревья о былом. Сад, как вино, чем старше, тем милей, Тем больше в нем игры и аромата. Особенно он дорог для очей, Когда искусство несколько помято Завистливым соперником людей Природою, которая богата Неряшеством и чудной красотой, И гордостью, доступной ей одной! Таких садов близ царственной Невы Довольно есть. Сады увеселений Кумирни мелкой прессы и молвы Затмили их… Так фокусника гений Свет разума и мудрость головы Тмит мудростью лукавою движений, Но славу тех резвящихся садов Переживут сады больших дворцов. Меланхоличен Царскосельский сад, И тем милей мечтателям угрюмым. Он вас чарует прелестью баллад, Приветствует спокойно-важным шумом, В нем вечером люблю встречать закат, Предавшися своим певучим думам. Войдемте же в него мы. Много в нем И выходов и входов есть кругом. Ведущие в ласкающую даль, Как хороши тенистые аллеи! Там, что ни шаг, то будят в вас печаль Угасших лет невинные затеи. То пруд блеснет, прозрачный как хрусталь, То статуя Амура иль Психеи На вас глядит, кокетливо грустя, Столетнее бездушное дитя! А там, в тени благоуханных лип, Стена и вал искусственной руины, Где бледный мох и толстогубый гриб Уже взросли для полноты картины. Мы нечто там еще встречать могли б, Когда бы страж таинственной долины, Ютящийся в развалине с семьей, Не наблюдал за скромной чистотой. А дальше ряд душистых цветников, Подстриженных акаций изгородки, И мостики над зеркалом прудов, А на прудах и лебеди, и лодки, И в сумраке задумчивых кустов Печальный лик склонившейся красотки. Она грустит над звонкою струей, Разбив кувшин, кувшин заветный свой. Она грустит безмолвно много лет. Из черепка звенит родник смиренный, И скорбь ее воспел давно поэт, И скрылся он, наш гений вдохновенный, Другим певцам оставив бренный свет. А из кувшина струйка влаги пенной По-прежнему бежит не торопясь, Храня с былым таинственную связь. О, время, время! Вечность родила Тебя из мглы бесчувственного лова. Ты вдаль летишь, как легкая стрела, И вс разишь: чужда тебе препона! Давно ли здесь кипела и цвела Иная жизнь? У женственного трона Писатели, министры и князья Теснилися, как важная семья. То был рассвет и вкуса, и ума. От Запада текло к нам просвещенье. Императрица, мудрая сама, Устав от дел, искала вдохновенья: И роскошь мод, как сладкая чума, Объяла всех восторгом увлеченья, И жизнь текла, как шумный карнавал, И при дворе блистал за балом бал. И снится мне, что ожил старый сад, Помолодели статуи в нем даже. У входов стройно вытянулись в ряд Затейливых фасонов экипажи; В аллеях томных вкрадчиво шумят… Мелькают фижмы, локоны, плюмажи, И каламбур французский заключен В медлительный и вежливый поклон. Огни сверкают факелов ночных, Дрожащий свет скользит в кустарник тощий, Меж гордых жен в нарядах дорогих, Украсивших искусственные рощи, Подобно рою бабочек цветных, Одна скромней, приветней всех и проще, И белое, высокое чело Ее, как день безоблачный, светло Года прошли… Погибли все давно Под легкою секирою Сатурна. Всем поровну забвение дано, Но не у всех промчалася жизнь бурно. Не каждым вс земное свершено, Не каждого оплакивалась урна. И люди вновь родились, чтоб опять Злословить, петь, влюбляться и страдать. Да, жизнь вечна, хоть бродит смерть кругом Не знает мир, состарившись, утраты… На рубище природы роковом Мы новые, непрочные заплаты. В нас даже пятна, старые притом: Из лоскутков отброшенных мы взяты. Ах, экономна мудрость бытия: Вс новое в ней шьется из старья! И снится сон другой душе моей: Мне чудится во мгле аллей старинных, На радостном рассвете юных дней Один, весной, при кликах лебединых, Мечтатель бродит… Блеск его очей Из-под бровей, густых и соболиных, Загар лица, курчавый пух ланит… Вс в нем душе так много говорит! Рассеянно к скамье подходит он, С улыбкою он книгу раскрывает, Задумчивостью краткой омрачен, Недолго он внимательно читает… Из рук упал раскрытый Цицерон… Поэт поник, и что-то напевает. И вот, смеясь, набросил на листе Послушный станс невинной красоте. Святая тень великого певца! Простишь ли мне обманчивые грезы? Уж ты погиб, до горького конца Сокрыв в груди отчаянье и слезы Но вечен луч нетленного венца Во тьме глухой житейских дум и прозы, И славные могилы на земле, Как звезды в небе. светят нам во мгле. Счастливые! Их сон невозмутим! Они ушли от суетного мира, И слава их, как мимолетный дым, Еще пьянит гостей земного пира. И зависть зло вослед смеется им, И льстивый гимн бренчит небрежно лира. Но клевета и лесть, как жизнь сама, Не тронут им ни сердца, ни ума! А сколько лиц без славы в глубь могил Ушло с тех пор, как этот парк унылый Гостеприимно сень свою раскрыл! Здесь мальчиком когда-то брат мой милый Гулял со мной… Расцвел и опочил! Он, нежный друг, согретый юной силой, Желавший жить для дружбы и добра, Он смертью взят от кисти и пера… Прости, прощай, товарищ детских лет! Под бурями мучительного рока Слабею я, в глазах темнеет свет: Я чувствую, что срок мой недал ко! Когда в душе предсмертный вспыхнет бред, Увидит ли тебя больное око? Придешь ли ты, чтоб в мир теней вести Усталого на жизненном пути?!
Зоя
Маргарита Алигер
Вступление Я так приступаю к решенью задачи, как будто конца и ответа не знаю. Протертые окна бревенчатой дачи, раскрыты навстречу московскому маю. Солнце лежит на высоком крылечке, девочка с книгой сидит на пороге. «На речке, на речке, па том бережочке, мыла Марусенька белые ноги…» И словно пронизана песенка эта журчанием речки и смехом Маруси, окрашена небом и солнцем прогрета… «Плыли к Марусеньке серые гуси…» Отбросила книгу, вокруг поглядела. Над медными соснами солнце в зените… Откинула голову, песню допела: «Вы, гуси, летите, воды не мутите…» Бывают на свете такие мгновенья, такое мерцание солнечных пятен, когда до конца изчезают сомненья и кажется, мир абсолютно понятен. И жизнь твоя будет отныне прекрасна — и это навек, и не будет иначе. Все в мире устроено прочно и ясно — для счастья, для радости, для удачи. Особенно это бывает в начале дороги, когда тебе лет еще мало и если и были какие печали, то грозного горя еще не бывало. Все в мире открыто глазам человека, Он гордо стоит у высокого входа … Почти середина двадцатого века. Весна девятьсот сорок первого года. Она начиналась экзаменом школьным, тревогой неясною и дорогою, манила на волю мячом волейбольным, игрою реки, тополиной пургою. Московские неповторимые весны. Лесное дыхание хвои и влаги. …Район Тимирязевки, медные сосны, белья на веревках веселые флаги. Как мудро, что люди не знают заране того, что стоит неуклонно пред ними. — Как звать тебя, девочка? — Зоей. — А Таня? — Да, есть и такое хорошее имя. Ну что же, поскольку в моей это власти тебя отыскать в этой солнечной даче, мне хочется верить, что ждет тебя счастье, и я не желаю, чтоб было иначе. В сияющей рамке зеленого зноя, на цыпочки приподымаясь немножко, выходит семнадцатилетняя Зоя, московская школьница-длинноножка. Первая глава Жизнь была скудна и небогата. Дети подрастали без отца. Маленькая мамина зарплата — месяц не дотянешь до конца. Так-то это так, а на поверку не скучали. Вспомни хоть сейчас, как купила мама этажерку, сколько было радости у нас. Столик переставь, кровати двигай, шума и силенок не жалей. Этажерка краше с каждой книгой, с каждым переплетом веселей. Скуки давешней как не бывало! Стало быть, и вывод будет прост: человеку нужно очень мало, чтобы счастье встало в полный рост. Девочка, а что такое счастье? Разве разобрались мы с тобой? Может, это значит — двери настежь, в ветер окунуться с головой, чтобы хвойный мир колол на ощупь и горчил на вкус и чтобы ты в небо поднялась — чего уж проще б! — а потом спустилась с высоты. Чтоб перед тобой вилась дорога, ни конца, ни краю не видать. Нам для счастья нужно очень много. Столько, что и в сказке не сказать. Если в сказке не сказать, так скажет золотая песня, верный стих. Пусть мечта земной тропинкой ляжет у чиненых туфелек твоих. Все, за что товарищи боролись, все, что увидать Ильич хотел… Чтоб уже не только через полюс — вкруг планеты Чкалов полетел. Чтобы меньше уставала мама за проверкой письменных работ. Чтоб у гор Сиерра-Гвадаррама победил неистовый народ. Чтоб вокруг сливались воедино вести из газет, мечты и сны. И чтобы папанинская льдина доплыла отважно до весны. Стала жизнь богатой и веселой, ручейком прозрачным потекла. Окнами на юг стояла школа, вся из света, смеха и стекла. Места много, мир еще не тесен. Вечностью сдается каждый миг. С каждым днем ты знаешь больше песен, с каждым днем читаешь больше книг. Девочка, ты все чему-то рада, все взволнованней, чем день назад. Ты еще не знаешь Ленинграда! Есть еще на свете Ленинград! Горячась, не уступая, споря, милая моя, расти скорей! Ты еще не видывала моря, а у нас в Союзе сто морей. Бегай по земле, не знай покоя, все спеши увидеть и понять. Ты еще не знаешь, что такое самого любимого обнять. Дверь толкнешь — и встанешь у порога. Все-то мы с утра чего-то ждем. Нам для счастья нужно очень много. Маленького счастья не возьмем. Горы на пути — своротим гору, вычерпаем реки и моря. Вырастай такому счастью впору, девочка богатая моя. И встал перед ней переполненный мир, туманен и солнечен, горек и сладок, мир светлых садов, коммунальных квартир, насущных забот, постоянных нехваток, различных поступков и разных людей. Он встал перед ней и велел ей пробиться сквозь скуку продмаговских очередей, сквозь длинную склоку квартирных традиций. Он встал перед ней, ничего не тая, во всей своей сущности, трезвой и черствой. И тут начинается правда твоя, твое знаменитое единоборство. Правда твоя. Погоди, не спеши. Ты глянула вдаль не по-детски сурово, когда прозвучало в твоей тиши это тяжелое русское слово. Не снисходящее ни до чего, пристрастное и неподкупное право. Звучит это слово, как будто его Ильич произносит чуть-чуть картаво. И столько в нем сухого огня, что мне от него заслониться нечем, как будто бы это взглянул на меня Дзержинский, накинув шинель на плечи. И этому слову навеки дано быть нашим знаменем и присягой. Издали пахнет для нас оно печатною краской, газетной бумагой. Так вот ты какой выбираешь путь! А что, если знаешь о нем понаслышке? Он тяжкий. Захочется отдохнуть, но нет и не будет тебе передышки. Трудна будет доля твоя, трудна. Когда ты с прикушенною губою из школы уходишь домой одна, не зная, что я слежу за тобою, или когда отвернешься вдруг, чтобы никто не увидел, глотая упрек педагога, насмешку подруг, не видя, что я за тобой наблюдаю, я подойду и скажу тебе: — Что ж, устала, измучилась, стала угрюмой. А может, уже поняла: не дойдешь. Пока еще можно свернуть, подумай. Недолго в твои молодые лета к другим, не к себе, относиться строже. Есть прямолинейность и прямота, но это совсем не одно и то же. Подруги боятся тебя чуть-чуть, им неуютно и трудно с тобою. Подумай: ты вынесешь этот путь? Сумеешь пробиться ценою любою? Но этот настойчивый, пристальный свет глаз, поставленных чуточку косо. Но ты подымаешься мне в ответ, и стыдно становится мне вопроса. И сделалась правда повадкой твоей, порывом твоим и движеньем невольным в беседах со взрослыми, в играх детей, в раздумьях твоих и в кипении школьном. Как облачко в небе, как след от весла, твоя золотистая юность бежала. Твоя пионерская правда росла, твоя комсомольская правда мужала. И шла ты походкой, летящей вперед, в тебе приоткрытое ясное завтра, и над тобою, как небосвод, сияла твоя большевистская правда. И, устав от скучного предмета, о своем задумаешься ты. …Кончатся зачеты. Будет лето. Сбивчивые пестрые мечты… Ты отложишь в сторону тетрадку. Пять минут потерпит! Не беда! Ну, давай сначала, по порядку. Будет все, как в прошлые года. По хозяйству сделать все, что надо, и прибраться наскоро в дому, убежать в березы палисада, в желтую сквозную кутерьму. И кусок косой недолгой тени в солнечном мельканье отыскать, и, руками охватив колени, книжку интересную читать. Тени листьев, солнечные пятна… Голова закружится на миг. У тебя составлен аккуратно длинный список непрочтенных книг. Сколько их! Народы, судьбы, люди… С ними улыбаться и дрожать. Быть собой и знать, что с ними будет, с ними жить и с ними умирать. Сделаться сильнее и богаче, с ними ненавидя и любя. Комнатка на коммунальной даче стала целым миром для тебя. Вглядываться в судьбы их и лица, видеть им невидимую нить. У одних чему-то научиться и других чему-то научить. Научить чему-то. Но чему же? Прямо в душу каждого взглянуть, всех проверить, всем раздать оружье, всех построить и отправить в путь. Жить судьбою многих в каждом миге, помогать одним, винить других… Только разве так читают книги? Так, пожалуй, люди пишут их. Может быть. И ты посмотришь прямо странными глазами. Может быть… С тайною тревогой спросит мама: — Ты решила, кем ты хочешь быть? Кем ты хочешь быть! И сердце взмоет прямо в небо. Непочатый край дел на свете. Мир тебе откроет все свои секреты. Выбирай!Есть одно, заветное, большое, — как бы только путь к нему открыть? До краев наполненной душою обо всем с другими говорить, Это очень много, понимаешь? Силой сердца, воли и ума людям открывать все то, что знаешь и во что ты веруешь сама. Заставлять их жить твоей тревогой, выбирать самой для них пути. Но откуда, как, какой дорогой к этому величию прийти? Можно стать учительницей в школе. Этим ты еще не увлеклась? Да, но это только класс, не боле. Это мало, если только класс. Встать бы так, чтоб слышны стали людям сказанные шепотом слова. Этот путь безжалостен и труден. Да, но это счастье. Ты права. Ты права, родная, это счастье — все на свете словом покорить. Чтоб в твоей неоспоримой власти было с целым миром говорить, чтобы слово музыкой звучало, деревом диковинным росло, как жестокий шквал, тебя качало, как ночной маяк, тебя спасло, чтобы все, чем ты живешь и дышишь, ты могла произнести всегда, а потом спросила б землю: — Слышишь? — И земля в ответ сказала б: — Да. Как пилот к родному самолету, молчаливый, собранный к полету, трезвый и хмелеющий идет, так и я иду в свою работу, в каждый свой рискованный полет. И опять я счастлива, и снова песней обернувшееся слово от себя самой меня спасет. (Путник, возвращаясь издалека, с трепетом глядит из-под руки — так же ли блестят из милых окон добрые, родные огоньки. И такая в нем дрожит тревога, что передохнуть ему нельзя. Так и я взглянула от порога в долгожданные твои глаза. Но война кровава и жестока, и, вернувшись с дальнего пути, можно на земле ни милых окон, ни родного дома не найти. Но осталась мне моя отвага, тех, что не вернутся, голоса да еще безгрешная бумага, быстролетной песни паруса.) Так и проходили день за днем. Жизнь была обычной и похожей. Только удивительным огнем проступала кровь под тонкой кожей. Стал решительнее очерк рта, легче и взволнованней походка, и круглее сделалась черта детского прямого подбородка. Только, может, плечики чуть-чуть по-ребячьи вздернуты и узки, но уже девическая грудь мягко подымает ситец блузки. И еще непонятая власть в глубине зрачков твоих таится. Как же это должен свет упасть, как должны взлететь твои ресницы, как должна ты сесть или привстать, тишины своей не нарушая? Только вдруг всплеснет руками мать: — Девочка, да ты совсем большая! Или, может, в солнечный денек, на исходе памятного мая, ты из дому выбежишь, дружок, на бегу на цыпочки вставая, и на старом платьице твоем кружево черемуховой ветки. — Зоя хорошеет с каждым днем, — словом перекинутся соседки. В школьных коридорах яркий свет. Ты пройдешь в широком этом свете. Юноша одних с тобою лет удивится, вдруг тебя заметив. Вздрогнет, покраснеет, не поймет. Сколько лет сидели в классе рядом, спорили, не ладили…И вот глянула косым коротким взглядом, волосы поправила рукой, озаренная какой-то тайной. Так когда ж ты сделалась такой — новой, дорогой, необычайной? Нет, совсем особенной, не той, что парнишку мучила ночами. Не жемчужною киномечтой, не красоткой с жгучими очами. — Что ж таится в ней? — Не знаю я. — Что, она красивая? — Не знаю. Но,- какая есть, она — моя, золотая, ясная, сквозная.- И увидит он свою судьбу в девичьей летающей походке, в прядке, распушившейся на лбу, в ямочке на круглом подбородке. (Счастье, помноженное на страданье, в целом своем и дадут, наконец, это пронзительное, как рыданье, тайное соединение сердец. Как началось оно? Песнею русской? Длинной беседой в полуночный час? Или таинственной улочкой узкой, никому не ведомой, кроме нас? Хочешь — давай посмеемся, поплачем! Хочешь — давай пошумим, помолчим! Мы — заговорщики. Сердцем горячим я прикоснулась к тебе в ночи.) Вот они — дела! А как же ты? Сердца своего не понимая, ты жила. Кругом цвели цветы, наливались нивы силой мая. Травы просыпались ото сна, все шумнее делалась погода, и стояла поздняя весна твоего осьмнадцатого года. За пронзенной солнцем пеленой та весна дымилась пред тобою странною, неназванной, иной, тайной и заманчивой судьбою. Что-то будет! Скоро ли? А вдруг! Тополя цветут по Подмосковью, и природа светится вокруг странным светом, может быть, любовью.* Ну вот. Такой я вижу Зою в то воскресенье, в полдне там, когда военною грозою пахнуло в воздухе сухом. Теперь, среди военных буден, в часок случайной тишины, охотно вспоминают люди свой самый первый день войны. До мелочей припоминая свой мир, свой дом, свою Москву, усмешкой горькой прикрывая свою обиду и тоску. Ну что ж, друзья! Недолюбили, недоработали, не так, как нынче хочется, дожили до первых вражеских атак. Но разве мы могли б иначе на свете жить? Вины ничьей не вижу в том, что мы поплачем, бывало, из-за мелочей. Мы все-таки всерьез дружили, любили, верили всерьез. О чем жалеть? Мы славно жили, как получилось, как пришлось. Но сразу вихрь, толчок, минута, и, ничего не пощадив, на полутоне сорван круто с трудом налаженный метив. Свинцовым зноем полыхнуло, вошло без стука в каждый дом и наши окна зачеркнуло чумным безжалостным крестом. Крест-накрест синие полоски на небо, солнце и березки, на наше прошлое легли, чтоб мы перед собой видали войной зачеркнутые дали, чтоб мы забыться не могли. Глаза спросонок открывая, когда хлестнет по окнам свет, мы встрепенемся, вспоминая, что на земле покоя нет. Покоя нет и быть не может. Окно как раненая грудь. Нехитрый путь доныне прожит. Отныне начат новый путь. Все в мире стало по-другому. Неверен шум, коварна тишь. Ты выйдешь вечером из дому, вокруг пытливо поглядишь. Но даже в этой старой даче, в тревожный погруженной мрак, все изменилось, все иначе, еще никто не знает как. С девятого класса, с минувшего лета, у тебя была книжечка серого цвета. Ее ты в отдельном кармане носила и в месяц по двадцать копеек вносила. Мы жили настолько свободно и вольно, не помня о том, что бывает иначе, что иногда забывали невольно, что мы комсомольцы и что это значит. Все праздником было веселым и дерзким, жилось нам на свете светло и просторно. Развеялось детство костром пионерским, растаяло утренней песенкой горна. Вы в мирное время успели родиться, суровых препятствий в пути не встречали, но ритмом былых комсомольских традиций сердца возмужавшие застучали. И в знойные ночи военного лета вы всей своей кровью почуяли это. Еще тебе игр недоигранных жалко, и книг непрочитанных жаль, и еще ты припрячешь — авось пригодится — шпаргалку. А вдруг еще будут какие зачеты! Еще вспоминаешь в тоске неминучей любимых товарищей, старую парту… Ты все это помнишь и любишь? Тем лучше. Все это поставлено нынче на карту. Настала пора, и теперь мы в ответе за каждый свой взнос в комсомольском билете. И Родина нынче с нас спрашивать вправе за каждую буковку в нашем Уставе. Тревожное небо клубится над нами. Подходит война к твоему изголовью. И больше нам взносы платить не рублями, а может быть, собственной жизнью и кровью. Притоптанным житом, листвою опалой, сожженная солнцем, от пыли седая, Советская Армия, ты отступала, на ноги истертые припадая. Искрились волокна сухой паутины, летели на юг неизменные гуси, ты шла, покидая поля Украины, ты шла, оставляя леса Беларуси. А люди? А дети? Не буду, не буду… Ты помнишь сама каждой жизнью своею. Но кровь свою ты оставляла повсюду, наверно затем, чтоб вернуться за нею. О запах шинельного черного пота! О шарканье ног по кровавому следу! А где-то уже подхихикивал кто-то, трусливо и жалко пиная победу. Как страшно и горько подумать, что где-то уже суетились, шипя и ругая… О чем ты? Не вздрагивай, девочка, это не те, за кого ты стоишь, дорогая. Нет, это не те, чьи любимые люди в окопах лежат у переднего края, что в лад громыханью советских орудий и дышат и верят, Не те, дорогая. Нет, это не те, что в казенном конверте, в бессильных, неточных словах извещенья услышали тихое сердце бессмертья, увидели дальнее зарево мщенья. Нет, это не те, что вставали за Пресню, Владимирским трактом в Сибирь уходили, что плакали, слушая русскую песню, и пушкинский стих, как молитву, твердили, Они — это нелюди, копоть и плесень, мышиные шумы, ухмылки косые. И нет у них родины, нет у них песен, и нет у них Пушкина и России! Но Зоя дрожит и не знает покоя, от гнева бледнея, от силы темнея: «Мне хочется что-нибудь сделать такое, чтоб стала победа слышней и виднее!» Стояло начало учебного года. Был утренний воздух прохладен и сладок. Кленовая, злая, сухая погода, шуршание листьев и шорох тетрадок. Но в этом учебном году по-другому. Зенитки, взведенные в сквериках рыжих. В девятом часу ты выходишь из дому, совсем налегке, без тетрадок и книжек. Мне эта дорога твоя незнакома. В другой стороне двести первая школа. Осенней Москвой, по путевке райкома, идет комсомолка в МК комсомола. Осенней Москвою, октябрьской Москвою… Мне видится взгляд твой, бессонный и жесткий, Я только глаза от волненья закрою и сразу увижу твои перекрестки. Душе не забыть тебя, сердцу не бросить, как женщину в горе, без маски, без позы. Морщины у глаз, промелькнувшая проседь, на горьких ресницах повисшие слезы. Все запахи жизни, проведенной вместе, опять набежали, опять налетели,- обрызганной дождиком кровельной жести и острой листвы, отметенной к панели. Все двигалось, шло, продолжалась работа, и каждая улица мимо бежала. Но тихая, тайная, тонкая нота в осенних твоих переулках дрожала. Звенели твои подожженные клены, но ты утешала их теплой рукою. Какой же была ты тогда? Оскорбленной? Страдающей? Плачущей? Нет, не такою. Ты за ночь одну на глазах возмужала, собралась, ремни подтянула потуже. Как просто заводы в тайгу провожала и между бойцами делила оружье. Какою ты сделалась вдруг деловитой. Рассчитаны, взвешены жесты и взгляды. Вколочены рельсы, и улицы взрыты, и в переулках стоят баррикады. Как будто с картины о битвах на Пресне, которая стала живой и горячей. И нету похожих стихов или песни. Была ты Москвой — и не скажешь иначе. И те, кто родился на улицах этих и здесь, на глазах у Москвы, подрастали, о ком говорили вчера, как о детях, сегодня твоими солдатами стали. Они не могли допустить, чтоб чужая железная спесь их судьбу затоптала. А там, у Звенигорода, у Можая, шла грозная битва людей и металла. В твоих переулках росли баррикады. Железом и рвами Москву окружали. В МК отбирали людей в отряды. В больших коридорах толпились, жужжали вчерашние мальчики, девочки, дети, встревоженный рой золотого народа. Сидел молодой человек в кабинете, москвич октября сорок первого года. Пред ним проходили повадки и лица. Должно было стать ему сразу понятно, который из них безусловно годится, которого надо отправить обратно. И каждого он оглядывал сразу, едва появлялся тот у порога, улавливал еле заметные глазу смущенье, случайного взгляда тревогу. Он с разных сторон их старался увидеть, от гнева в глазах до невольной улыбки, смутить, ободрить, никого не обидеть, любою ценою не сделать ошибки. Сначала встречая, потом провожая, иных презирал он, гордился другими. Вопросы жестокие им задавая, он сам себя тоже опрашивал с ними. И если ответить им было нечем, и если они начинали теряться, он всем своим юным чутьем человечьим до сути другого старался добраться. Октябрьским деньком, невысоким и мглистым, в Москве, окруженной немецкой подковой, товарищ Шелепин, ты был коммунистом со всей справедливостью нашей суровой. Она отвечала сначала стоя, сдвигая брови при каждом ответе: — Фамилия? — Космодемьянская. — Имя? — Зоя. — Год рождения? — Двадцать третий. Потом она села на стул. А дальше следил он, не кроется ли волненье, и нет ли рисовки, и нет ли фальши, и нет ли хоть крошечного сомненья. Она отвечала на той же ноте. — Нет, не заблудится. — Нет, не боится. И он, наконец, записал в блокноте последнее слово свое: «Годится». Заметил ли он на ее лице играющий отблеск далекого света? Ты не ошибся в этом бойце, секретарь Московского Комитета. Отгорели жаркие леса, под дождем погасли листья клена. Осень поднимает в небеса отсыревшие свои знамена. Но они и мокрые горят, занимаясь с западного края. Это полыхает не закат, это длится бой, не угасая. Осень, осень. Ввек не позабудь тихий запах сырости и тленья, выбитый, размытый, ржавый путь, мокрые дороги отступленья, и любимый город без огня, и безлюдных улочек морщины… Ничего, мы дожили до дня самой долгожданной годовщины. И возник из ветра и дождя смутного, дымящегося века гордый голос нашего вождя, утомленный голос человека. Длинный фронт — живая полоса человечьих судеб и металла. Сквозь твоих орудий голоса слово невредимым пролетало. И разноязыкий пестрый тыл, зной в Ташкенте, в Шушенском — поземка. И повсюду Сталин говорил, медленно, спокойно и негромко. Как бы мне надежнее сберечь вечера того любую малость? Как бы мне запомнить эту речь, чтоб она в крови моей осталась? Я запомню неотступный взгляд вставшей в строй московской молодежи и мешки арбатских баррикад — это, в сущности, одно и то же. Я запомню старого бойца, ставшего задумчивей и строже, и сухой огонь его лица — это, в сущности, одно и то же. Он сказал: — Победа! Будет так. Я запомню, как мой город ожил, сразу став и старше и моложе, первый выстрел наших контратак — это, в сущности, одно и то же. Это полновесные слова невесомым схвачены эфиром. Это осажденная Москва гордо разговаривает с миром. Дети командиров и бойцов, бурей разлученные с отцами, будто голос собственных отцов, этот голос слушали сердцами. Жены, проводившие мужей, не заплакавшие на прощанье, в напряженной тишине своей слушали его, как обещанье. Грозный час. Жестокая пора. Севастополь. Ночь. Сапун-гора тяжело забылась после боя. Длинный гул осеннего прибоя. Только вдруг взорвались рупора. Это Сталин говорит с тобою. Ленинград безлюдный и седой. Кировская воля в твердом взгляде. Встретившись лицом к лицу с бедой, Ленинград не молит о пощаде. Доживешь? Дотерпишь? Достоишь? Достою, не сдамся! Раскололась чистая, отчетливая тишь, и в нее ворвался тот же голос. Между ленинградскими домами о фанеру, мрамор и гранит бился голос сильными крылами. Это Сталин с нами говорит. Предстоит еще страданий много, но твоя отчизна победит. Кто сказал: «Воздушная тревога!»? Мы спокойны — Сталин говорит. Что такое радиоволна? Это колебания эфира. Это значит — речь его слышна отовсюду, в разных точках мира. Прижимают к уху эбонит коммунисты в харьковском подполье. Клонится березка в чистом поле… Это Сталин с нами говорит. Что такое радиоволна? Я не очень это понимаю. Прячется за облако луна. Ты бежишь, кустарники ломая. Все свершилось. Все совсем всерьез. Ты волочишь хвороста вязанку. Между расступившихся берез ветер настигает партизанку. И она, вступая в лунный круг, ветром захлебнется на минуту. Что со мною приключилось вдруг? Мне легко и славно почему-то. Что такое радиоволна? Ветер то московский — ты и рада. И, внезапной радости полна, Зоя добежала до отряда. Как у нас в лесу сегодня сыро! Как ни бейся, не горит костер. Ветер пальцы тонкие простер. Может быть, в нем та же дрожь эфира? Только вдруг как вспыхнула береста! Это кто сказал, что не разжечь? Вот мы и согрелись! Это просто к нам домчалась сталинская речь. Будет день большого торжества. Как тебе ни трудно — верь в победу! И летит осенняя листва по ее невидимому следу. За остановившейся рекою партизаны жили на снегу. Сами отрешившись от покоя, не давали отдыха врагу. Ко всему привыкнешь понемногу. Жизнь прекрасна! Горе — не беда! Разрушали, где могли, дорогу, резали связные провода. Начались декабрьские метели. Дули беспощадные ветра. Под открытым небом три недели, греясь у недолгого костра, спит отряд, и звезды над отрядом… Как бы близко пуля ни была, если даже смерть почти что рядом, люди помнят про свои дела, думают о том, что завтра будет, что-то собираются решить. Это правильно. На то мы люди. Это нас спасает, может быть. И во мраке полночи вороньей Зоя вспоминает в свой черед: «Что там в Тимирязевском районе? Как там мама без меня живет? Хлеб, наверно, ей берет соседка. Как у ней с дровами? Холода! Если дров не хватит, что тогда?» А наутро донесла разведка, что в селе Петрищеве стоят, отдыхают вражеские части. — Срок нам вышел, можно и назад. Можно задержаться. В нашей власти. — Три недели мы на холоду. Отогреться бы маленько надо.- Смотрит в землю командир отряда. И сказала Зоя: — Я пойду. Я еще нисколько не устала. Я еще успею отдохнуть. Как она негаданно настала, жданная минута. Добрый путь! Узкая ладошка холодна — от мороза или от тревоги? И уходит девочка одна по своей безжалостной дороге. Тишина, ах, какая стоит тишина! Даже шорохи ветра нечасты и глухи. Тихо так, будто в мире осталась одна эта девочка в ватных штанах и треухе. Значит, я ничего не боюсь и смогу сделать все, что приказано… Завтра не близко. Догорает костер, разожженный в снегу, и последний, дымок его стелется низко. Погоди еще чуточку, не потухай. Мне с тобой веселей. Я согрелась немного. Над Петрищевом — три огневых петуха. Там, наверное, шум, суета и тревога. Это я подожгла! Это я! Это я! Все исполню, верна боевому приказу. И сильнее противника воля моя, и сама я невидима вражьему глазу. Засмеяться? Запеть? Погоди, погоди!.. Вот когда я с ребятами встречусь, когда я.., Сердце весело прыгает в жаркой груди, и счастливей колотится кровь молодая. Ах, какая большая стоит тишина! Приглушенные елочки к шороху чутки. Как досадно, что я еще крыл лишена. Я бы к маме слетала хоть на две минутки. Мама, мама, какой я была до сих пор? Может быть, недостаточно мягкой и нежной? Я другою вернусь. Догорает костер. Я одна остаюсь в этой полночи снежной. Я вернусь, я найду себе верных подруг, стану сразу доверчивей и откровенней… Тишина, тишина нарастает вокруг. Ты сидишь, обхвативши руками колени. Ты одна. Ах, какая стоит тишина!.. Но не верь ей, прислушайся к ней, дорогая. Тихо так, что отчетливо станет слышна вся страна, вся война, до переднего края. Ты услышишь все то, что не слышно врагу. Под защитным крылом этой ночи вороньей заскрипели полозья на крепком снегу, тащат трудную тягу разумные кони. Мимо сосенок четких и лунных берез, через линию фронта, огонь и блокаду, нагруженный продуктами красный обоз осторожно и верно ползет к Ленинграду. Люди, может быть, месяц в пути, и назад не вернет их ни страх, ни железная сила. Это наша тоска по тебе, Ленинград, наша русская боль из немецкого тыла. Чем мы можем тебе хоть немного помочь? Мы пошлем тебе хлеба, и мяса, и сала. Он стоит, погруженный в осадную ночь, этот город, которого ты не видала. Он стоит под обстрелом чужих батарей. Рассказать тебе, как он на холоде дышит? Про его матерей, потерявших детей и тащивших к спасенью чужих ребятишек. Люди поняли цену того, что зовут немудреным таинственным именем жизни, и они исступленно ее берегут, потому что — а вдруг? — пригодится Отчизне, Это проще — усталое тело сложить, никогда и не выйдя к переднему краю. Слава тем, кто решил до победы дожить! Понимаешь ли, Зоя? — Я все понимаю. Понимаю. Я завтра проникну к врагу, и меня не заметят, не схватят, не свяжут. Ленинград, Ленинград! Я тебе помогу. Прикажи мне! Я сделаю все, что прикажут… И как будто в ответ тебе, будто бы в лад застучавшему сердцу услышь канонаду. На высоких басах начинает Кронштадт, и Малахов курган отвечает Кронштадту. Проплывают больших облаков паруса через тысячи верст человечьего горя. Артиллерии русской гремят голоса от Балтийского моря до Черного моря. Севастополь. Но как рассказать мне о нем? На светящемся гребне девятого вала он причалил к земле боевым кораблем, этот город, которого ты не видала. Сходят на берег люди. Вздыхает вода. Что такое геройство? Я так и не знаю. Севастополь… Давай помолчим… Но тогда, понимаешь, он был еще жив. — Понимаю! Понимаю. Я завтра пойду и зажгу и конюшни и склады согласно приказу. Севастополь, я завтра тебе помогу! Я ловка и невидима вражьему глазу. Ты невидима вражьему глазу. А вдруг… Как тогда? Что тогда? Ты готова на это? Тишина, тишина нарастает вокруг. Подымается девочка вместо ответа. Далеко-далеко умирает боец… Задыхается мать, исступленно рыдая, страшной глыбой заваленный, стонет отец, и сирот обнимает вдова молодая. Тихо так, что ты все это слышишь в ту ночь, потрясенной планеты взволнованный житель: — Дорогие мои, я хочу вам помочь! Я готова. Я выдержу все. Прикажите! А кругом тишина, тишина, тишина… И мороз, не дрожит, не слабеет, не тает.., И судьба твоя завтрашним днем решена. И дыханья и голоса мне не хватает. Третья глава Вечер освещен сияньем снега. Тропки завалило, занесло. Запахами теплого ночлега густо дышит русское село. Путник, путник, поверни на запах, в сказочном лесу не заблудись. На таинственных еловых лапах лунной бархомою снег повис. Мы тебя, как гостя, повстречаем. Место гостю красное дадим. Мы тебя согреем крепким чаем, молоком душистым напоим. Посиди, подсолнушки полузгай. Хорошо в избе в вечерний час! Сердцу хорошо от ласки русской. Что же ты сторонишься от нас? Будто все, как прежде. Пышет жаром докрасна натопленная печь. Но звучит за медным самоваром непевучая, чужая речь. Грязью перепачканы овчины. Людям страшно, людям смерть грозит, И тяжелым духом мертвечины от гостей непрошеных разит. Сторонись от их горючей злобы. Обойди нас, страшен наш ночлег. Хоронись в лесах, в полях, в сугробах, добрый путник, русский человек. Что же ты идешь, сутуля плечи? В сторону сворачивай скорей! Было здесь селенье человечье, а теперь здесь логово зверей. Были мы радушны и богаты, а теперь бедней худой земли. В сумерки немецкие солдаты путника к допросу привели. Как собачий лай, чужая речь. …Привели ее в избу большую. Куртку ватную сорвали с плеч. Старенькая бабка топит печь. Пламя вырывается, бушуя… Сапоги с трудом стянули с ног. Гимнастерку сняли, свитер сняли. Всю, как есть, от головы до ног, всю обшарили и обыскали. Малые ребята на печи притаились, смотрят и не дышат. Тише, тише, сердце, не стучи, пусть враги тревоги не услышат. Каменная оторопь — не страх. Плечики остры, и руки тонки. Ты осталась в стеганых штанах и в домашней старенькой кофтенке. И на ней мелькают там и тут мамины заштопки и заплатки, и родные запахи живут в каждой сборочке и в каждой складке. Все, чем ты дышала и росла, вплоть до этой кофточки измятой, ты с собою вместе принесла — пусть глядят фашистские солдаты. Постарался поудобней сесть офицер, бумаги вынимая. Ты стоишь пред ним, какая есть, — тоненькая, русская, прямая. Это все не снится, все всерьез. Вот оно надвинулось, родная. Глухо начинается допрос. — Отвечай! — Я ничего не знаю.- Вот и все. Вот это мой конец. Не конец. Еще придется круто. Это все враги, а я — боец. Вот и наступила та минута. — Отвечай, не то тебе капут! — Он подходит к ней развалкой пьяной. — Кто ты есть и как тебя зовут? Отвечай! — Меня зовут Татьяной. (Можно мне признаться? Почему-то ты еще родней мне оттого, что назвалась в страшную минуту именем ребенка моего. Тоненькая смуглая травинка, нас с тобой разбило, разнесло. Унесло тебя, моя кровинка, в дальнее татарское село. Как мне страшно!.. Только бы не хуже. Как ты там, подруженька, живешь? Мучаешь кота, купаешь куклу в луже, прыгаешь и песенки поешь. Дождь шумит над вашими полями, облака проходят над Москвой, и гудит пространство между нами всей моей беспомощной тоской. Как же вышло так, что мы не вместе? Длинным фронтом вытянулся бой. Твой отец погиб на поле чести. Мы одни на свете, я — с тобой. Почему же мы с тобою розно? Чем же наша участь решена? Дымен ветер, небо дышит грозно, требует ответа тишина. Начинают дальние зенитки, и перед мучителем своим девочка молчит под страхом пытки, называясь именем твоим. Родина, мне нет другой дороги. Пусть пройдут, как пули, сквозь меня все твои раненья и тревоги, все порывы твоего огня! Пусть во мне страданьем отзовется каждая печаль твоя и боль. Кровь моя твоим порывом бьется. Дочка, отпусти меня, позволь. Все, как есть, прости мне, дорогая. Вырастешь, тогда поговорим. Мне пора! Горя и не сгорая, терпит пытку девочка другая, называясь именем твоим.) Хозяйка детей увела в закут. Пахнет капустой, скребутся мыши. — Мама, за что они ее бьют? — За правду, доченька. Тише, тише. — Мама, глянь-ка в щелочку, глянь: у нее сорочка в крови. Мне страшно, мама, мне больно!.. — Тише, доченька, тише, тише… — Мама, зачем она не кричит? Она небось железная? Живая бы давно закричала. — Тише, доченька, тише, тише… — Мама, а если ее убьют, стадо быть, правду убили тоже? — Тише, доченька, тише…- Нет! Девочка, слушай меня без дрожи. Слушай, тебе одиннадцать лет. Если ни разу она не заплачет, что бы ни делали изверги с ней, если умрет, но не сдастся — значит, правда ее даже смерти сильней. Лучшими силами в человеке я бы хотела тебе помочь, чтобы запомнила ты навеки эту кровавую, страшную ночь. Чтобы чудесная Зоина сила, как вдохновенье, тебя носила, стала бы примесью крови твоей. Чтобы, когда ты станешь большою, сердцем горячим, верной душою ты показала, что помнишь о ней. Неужели на свете бывает вода? Может быть, ты ее не пила никогда голубыми, большими, как небо, глотками? Помнишь, как она сладко врывается в рот? Ты толкаешь ее языком и губами, и она тебе в самое сердце течет. Воду пить… Вспомни, как это было. Постой! Можно пить из стакана — и вот он пустой. Можно черпать ее загорелой рукою. Можно к речке сбежать, можно к луже припасть, и глотать ее, пить ее, пить ее всласть. Это сон, это бред, это счастье такое! Воду пьешь, словно русскую песню поешь, словно ветер глотаешь над лунной рекою. Как бы славно, прохладно она потекла… — Дайте пить…- истомленная девушка просит, Но горящую лампочку, без стекла, к опаленным губам ее изверг подносит. Эти детские губы, сухие огни, почерневшие, стиснутые упрямо. Как недавно с усильем лепили они очень трудное, самое главное — «мама». Пели песенку, чуть шевелились во сне, раскрывались, взволнованы страшною сказкой, перепачканы ягодами по весне, выручали подругу удачной подсказкой. Эти детские губы, сухие огни, своевольно очерчены женскою силой. Не успели к другим прикоснуться они, никому не сказали «люблю» или «милый». Кровяная запекшаяся печать. Как они овладели святою наукой не дрожать, ненавидеть, и грозно молчать, и надменней сжиматься под смертною мукой. Эти детские губы, сухие огни, воспаленно тоскующие по влаге, без движенья, без шороха шепчут они, как признание, слово бойцовской присяги. Стала ты под пыткою Татьяной, онемела, замерла без слез. Босиком, в одной рубашке рваной Зою выгоняли на мороз. И своей летающей походкой шла она под окриком врага. Тень ее, очерченная четко, падала на лунные снега: Это было все на самом деле, и она была одна, без нас. Где мы были? В комнате сидели? Как могли дышать мы в этот час? На одной земле, под тем же светом, по другую сторону черты? Что-то есть чудовищное в этом. — Зоя, это ты или не ты? Снегом запорошенные прядки коротко остриженных волос. — Это я, не бойтесь, все в порядке. Я молчала. Кончился допрос. Только б не упасть, ценой любою… — Окрик: — Рус! — И ты идешь назад. И опять глумится над тобою гитлеровской армии солдат. Русский воин, юноша, одетый в справедливую шинель бойца, ты обязан помнить все приметы этого звериного лица. Ты его преследовать обязан, как бы он ни отступал назад, чтоб твоей рукою был наказан гитлеровской армии солдат, чтобы он припомнил, умирая, на снегу кровавый Зоин след. Но постой, постой, ведь я не знаю всех его отличий и примет. Малого, большого ль был он роста? Черномазый, рыжий ли? Бог весть! Я не знаю. Как же быть? А просто. Бей любого! Это он и есть. Встань над ним карающей грозою. Твердо помни: это он и был, это он истерзанную Зою по снегам Петрищева водил. И покуда собственной рукою ты его не свалишь наповал, я хочу, чтоб счастья и покоя воспаленным сердцем ты не знал. Чтобы видел, будто бы воочью, русское село — светло как днем. Залит мир декабрьской лунной ночью, пахнет ветер дымом и огнем. И уже почти что над снегами, легким телом устремись вперед, девочка последними шагами босиком в бессмертие идет. Коптящая лампа, остывшая печка. Ты спишь или дремлешь, дружок? …Какая-то ясная-ясная речка, зеленый крутой бережок. Приплыли к Марусеньке серые гуси, большими крылами шумят… Вода достает по колено Марусе, но белые ноги горят… Вы, гуси, летите, воды не мутите, пускай вас домой отнесет… От песенки детской до пытки немецкой зеленая речка течет.Ты в ясные воды ее загляделась, но вдруг повалилась ничком. Зеленая речка твоя загорелась, и все загорелось кругом. Идите скорее ко мне на подмогу! Они поджигают меня. Трубите тревогу, трубите тревогу! Спасите меня от огня! Допрос ли проходит? Собаки ли лают? Все сбилось и спуталось вдруг. И кажется ей, будто села пылают, деревни пылают вокруг, Но в пламени этом шаги раздаются. Гремят над землею шаги. И падают наземь, и в страхе сдаются, и гибнут на месте враги. Гремят барабаны, гремят барабаны, труба о победе поет. Идут партизаны, идут партизаны, железное войско идет. Сейчас это кончится. Боль прекратится. Недолго осталось терпеть. Ты скоро увидишь любимые лица, тебе не позволят сгореть. И вся твоя улица, вся твоя школа к тебе на подмогу спешит… Но это горят не окрестные села — избитое тело горит. Но то не шаги, не шаги раздаются — стучат топоры у ворот. Сосновые бревна стоят и не гнутся. И вот он готов, эшафот. Лица непроспавшиеся хмуры, будто бы в золе или в пыли. На рассвете из комендатуры Зоину одежду принесли. И старуха, ежась от тревоги, кое-как скрывая дрожь руки, на твои пылающие ноги натянула старые чулки. Светлым ветром память пробегала по ее неяркому лицу: как-то дочек замуж отдавала, одевала бережно к венцу. Жмурились от счастья и от страха, прижимались к высохшей груди… Свадебным чертогом встала плаха, — голубица белая; гряди! Нежили, голубили, растили, а чужие провожают в путь, — Как тебя родные окрестили? Как тебя пред богом помянуть? Девушка взглянула краем глаза, повела ресницами верней… Хриплый лай немецкого приказа — офицер выходит из дверей. Два солдата со скамьи привстали, и, присев на хромоногий стул, он спросил угрюмо: — Где ваш Сталин? Ты сказала: — Сталин на посту. Вдумайтесь, друзья, что это значит для нее в тот час, в тот грозный год… …Над землей рассвет еще плывет. Дымы розовеют. Это начат новый день сражений и работ. Управляясь с хитрыми станками, в складке губ достойно скрыв печаль, женщина домашними руками вынимает новую деталь. Семафоры, рельсы, полустанки, скрип колес по мерзлому песку. Бережно закутанные танки едут на работу под Москву. Просыпаются в далеком доме дети, потерявшие родных. Никого у них на свете, кроме родины. Она согреет их. Вымоет, по голове погладит, валенки натянет,- пусть растут! — молока нальет, за стол посадит. Это значит — Сталин на посту, Это значит: вдоль по горизонту, где садится солнце в облака, по всему развернутому фронту бой ведут советские войска. Это значит: до сердцебиенья, до сухого жжения в груди в черные недели отступленья верить, что победа впереди. Это значит: наши самолеты плавно набирают высоту. Дымен ветер боя и работы. Это значит — Сталин на посту. Это значит: вставши по приказу, только бы не вскрикнуть при врагах, — ты идешь, не оступись ни разу, на почти обугленных ногах. Как морозно! Как светла дорога, утренняя, как твоя судьба! Поскорей бы! Нет, еще немного! Нет, еще не скоро… От порога… по тропинке… до того столба… Надо ведь еще дойти дотуда, этот длинный путь еще прожить… Может ведь еще случиться чудо. Где-то я читала… Может быть!.. Жить… Потом не жить… Что это значит? Видеть день… Потом не видеть дня… Это как? Зачем старуха плачет? Кто ее обидел? Жаль меня? Почему ей жаль меня? Не будет ни земли, ни боли… Слово «жить»… Будет свет, и снег, и эти люди. Будет все, как есть. Не может быть! Если мимо виселицы прямо все идти к востоку — там Москва. Если очень громко крикнуть: «Мама!» Люди смотрят. Есть еще слова… — Граждане, не стойте, не смотрите! (Я живая,- голос мой звучит.) Убивайте их, травите, жгите! Я умру, но правда победит! Родина!- Слова звучат, как будто это вовсе не в последний раз. — Всех не перевешать, много нас! Миллионы нас!..- Еще минута — и удар наотмашь между глаз. Лучше бы скорей, пускай уж сразу, чтобы больше не коснулся враг. И уже без всякого приказа делает она последний шаг. Смело подымаешься сама ты. Шаг на ящик, к смерти и вперед. Вкруг тебя немецкие солдаты, русская деревня, твой народ. Вот оно! Морозно, снежно, мглисто. Розовые дымы… Блеск дорог… Родина! Тупой сапог фашиста выбивает ящик из-под ног.* * * (Жги меня, страдание чужое, стань родною мукою моей. Мне хотелось написать о Зое так, чтоб задохнуться вместе с ней. Мне хотелось написать про Зою, чтобы Зоя начала дышать, чтобы стала каменной и злою русская прославленная мать. Чтоб она не просто погрустила, уронив слезинку на ладонь. Ненависть — не слово, это — сила, бьющий безошибочно огонь. Чтобы эта девочка чужая стала дочкой тысяч матерей. Помните о Зое, провожая в путь к победе собственных детей. Мне хотелось написать про Зою, чтобы той, которая прочтет, показалось: тропкой снеговою в тыл врага сама она идет. Под шинелью спрятаны гранаты. Ей дано заданье. Все всерьез. Может быть, немецкие солдаты ей готовят пытку и допрос? Чтоб она у совести спросила, сможет ли, и поняла: «Смогу!» Зоя о пощаде не просила. Ненависть — не слово, это — сила, гордость и презрение к врагу. Ты, который встал на поле чести, русский воин, где бы ты ни был, пожалей о ней, как о невесте, как о той, которую любил. Но не только смутною слезою пусть затмится твой солдатский взгляд. Мне хотелось написать про Зою так, чтоб ты не знал пути назад. Потому что вся ее отвага, устремленный в будущее взгляд, — шаг к победе, может быть, полшага, но вперед, вперед, а не назад. Шаг к победе — это очень много. Оглянись, подумай в свой черед и ответь обдуманно и строго, сделал ли ты этот шаг вперед?Близкие, товарищи, соседи, все, кого проверила война, если б каждый сделал шаг к победе, как бы к нам приблизилась она! Нет пути назад! Вставай грозою. Что бы ты ни делал, ты — в бою. Мне хотелось написать про Зою, будто бы про родину свою. Вся в цветах, обрызганных росою, в ярких бликах утренних лучей… Мне хотелось написать про Зою так, чтоб задохнуться вместе с ней. Но когда в петле ты задыхалась, я веревку с горла сорвала. Может, я затем жива осталась чтобы ты в стихах не умерла.) Навсегда сохрани фотографию Зои. Я, наверно, вовеки ее позабыть не смогу. Это девичье тело, не мертвое и не живое. Это Зоя из мрамора тихо лежит на снегу. Беспощадной петлей перерезана тонкая шея. Незнакомая власть в запрокинутом лике твоем. Так любимого ждут, сокровенной красой хорошея, изнутри озаряясь таинственным женским огнем. Только ты не дождалась его, снеговая невеста. Он — в солдатской шинели, на запад лежит его путь, может быть, недалеко от этого страшного места, где ложились снежинки на строгую девичью грудь. Вечной силы и слабости неповторимо единство. Ты совсем холодна, а меня прожигает тоска. Не ворвалось в тебя, -не вскипело в тебе материнство, теплый ротик ребенка не тронул сухого соска. Ты лежишь на снегу. О, как много за нас отдала ты, чтобы гордо откинуться чистым, прекрасным лицом! За доспехи героя, за тяжелые ржавые латы, за святое блаженство быть храбрым бойцом. Стань же нашей любимицей, символом правды и силы, чтоб была наша верность, как гибель твоя, высока. Мимо твоей занесенной снегами могилы — на запад, на запад! — идут, присягая, войска. Эпилог Когда страна узнала о войне, в тот первый день, в сумятице и бреде, я помню, я подумала о дне, когда страна узнает о победе. Каким он будет, день великий тот? Конечно, солнце! Непременно лето! И наш любимый город зацветет цветами электрического света. И столько самолетов над Москвой, и город так волнующе чудесен, и мы пойдем раздвинутой Тверской среди цветов, и музыки, и песен. Смеясь и торжествуя, мы пойдем, сплетая руки в тесные объятья. Все вместе мы! Вернулись в каждый дом мужья и сыновья, отцы и братья. Война окончена! Фашизма в мире нет! Давайте петь и ликовать, как дети! И первый год прошел, как день, как десять лет, как несколько мгновений, как столетье. Год отступлений, крови и утрат. Потерь не счесть, страданий не измерить. Припомни все и оглянись назад — и разум твой откажется поверить. Как многих нет, и не сыскать могил, и памятников славы не поставить. Но мы живем, и нам хватило сил. Всех сил своих мы не могли представить. Выходит, мы сильней самих себя, сильнее камня и сильнее стали. Всей кровью ненавидя и любя, мы вынесли, дожили, достояли. Мы достоим! Он прожит, этот год. Мы выросли, из нас иные седы. Но это все пустое! Он придет, он будет, он наступит, День Победы! Пока мы можем мыслить, говорить и подыматься по команде: «К бою!», пока мы дышим и желаем жить, мы видим этот день перед собою. Она взойдет, усталая заря, согретая дыханием горячим, живого кровью над землей горя всех тех, о ком мы помним и не плачем. Не можем плакать. Слишком едок дым, и солнце светит слишком редким светом. Он будет, этот день, но не таким, каким он представлялся первым летом. Пускай наступит в мире тишина. Без пышных фраз, без грома, без парада судьба земли сегодня решена. Не надо песен. Ничего не надо. Снять сапоги и ноги отогреть, поесть, умыться и поспать по чести… Но мы не сможем дома усидеть, и все-таки мы соберемся вместе, и все-таки, конечно, мы споем ту тихую, ту русскую, ту нашу. И встанем и в молчанье разопьем во славу павших дружескую чашу. За этот день отдали жизнь они. И мы срываем затемненье с окон. Пусть загорятся чистые огни во славу павших в воздухе высоком. Смеясь и плача, мы пойдем гулять, не выбирая улиц, как попало, и незнакомых будем обнимать затем, что мы знакомых встретим мало. Мой милый друг, мой сверстник, мой сосед! Нам этот день — за многое награда. Война окончена. Фашизма в мире нет. Во славу павших радоваться надо. Пусть будет солнце, пусть цветет сирень, пусть за полночь затянутся беседы… Но вот настанет следующий день, тот первый будний день за праздником Победы. Стук молотов, моторов и сердец… И к творчеству вернувшийся художник вздохнет глубоко и возьмет резец. Резец не дрогнет в пальцах осторожных. Он убивал врагов, он был бойцом, держал винтовку сильными руками. Что хочет он сказать своим резцом? Зачем он выбрал самый трудный камень? Он бросил дом, работу и покой, он бился вместе с тысячами тысяч затем, чтоб возмужавшею рукой лицо победы из гранита высечь. В какие дали заглядишься ты, еще неведомый, уже великий? Но мы узнаем Зоины черты в откинутом, чудесном, вечном лике.
Боярин Орша
Михаил Юрьевич Лермонтов
B]Глава I[/BТогда сердце ее разорвалось в одном протяжном крике, И на землю она упала, как камень Или статуя, сброшенная с своего пьедестала. Байрон/I] Во время оно жил да был В Москве боярин Михаил, Прозваньем Орша. — Важный сан Дал Орше Грозный Иоанн; Он дал ему с руки своей Кольцо, наследие царей; Он дал ему в веселый миг Соболью шубу с плеч своих; В день воскресения Христа Поцеловал его в уста И обещался в тот же день Дать тридцать царских деревень С тем, чтобы Орша до конца Не отлучался от дворца. Но Орша нравом был угрюм: Он не любил придворный шум, При виде трепетных льстецов Щипал концы седых усов, И раз, опричным огорчен, Так Иоанну молвил он: «Надежа-царь! пусти меня На родину — я день от дня Все старе — даже не могу Обиду выместить врагу: Есть много слуг в дворце твоем. Пусти меня! — мой старый дом На берегу Днепра крутом Близ рубежа Литвы чужой Оброс могильною травой; Пробудь я здесь еще хоть год, Он догниет — и упадет; Дай поклониться мне Днепру… Там я родился — там умру!» И он узрел свой старый дом. Покои темные кругом Уставил златом и сребром; Икону в ризе дорогой В алмазах, в жемчуге, с резьбой Повесил в каждом он углу, И запестрелись на полу Узоры шелковых ковров. Но лучше царских всех даров Был божий дар — младая дочь; Об ней он думал день и ночь, В его глазах она росла Свежа, невинна, весела, Цветок грядущего святой, Былого памятник живой! Так средь развалин иногда Растет береза; молода, Мила над плитами гробов Игрою шепчущих листов, И та холодная стена Ее красой оживлена!.. Туманно в поле и темно, Одно лишь светится окно В боярском доме — как звезда Сквозь тучи смотрит иногда. Тяжелый звякнул уж затвор, Угрюм и пуст широкий двор. Вот, испытав замки дверей, С гремучей связкою ключей К калитке сторож подошел И взоры на небо возвел: «А завтра быть грозе большой! — Сказал крестясь старик седой, — Смотри-ка, молния вдали Так и доходит до земли, И белый месяц, как монах, Завернут в черных облаках; И воет ветер будто зверь. Дай кучу злата мне теперь, С конюшни лучшего коня Сейчас седлайте для меня — Нет, не отъеду от крыльца Ни для родимого отца!» — Так рассуждая сам с собой, Кряхтя, старик пошел домой. Лишь вдалеке едва гремят Его ключи вокруг палат Всё снова тихо и темно, Одно лишь светится окно. Всё в доме спит — не спит один Его угрюмый властелин В покое пышной и большом На ложе бархатном своем. Полусгоревшая свеча Пред ним, сверкая и треща, Порой на каждый льет предмет Какой-то странный полусвет. Висят над ложем образа; Их ризы блещут, их глаза Вдруг оживляются, глядят — Но с чем сравнить подобный взгляд? Он непонятней и страшней Всех мертвых и живых очей! Томит боярина тоска; Уж поздно. Под окном река Шумит — и с бурей заодно Гремучий дождь стучит в окно. Чернеет тень во всех углах — И — странно — Оршу обнял страх! Бывал он в битвах, хоть и стар, Против поляков и татар, Слыхал он грозный царский глас, Встречал и взор, в недобрый час: Ни разу дух его крутой Не ослабел перед бедой; Но тут, — он свистнул, и взошел Любимый раб его. Сокол. И молвил Орша: «Скучно мне, Всё думы черные одне. Садись поближе на скамью, И речью грусть рассей мою… Пожалуй,, сказку ты начни Про прежние златые дни, И я, припомнив старину, Под говор слов твоих засну». — И на скамью присел Сокол И речь такую- он завел: «Жил-был за тридевять земель В тридцатом княжестве отсель Великий и премудрый царь. Ни в наше времечко, ни встарь Никто не видывал пышней Его палат — и много дней В веселье жизнь его текла. Покуда дочь не подросла. «Тот царь был слаб и хил и стар, А дочь непрочный ведь товар! Ее, как лучший свой алмаз, Он скрыл от молодецких глаз; И на его царевну-дочь Смотрел лишь день да темна ночь, И целовать красотку мог Лишь перелетный ветерок. «И царь тот раза три на дню Ходил смотреть на дочь свою; Но вздумал вдруг он в темну ночь Взглянуть, как спит младая дочь. Свой ключ серебряный он взял, Сапожки шелковые снял, И вот приходит в башню ту, Где скрыл царевну-красоту!.. «Вошел — в светлице тишина; Дочь сладко спит, но не одна; Припав на грудь ее главой, С ней царский конюх молодой. И прогневился царь тогда, И повелел он без суда Их вместе в бочку засмолить И в сине море укатить…» И быстро на устах раба, Как будто тайная борьба В то время совершалась в нем, Улыбка вспыхнула — потом Он очи на небо возвел, Вздохнул и смолк. «Ступай, Сокол! Махнув дрожащею рукой, Сказал боярин, — в час иной Расскажешь сказку до конца Про оскорбленного отца!» И по морщинам старика, Как тени облака, слегка Промчались тени черных дум, Встревоженный и быстрый ум Вблизи предвидел много бед. Он жил: он знал людей и свет. Он злом не мог быть удивлен; Добру ж давно не верил он, Не верил, только потому, Что верил некогда всему! И вспыхнул в нем остаток сил, Он с ложа мягкого вскочил, Соболью шубу на плеча Накинул он — в руке свеча, И вот, дрожа, идет скорей К светлице дочери своей. Ступени лестницы крутой Под тяжкою его стопой Скрыпят — и свечка раза два Из рук не выпала едва. Он видит, няня в уголке Сидит на старом сундуке И спит глубоко, и порой Во сне качает головой; На ней, предчувствием объят, На миг он удержал свой взгляд И мимо — но послыша стук, Старуха пробудилась вдруг, Перекрестилась, и потом Опять заснула крепким сном, И, занята своей мечтой, Вновь закачала головой. Стоит боярин у дверей Светлицы дочери своей, И чутким ухом он приник К замку — и думает старик; «Нет! непорочна дочь моя, А ты. Сокол, ты раб, змея, За дерзкий, хитрый свой намек Получишь гибельный урок!» Но вдруг… о горе, о позор! Он слышит тихий разговор!.. [I]1-й голос[/I] О! погоди, Арсений мой! Вчера ты был совсем другой. День без меня — и миг со мной?.. [I]2-й голос[/I] Не плачь… утешься! — близок час И будет мир ничто для нас. В чужой, но близкой стороне Мы будем счастливы одне, И не раба обнимешь ты Среди полночной темноты. С тех пор, ты помнишь, как чернец Меня привез, и твой отец Вручил ему свой кошелек, С тех пор задумчив, одинок, Тоской по вольности томим, Но нежным голосом твоим И блеском ангельских очей Прикован у тюрьмы моей, Задумал я свой край родной Навек оставить, но с тобой!.. И скоро я в лесах чужих Нашел товарищей лихих, Бесстрашных, твердых, как булат. Людской закон для них не свят, Война их рай, а мир их ад. Я отдал душу им в заклад, Но ты моя — и я богат!.. И голоса замолкли вдруг. И слышит Орша тихий звук, Звук поцелуя… и другой… Он вспыхнул, дверь толкнул рукой И исступленный и немой Предстал пред бледною четой… Боярин сделал шаг назад, На дочь он кинул злобный взгляд, Глаза их встретились — и вмиг Мучительный, ужасный крик Раздался, пролетел — и стих. И тот, кто крик сей услыхал, Подумал, верно, иль сказал, Что дважды из груди одной Не вылетает звук такой. И тяжко на цветной ковер, Как труп бездушный с давних пор, Упало что-то. И на зов Боярина толпа рабов, Во всем послушная орда, Шумя сбежалася тогда, И без усилий, без борьбы Схватили юношу рабы. Нем и недвижим он стоял, Покуда крепко обвивал Все члены, как змея, канат; В них проникал могильный хлад, И сердце громко билось в нем Тоской, отчаяньем, стыдом. Когда ж безумца увели И шум шагов умолк вдали, И с ним остался лишь Сокол, Боярин к двери подошел; В последний раз в нее взглянул, Не вздрогнул, даже не вздохнул И трижды ключ перевернул В ее заржавленном замке… Но… ключ дрожал в его руке! Потом он отворил окно: Все было на небе темно, А под окном меж диких скал Днепр беспокойный бушевал. И в волны ключ от двери той Он бросил сильною рукой, И тихо ключ тот роковой Был принят хладною рекой. Тогда, решив свою судьбу, Боярин верному рабу На волны молча указал, И тот поклоном отвечал… И через час уж в доме том Все спало снова крепким сном, И только не спал в нем один Его угрюмый властелин. [BRГлава II/BОстальное тебе уже известно, И грехи мои — целиком, и скорбь моя — наполовину, Но не говори мне более о покаянии… Байрон/I] Народ кипит в монастыре; У врат святых и на дворе Рабы боярские стоят. Их копья медные горят, Их шапки длинные кругом Опушены густым бобром; За кушаком блестят у них Ножны кинжалов дорогих. Меж них стремянный молодой, За гриву правою рукой Держа боярского коня, Стоит; по временам, звеня, Стремена бьются о бока; Истерт ногами седока В пыли малиновый чепрак; Весь в мыле серый аргамак, Мотает гривою густой, Бьет землю жилистой ногой, Грызет с досады удила, И пена легкая, бела, Чиста, как первый снег в полях, С железа падает на прах. Но вот обедня отошла, Гудят, ревут колокола; Вот слышно пенье — из дверей Мелькает длинный ряд свечей; Вослед игумену-отцу Монахи сходят по крыльцу И прямо в трапезу идут: Там грозный суд, последний суд Произнесет отец святой Над бедной грешной головой! Безмолвна трапеза была. К стене налево два стола И пышных кресел полукруг, Изделье иноческих рук, Блистали тканью парчевой; В большие окна свет дневной, Врываясь белой полосой, Дробяся в искры по стеклу, Играл на каменном полу. Резьбою мелкою стена Была искусно убрана, И на двери в кружках златых Блистали образа святых. Тяжелый, низкий потолок Расписывал как знал, как мог Усердный инок… жалкий труд! Отнявший множество минут У бога, дум святых и дел: Искусства горестный удел!.. На мягких креслах пред столом Сидел в бездействии немом Боярин Орша. Иногда Усы седые, борода, С игривым встретившись лучом, Вдруг отливали серебром, И часто кудри старика От дуновенья ветерка Приподымалися слегка. Движеньем пасмурных очей Нередко он искал дверей, И в нетерпении порой Он по столу стучал рукой. В конце противном залы той Один, в цепях, к нему спиной, Покрыт одеждою раба, Стоял Арсений у столба. Но в молодом лице его Вы не нашли б ни одного Из чувств, которых смутный рой Кружится, вьется над душой В час расставания с землей. Хотел ли он перед врагом Предстать с бесчувственным челом, С холодной важностью лица И мстить хоть этим до конца? Иль он невольно в этот миг Глубокой мыслию постиг, Что он в цепи существ давно Едва ль не лишнее звено?.. Задумчив, он смотрел в окно На голубые небеса; Его манила их краса; И кудри легких облаков, Небес серебряный покров, Неслись свободно, быстро там, Кидая тени по холмам; И он увидел; у окна, Заботой резвою полна, Летала ласточка — то вниз, То вверх под каменный карниз Кидалась с дивной быстротой И в щели пряталась сырой; То, взвившись на небо стрелой, Тонула в пламенных лучах… И он вздохнул о прежних днях, Когда он жил, страстям чужой, С природой жизнию одной. Блеснули тусклые глаза, Но это блеск был — не слеза; Он улыбнулся, но жесток В его улыбке был упрек! И вдруг раздался звук шагов, Невнятный говор голосов, Скрыл отворяемых дверей… Они! — взошли! — толпа людей В высоких, черных клобуках, С свечами длинными в руках. Согбенный тягостью вериг Пред ними шел слепой старик, Отец игумен. Сорок лет Уж он не знал, что божий свет; Но ум его был юн, богат, Как сорок лет тому назад. Он шел, склонясь на посох свой, И крест держал перед собой; И крест осыпан был кругом Алмазами и жемчугом. И трость игумена была Слоновой кости, так бела, Что лишь с седой его брадой Могла равняться белизной. Перекрестясь, он важно сел, И пленника подвесть велел, И одного из чернецов Позвал по имени — суров И холоден был вид лица Того святого чернеца. Потом игумен, наклонясь, Сказал боярину, смеясь, Два слова на ухо. В ответ На сей вопрос или совет Кивнул боярин головой… И вот слепец махнул рукой! И понял данный знак монах, Укор готовый на устах Словами книжными убрал И так преступнику вещал: «Безумный, бренный сын земли! Злой дух и страсти привели Тебя медовою тропой К границе жизни сей земной. Грешил ты много, но из всех Грехов страшней последний грех. Простить не может суд земной, Но в небе есть судья иной: Он милосерд — ему теперь При нас дела свои поверь!» [I]Арсений[/I] Ты слушать исповедь мою Сюда пришел! — благодарю. Не понимаю, что была У вас за мысль? — мои дела И без меня ты должен знать, А душу можно ль рассказать? И если б мог я эту грудь Перед тобою развернуть, Ты, верно, не прочел бы в ней, Что я бессовестный злодей! Пусть монастырский ваш закон Рукою бога утвержден, Но в этом сердце есть другой, Ему не менее святой: Он оправдал меня — один Он сердца полный властелин! Когда б сквозь бедный мой наряд Не проникал до сердца яд, Тогда я был бы виноват. Но всех равно влечет судьба: И под одеждою раба, Но полный жизнью молодой, Я человек, как и другой. И ты, и ты, слепой старик, Когда б ее небесный лик Тебе явился хоть во сне, Ты позавидовал бы мне; И в исступленье, может быть, Решился б также согрешить, И клятвы б грозные забыл, И перенесть бы счастлив был За слово, ласку или взор Мое мученье, мой позор!.. [I]Орша[/I] Не поминай теперь об ней; Напрасно!.. у груди моей, Хоть ныне поздно вижу я, Согрелась, выросла змея!.. Но ты заплатишь мне теперь За хлеб и соль мою, поверь. За сердце ж дочери моей Я заплачу тебе, злодей, Тебе, найденыш без креста, Презренный раб и сирота!.. [I]Арсений[/I] Ты прав… не знаю, где рожден! Кто мой отец, и жив ли он? Не знаю… люди говорят, Что я тобой ребенком взят, И был я отдан с ранних пор Под строгий иноков надзор, И вырос в тесных я стенах Душой дитя — судьбой монах! Никто не смел мне здесь сказать Священных слов: «отец» и «мать»! Конечно, ты хотел, старик, Чтоб я в обители отвык От этих сладостных имен? Напрасно: звук их был рожден Со мной. Я видел у других Отчизну, дом, друзей, родных, А у себя не находил Не только милых душ — могил! Но нынче сам я не хочу Предать их имя палачу И все, что славно было б в нем, Облить и кровью и стыдом: Умру, как жил, твоим рабом!.. Нет, не грози, отец святой; Чего бояться нам с тобой? Обоих нас могила ждет… Не все ль равно, что день, что год? Никто уж нам не господин; Ты в рай, я в ад — но путь один! С тех пор, как длится жизнь моя, Два раза был свободен я: Последний ныне. В первый раз, Когда я жил еще у вас, Среди молитв и пыльных книг, Пришло мне в мысли хоть на миг Взглянуть на пышные поля, Узнать, прекрасна ли земля, Узнать, для воли иль тюрьмы На этот свет родимся мы! И в час ночной, в ужасный час, Когда гроза пугала вас, Когда, столпясь при алтаре, Вы ниц лежали на земле, При блеске молний роковых Я убежал из стен святых; Боязнь с одеждой кинул прочь, Благословил и хлад и ночь, Забыл печали бытия И бурю братом назвал я. Восторгом бешеным объят, С ней унестись я был бы рад, Глазами тучи я следил, Рукою молнию ловил! О старец, что средь этих стен Могли бы дать вы мне взамен Той дружбы краткой, но живой Меж бурным сердцем и грозой?.. [I]Игумен[/I] На что нам знать твои мечты? Не для того пред нами ты! В другом ты ныне обвинен, И хочет истины закон. Открой же нам друзей своих, Убийц, разбойников ночных, Которых страшные дела Смывает кровь и кроет мгла, С которыми, забывши честь, Ты мнил несчастную увезть. [I]Арсений[/I] Мне их назвать? Отец святой, Вот что умрет во мне, со мной. О нет, их тайну — не мою — Я неизменно сохраню, Пока земля в урочный час Как двух друзей не примет нас. Пытай железом и огнем, Я не признаюся ни в чем; И если хоть минутный крик Изменит мне… тогда, старик, Я вырву слабый мой язык!.. [I]Монах[/I] Страшись упорствовать, глупец! К чему? уж близок твой конец, Скорее тайну нам предай. За гробом есть и ад и рай, И вечность в том или другом!.. [I]Арсений[/I] Послушай, я забылся сном Вчера в темнице. Слышу вдруг Я приближающийся звук, Знакомый, милый разговор, И будто вижу ясный взор… И, пробудясь во тьме, скорей Ищу тех звуков, тех очей… Увы! они в груди моей! Они на сердце, как печать, Чтоб я не смел их забывать, И жгут его, и вновь живят… Они мой рай, они мой ад! Для вспоминания об них Жизнь — ничего, а вечность — миг! [I]Игумен[/I] Богохулитель, удержись! Пади на землю, плачь, молись, Прими святую в грудь боязнь… Мечтанья злые — божья казнь! Молись ему… [I]Арсений[/I] Напрасный труд! Не говори, что божий суд Определяет мне конец: Всё люди, люди, мой отец! Пускай умру… но смерть моя Не продолжит их бытия, И дни грядущие мои Им не присвоить — и в крови, Неправой казнью пролитой, В крови безумца молодой Им разогреть не суждено Сердца, увядшие давно; И гроб без камня и креста, Как жизнь их ни была свята, Не будет слабым их ногам Ступенью новой к небесам; И тень несчастного, поверь, Не отопрет им рая дверь!.. Меня могила не страшит: Там, говорят, страданье спит В холодной, вечной тишине, Но с жизнью жаль расстаться мне! Я молод, молод — знал ли ты, Что́ значит молодость, мечты? Или не знал? Или забыл, Как ненавидел и любил? Как сердце билося живей При виде солнца и полей С высокой башни угловой, Где воздух свеж и где порой В глубокой трещине стены, Дитя неведомой страны, Прижавшись, голубь молодой Сидит, испуганный грозой?.. Пускай теперь прекрасный свет Тебе постыл… ты слеп, ты сед, И от желаний ты отвык… Что за нужда? ты жил, старик; Тебе есть в мире что забыть, Ты жил — я также мог бы жить!.. Но тут игумен с места встал, Речь нечестивую прервал, И негодуя все вокруг На гордый вид и гордый дух, Столь непреклонный пред судьбой, Шептались грозно меж собой, И слово «пытка» там и там Вмиг пробежало по устам; Но узник был невозмутим, Бесчувственно внимал он им. Так бурей брошен на песок, Худой, увязнувший челнок, Лишенный весел и гребцов, Недвижим ждет напор валов, …Светает. В поле тишина. Густой туман, как пелена С посеребренною каймой, Клубится над Днепром-рекой. И сквозь него высокий бор, Рассыпанный по скату гор, Безмолвно смотрится в реке, Едва чернея вдалеке. И из-за тех густых лесов Выходят стаи облаков, А из-за них, огнем горя, Выходит красная заря. Блестят кресты монастыря; По длинным башням и стенам И по расписанным вратам Прекрасный, чистый и живой, Как счастье жизни молодой, Играет луч ее златой. Унылый звон колоколов Созвал уж в храм святых отцов; Уж дым кадил между столбов, Вился струей, и хор звучал… Вдруг в церковь служка прибежал, Отцу игумену шепнул Он что-то скоро — тот вздрогнул И молвил: «Где же казначей? Поди спроси его скорей, Не затерял ли он ключей!» И казначей из алтаря Пришел, дрожа и говоря, Что все ключи еще при нем, Что не виновен он ни в чем! Засуетились чернецы, Забегали во все концы, И свод нередко повторял Слова: бежал! кто? как бежал? И в монастырскую тюрьму Пошли один по одному, Загадкой мучаясь простой, Жильцы обители святой!.. Пришли, глядят: распилена Решетка узкого окна, Во рву притоптанный песок Хранил следы различных ног; Забытый на песке лежал Стальной, зазубренный кинжал, И польский шелковый кушак Изорван, скручен кое-как, К ветвям березы под окном Привязан крепким был узлом. Пошли прилежно по следам: Они вели к Днепру — и там Могли заметить на мели Рубец отчалившей ладьи. Вблизи, на прутьях тростника Лоскут того же кушака Висел в воде одним концом, Колеблем ранним ветерком. «Бежал! Но кто ж ему помог? Конечно, люди, а не бог!.. И где же он нашел друзей? Знать, точно он большой злодей!» — Так, собираясь, меж собой Твердили иноки порой. [BRГлава III/BЭто он, это он! Я теперь узнаю его; Я узнаю его по бледному челу… Байрон[/I] Зима! из глубины снегов Встают, чернея, пни дерёв, Как призраки, склонясь челом Над замерзающим Днепром. Глядится тусклый день в стекло Прозрачных льдин — и занесло Овраги снегом. На заре Лишь заяц крадется к норе И, прыгая назад, вперед, Свой след запутанный кладет; Да иногда, во тьме ночной, Раздастся псов протяжный вой, Когда, голодный и худой, Обходит волк вокруг гумна. И если в поле тишина, То даже слышны издали Его тяжелые шаги, И скрып, и щелканье зубов; И каждый вечер меж кустов Сто ярких глаз, как свечи в ряд, Во мраке прыгают, блестят… Но вьюги зимней не страшась, Однажды в ранний утра час Боярин Орша дал приказ Собраться челяди своей, Точить ножи, седлать коней; И разнеслась везде молва, Что беспокойная Литва С толпою дерзких воевод На землю русскую идет. От войска русского гонцы Во все помчалися концы. Зовут бояр и их людей На славный пир — на пир мечей! Садится Орша на коня, Дал знак рукой гремя, звеня, Средь вопля женщин и детей Все повскакали на коней, И каждый с знаменьем креста За ним проехал в ворота; Лишь он, безмолвный, не крестясь, Как бусурман, татарский князь, К своим приближась воротам, Возвел глаза — не к небесам; Возвел он их на терем тот, Где прежде жил он без забот, Где нынче ветер лишь живет И где, качая изредка Дверь без ключа и без замка, Как мать качает колыбель, Поет гульливая метель!.. Умчался дале шумный бой, Оставя след багровый свой… Между поверженных коней, Обломков копий и мечей В то время всадник разъезжал; Чего-то, мнилось, он искал, То низко голову склоня, До гривы черного коня, То вдруг привстав на стременах… Кто ж он? не русский! и не лях — Хоть платье польское на нем Пестрело ярко серебром, Хоть сабля польская, звеня, Стучала по ребрам коня! Чела крутого смуглый цвет, Глаза, в которых мрак и свет В борьбе сменялися не раз, Почти могли б уверить вас, Что в нем кипела кровь татар… Он был не молод — и не стар. Но, рассмотрев его черты, Не чуждые той красоты Невыразимой, но живой, Которой блеск печальный свой Мысль неизменная дала, Где все что есть добра и зла В душе, прикованной к земле, Отражено как на стекле, — Вздохнувши, всякий бы сказал, Что жил он меньше, чем страдал. Среди долины был курган. Корнистый дуб, как великан, Его пятою попирал И горделиво расстилал Над ним по прихоти своей Шатер чернеющих ветвей. Тут бой ужасный закипел, Тут и затих. Громада тел, Обезображенных мечом, Пестрела на кургане том, И снег, окрашенный в крови, Кой-где протаял до земли; Кора на дубе вековом Была изрублена кругом, И кровь на ней видна была, Как будто бы она текла Из глубины сих новых ран… И всадник взъехал на курган, Потом с коня он соскочил И так в раздумье говорил: «Вот место — мертвый иль живой Он здесь… вот дуб — к нему спиной Прижавшись, бешеный старик Рубился — видел я хоть миг, Как, окружен со всех сторон, С пятью рабами бился он, И дорого тебе, Литва, Досталась эта голова!.. Здесь сквозь толпу, издалека Я видел, как его рука Три раза с саблей поднялась И опустилась — каждый раз, Когда она являлась вновь, По ней ручьем бежала кровь… Четвертый взмах я долго ждал! Но с поля он не побежал, Не мог бежать, хотя б желал!..» И вдруг он внемлет слабый стон, Подходит, смотрит: «Это он!» Главу, омытую в крови, Боярин приподнял с земли И слабым голосом сказал: «И я узнал тебя! узнал! Ни время, ни чужой наряд Не изменят зловещий взгляд И это бледное чело, Где преступление и зло Печать оставили свою. Арсений! Так, я узнаю, Хотя могилы на краю, Улыбку прежнюю твою И в ней шипящую змею! Я узнаю и голос твой Меж звуков стороны чужой, Которыми ты, может быть, Его желаешь изменить. Твой умысел постиг я весь, Я знаю, для чего ты здесь. Но верный родине моей, Не отверну теперь очей, Хоть ты б желал, изменник-лях, Прочесть в них близкой смерти страх, И сожаленье, и печаль… Но знай, что жизни мне не жаль, А жаль лишь то, что час мой бил, Покуда я не отомстил; Что не могу поднять меча, Что на руках моих, с плеча Омытых кровью до локтей Злодеев родины моей, Ни капли крови нет твоей!..» «Старик! о прежнем позабудь… Взгляни сюда, на эту грудь, Она не в ранах, как твоя, Но в ней живет тоска-змея! Ты отомщен вполне, давно, А кем и как — не все ль равно? Но лучше мне скажи, молю, Где отыщу я дочь твою? От рук врагов земли твоей, Их поцелуев и мечей, Хоть сам теперь меж ними я, Ее спасти я поклялся!» «Скачи скорей в мой старый дом. Там дочь моя; ни ночь, ни днем Не ест, не спит, все ждет да ждет, Покуда милый не придет! Спеши… уж близок мой конец, Теперь обиженный отец Для вас лишь страшен как мертвец!» Он дальше говорить хотел, Но вдруг язык оцепенел; Он сделать знак хотел рукой, Но пальцы сжались меж собой. Тень смерти мрачной полосой Промчалась на его челе; Он обернул лицо к земле, Вдруг протянулся, захрипел, И — дух от тела отлетел! К нему Арсений подошел, И руки сжатые развел, И поднял голову с земли: Две яркие слезы текли Из побелевших мутных глаз, Собой лишь светлы, как алмаз. Спокойны были все черты, Исполнены той красоты, Лишенной чувства и ума, Таинственной, как смерть сама. И долго юноша над ним Стоял, раскаяньем томим, Невольно мысля о былом, Прощая — не прощен ни в чем! И на груди его потом Он тихо распахнул кафтан: Старинных и последних ран На ней кровавые следы Вились, чернели, как бразды. Он руку к сердцу приложил, И трепет замиравших жил Ему неясно возвестил, Что в буйном сердце мертвеца Кипели страсти до конца, Что блеск печальный этих глаз Гораздо прежде их погас!.. Уж время шло к закату дня, И сел Арсений на коня, Стальные шпоры он в бока Ему вонзил — и в два прыжка От места битвы роковой Он был далеко. Пеленой Широкою за ним луга Тянулись: яркие снега При свете косвенных лучей Сверкали тысячью огней. Пред ним стеной знакомый лес Чернеет на краю небес; Под сень дерев въезжает он: Все тихо, всюду мертвый сон, Лишь иногда с седого пня, Послыша близкий храп коня, Тяжелый ворон, царь степной, Слетит и сядет на другой, Свой кровожадный чистя клев О сучья жесткие дерев; Лишь отдаленный вой волков, Бегущих жадною толпой На место битвы роковой, Терялся в тишине степей… Сыпучий иней вкруг ветвей Берез и сосен, над путем Прозрачным свившихся шатром, Висел косматой бахромой; И часто, шапкой иль рукой Когда за них он задевал, Прах серебристый осыпал Его лицо… и быстро он Скакал, в раздумье погружен. Измучил непривычный бег Его коня — в глубокий снег Он вязнет часто… труден путь! Как печь, его дымится грудь, От нетерпенья седока В крови и пене все бока. Но близко, близко… вот и дом На берегу Днепра крутом Пред ним встает из-за горы, Заборы, избы и дворы Приветливо между собой Теснятся пестрою толпой, Лишь дом боярский между них, Как призрак, сумрачен и тих!.. Он въехал на широкий двор. Все пусто… будто глад иль мор Недавно пировали в нем. Он слез с коня, идет пешком… Толпа играющих детей, Испуганных огнем очей, Одеждой чуждой пришлеца И бледностью его лица, Его встречает у крыльца И с криком убегает прочь… Он входит в дом — в покоях ночь, Закрыты ставни, пол скрыпит, Пустая утварь дребезжит На старых полках; лишь порой Широкой, белой полосой Рисуясь на печи большой, Проходит в трещину ставней Холодный свет дневных лучей! И лестницу Арсений зрит Сквозь сумрак; он бежит, летит Наверх, по шатким ступеням. Вот свет блеснул его очам, Пред ним замерзшее окно: Оно давно растворено, Сугробом собрался большим Снег, не растаявший под ним. Увы! знакомые места! Налево дверь — но заперта. Как кровью, ржавчиной покрыт, Большой замок на ней висит, И, вынув нож из кушака, Он всунул в скважину замка, И, затрещав, распался тот… И тихо дверь толкнув вперед, Он входит робкою стопой В светлицу девы молодой. Он руки с трепетом простер, Он ищет взором милый взор, И слабый шепчет он привет: На взгляд, на речь ответа нет! Однако смято ложе сна, Как будто бы на нем она Тому назад лишь день, лишь час Главу покоила не раз, Младенческий вкушая сон. Но, приближаясь, видит он На тонких белых кружевах Чернеющий слоями прах, И ткани паутин седых Вкруг занавесок парчевых. Тогда в окно светлицы той Упал заката луч златой, Играя, на ковер цветной; Арсений голову склонил… Но вдруг затрясся, отскочил И вскрикнул, будто на змею Поставил он пяту свою… Увы! теперь он был бы рад, Когда б быстрей, чем мысль иль взгляд, В него проник смертельный яд!.. Громаду белую костей И желтый череп без очей С улыбкой вечной и немой — Вот что узрел он пред собой. Густая, длинная коса, Плеч беломраморных краса, Рассыпавшись, к сухим костям Кой-где прилипнула… и там, Где сердце чистое такой Любовью билось огневой, Давно без пищи уж бродил Кровавый червь — жилец могил! «Так вот все то, что я любил! Холодный и бездушный прах, Горевший на моих устах, Теперь без чувства, без любви Сожмут объятия земли. Душа прекрасная ее, Приняв другое бытие, Теперь парит в стране святой, И как укор передо мной Ее минутной жизни след! Она погибла в цвете лет Средь тайных мук иль без тревог, Когда и как, то знает бог. Он был отец — но был мой враг: Тому свидетель этот прах, Лишенный сени гробовой, На свете признанный лишь мной! Да, я преступник, я злодей — Но казнь равна ль вине моей? Ни на земле, ни в свете том Нам не сойтись одним путем… Разлуки первый грозный час Стал веком, вечностью для нас, О, если б рай передо мной Открыт был властью неземной, Клянусь, я прежде, чем вступил, У врат священных бы спросил, Найду ли там среди святых Погибший рай надежд моих. Творец! отдай ты мне назад Ее улыбку, нежный взгляд, Отдай мне свежие уста И голос сладкий, как мечта, Один лишь слабый звук отдай… Что без нее земля и рай? Одни лишь звучные слова, Блестящий храм — без божества!.. Теперь осталось мне одно: Иду! — куда? не все ль равно, Та иль другая сторона? Здесь прах ее, но не она! Иду отсюда навсегда Без дум, без цели и труда, Один с тоской во тьме ночной, И вьюга след завеет мой!..»
Давность ли тысячелетий
Наталья Крандиевская-Толстая
Памяти А.Н. Толстого, скончавшегося 22 февраля 1945-го Давность ли тысячелетий, Давность ли жизни одной Призваны запечатлеть им, — Всё засосет глубиной, Всё зацветет тишиной. Всё сохранится, что было. Прошлого мир недвижим. Сколько бы жизнь не мудрила, Смерть тебя вновь возвратила Вновь молодым и моим. I…И снится мне хутор над Волгой, Киргизская степь, ковыли. Протяжно рыдая и долго, Над степью летят журавли. И мальчик глядит босоногий Вослед им, и машет рукой: Летите, счастливой дороги! Ищите весну за рекой! И только по сердцебиенью, По странной печали во сне Я вдруг понимаю значенье Того, что приснилося мне. Твоё это детство степное, Твои журавли с высоты Рыдают, летя за весною, И мальчик босой — это ты. II Я вспоминаю берег Трои, Пустынные солончаки, Где прах Гомеровых героев Размыли волны и пески. Замедлив ход, плывем сторонкой, Дивясь безмолвию земли. Здесь только ветер вьёт воронки В сухой кладбищенской пыли, Да в небе коршуны степные Кружат, сменяясь на лету, Как в карауле часовые У древней славы на посту. Пески, пески — конца им нету. Ты взглядом провожаешь их, И чтобы вспомнить землю эту, Гомера вспоминаешь стих. Но всё сбивается гекзаметр На пароходный ритм винтов… Бинокль туманится — слезами ль? — Дымком ли с дальних берегов? Ты говоришь: «Мертва Эллада, И всё ж не может умереть…» И странно мне с тобою рядом В пустыню времени смотреть, Туда, где снова Дарданеллы Выводят нас на древний путь, Где Одиссея парус белый Волны пересекает грудь. III Я жёлтый мак на стол рабочий В тот день поставила ему. Сказал: «А знаешь, между прочим, Цветы вниманью моему Собраться помогают очень». И поворачивал букет, На огоньки прищурясь мака. В окно мансарды, на паркет Плыл Сены отражённый свет, Павлин кричал в саду Бальзака. И дня рабочего покой, И милый труд оберегая, Сидела рядом я с иглой, Благоговея и мечтая Над незаконченной канвой. Далекий этот день в Пасси Ты, память, бережно неси. IV Взлетая на простор покатый, На дюн песчаную дугу, Рвал ветер вереск лиловатый На океанском берегу. Мы слушали, как гул и грохот Неудержимо нарастал. Океанид подводный хохот Нам разговаривать мешал. И чтобы так или иначе О самом главном досказать, Пришлось мне на песке горячем Одно лишь слово написать. И пусть его волной и пеной Через минуту смыл прилив, Оно осталось неизменно На лаве памяти застыв. V Ты был мне посохом цветущим, Мой луч, мой хмель. И без тебя у дней бегущих Померкла цель. Куда спешат они, друг с другом Разрознены? Гляжу на жизнь свою с испугом Со стороны. Мне смутен шум её и долог, Как сон в бреду. А ночь зовет за тёмный полог. — Идёшь? — Иду. VI Торжественна и тяжела Плита, придавившая плоско Могилу твою, а была Обещана сердцу берёзка. К ней, к вечно зелёной вдали, Шли в ногу мы долго и дружно. Ты помнишь? И вот — не дошли. Но плакать об этом не нужно, Ведь жизнь мудрена, и труды Предвижу немалые внукам: Распутать и наши следы В хождениях вечных по мукам. VII Мне всё привычней вдовий жребий, Всё меньше тяготит плечо. Горит звезда высоко в небе Заупокойною свечой. И дольний мир с его огнями Тускнеет пред её огнём. А расстоянье между нами Короче, друг мой, с каждым днём.
Разруха
Николай Клюев
[B]I. Песня Гамаюна[/B] К нам вести горькие пришли, Что зыбь Арала в мёртвой тине, Что редки аисты на Украине, Моздокские не звонки ковыли, И в светлой Саровской пустыне Скрипят подземные рули! Нам тучи вести занесли, Что Волга синяя мелеет, И жгут по Керженцу злодеи Зеленохвойные кремли, Что нивы суздальские, тлея, Родят лишайник да комли! Нас окликают журавли Прилётной тягою впоследки, И сгибли зябликов наседки От колтуна и жадной тли, Лишь сыроежкам многолетки Хрипят косматые шмели! К нам вести чёрные пришли, Что больше нет родной земли, Как нет черёмух в октябре, Когда потёмки на дворе Считают сердце колуном, Чтобы согреть продрогший дом, Но, не послушны колуну, Поленья воют на луну. И больно сердцу замирать, А в доме друг, седая мать… Ах, страшно песню распинать! Нам вести душу обожгли, Что больше нет родной земли, Что зыбь Арала в мёртвой тине, Замолк Грицько на Украине, И Север — лебедь ледяной Истёк бездомною волной. Оповещая корабли, Что больше нет родной земли! [B]II[/B] От Лаче-озера до Выга Бродяжил я тропой опасной, В прогалах брезжил саван красный, Кочевья леших и чертей. И как на пытке от плетей, Стонали сосны: «Горе! Горе!» Рябины — дочери нагорий В крови до пояса… Я брёл, Как лось, изранен и комол, Но смерти показав копыта. Вот чайками, как плат, расшито Буланым пухом Заонежье С горою вещею Медвежьей, Данилово, где Неофиту Андрей и Симеон, как сыту, Сварили на премноги леты Необоримые «Ответы». О книга — странничья киса, Где синодальная лиса В грызне с бобряхою подённой, — Тебя прочтут во время оно, Как братья, Рим с Александрией, Бомбей и суетный Париж, Над пригвождённою Россией Ты сельской ласточкой журчишь, И, пестун заводи камыш, Глядишься вглубь — живые очи, — Они, как матушка, пророчат Судьбину — не чумной обоз, А студенец в тени берёз С чудотворящим почерпальцем!.. Но красный саван мажет смальцем Тропу к истерзанным озёрам, — В их муть и раны с косогора Забросил я ресниц мережи И выловил под ветер свежий Костлявого, как смерть, сига — От темени до сапога Весь изъязвлённый пескарями, Вскипал он гноем, злыми вшами, Но губы теплили молитву… Как плахой, поражён ловитвой, Я пролил вопли к жертве ада: «Отколь, родной? Водицы надо ль?» И дрогнули прорехи глаз: «Я ж украинец Опанас… Добей Зозулю, чоловиче!..» И видел я: затеплил свечи Плакучий вереск по сугорам, И ангелы, златя убором Лохмотья елей, ржавь коряжин, В кошницу из лазурной пряжи Слагали, как фиалки, души. Их было тысяча на суше И гатями в болотной води!.. О Господи, кому угоден Моих ресниц улов зловещий? А Выго сукровицей плещет О пленный берег, где медведь В недавном милом ладил сеть, Чтобы словить луну на ужин! Данилово — котёл жемчужин, Дамасских перлов, слёзных смазней, От поругания и казни Укрылося под зыбкой схимой, — То Китеж новый и незримый, То беломорский смерть-канал, Его Акимушка копал, С Ветлуги Пров да тётка Фёкла, Великороссия промокла Под красным ливнем до костей И слёзы скрыла от людей, От глаз чужих в глухие топи. В немеренном горючем скопе От тачки, заступа и горстки Они расплавом беломорским В шлюзах и дамбах высят воды. Их рассекают пароходы От Повенца до Рыбьей Соли, — То памятник великой боли, Метла небесная за грех Тому, кто, выпив сладкий мех С напитком дедовским стоялым, Не восхотел в бору опалом, В напетой, кондовой избе Баюкать солнце по судьбе, По доле и по крестной страже… Россия! Лучше б в курной саже, С тресковым пузырем в прорубе, Но в хвойной непроглядной шубе, Бортняжный мёд в кудесной речи И блинный хоровод у печи, По Азии же блин — чурек, Чтоб насыщался человек Свирелью, родиной, овином И звёздным выгоном лосиным, — У звёзд рога в тяжёлом злате, — Чем крови шлюз и вошьи гати От Арарата до Поморья. Но лён цветёт, и конь Егорья Меж туч сквозит голубизной И веще ржёт… Чу! Волчий вой! Я брёл проклятою тропой От Дона мёртвого до Лаче. [B]III[/B] Есть Демоны чумы, проказы и холеры, Они одеты в смрад и в саваны из серы. Чума с кошницей крыс, проказа со скребницей, Чтоб утолить колтун палящей огневицей, Холера же с зурной, где судороги жил, Чтоб трупы каркали и выли из могил. Гангрена, вереда и повар-золотуха, Чей страшен едкий суп и терпка варенуха С отрыжкой камфары, гвоздичным ароматом Для гостя волдыря с ползучей цепкой ватой Есть сифилис — ветла с разинутым дуплом Над желчи омутом, где плещет осетром Безносый водяник, утопленников пестун. Год восемнадцатый на родину-невесту, На брачный горностай, сидонские опалы Низринул ливень язв и сукровиц обвалы, Чтоб дьявол-лесоруб повышербил топор О дебри из костей и о могильный бор, Несчитанный никем, непроходимый. Рыдает Новгород, где тучкою златимой Грек Феофан свивает пасмы фресок С церковных крыл — поэту мерзок Суд палача и черни многоротой. Владимира червонные ворота Замкнул навеки каменный архангел, Чтоб стадо гор блюсти и водопой на Ганге, Ах, для славянского ль шелома и коня?! Коломна светлая, сестру Рязань обняв, В заплаканной Оке босые ноги мочит, Закат волос в крови и выколоты очи, Им нет поводыря, родного крова нет! Касимов с Муромом, где гордый минарет Затмил сияньем крест, вопят в падучей муке И к Волге-матери протягивают руки. Но косы разметав и груди-Жигули, Под саваном песков, что бесы намели, Уснула русских рек колдующая пряха, — Ей вести чёрные, скакун из Карабаха, Ржёт ветер, что Иртыш, великий Енисей, Стучатся в океан, как нищий у дверей: «Впусти нас, дедушка, напой и накорми, Мы пасмурны от бед, изранены плетьми, И с плеч береговых посняты соболя!» Как в стужу водопад, плачь, русская земля, С горючим льдом в пустых глазницах, Где утро — сизая орлица Яйцо сносило — солнце жизни, Чтоб ландыши цвели в отчизне, И лебедь приплывал к ступеням. Кошница яблок и сирени, Где встарь по соловьям гадали, — Чернигов с Курском — Бык из стали Вас забодал в чуму и в оспу, И не сиренью, кисти в роспуск, А лунным черепом в окне Глядится ночь давным-давно. Плачь, русская земля, потопом — Вот Киев, по усладным тропам К нему не тянут богомольцы, Чтобы в печерские оконца Взглянуть на песноцветный рай, Увы, жемчужный каравай Похитил бес с хвостом коровьим, Чтобы похлёбкою из крови Царьградские удобрить зёрна! Се Ярославль — петух узорный, Чей жар-атлас, кумач-перо Не сложит в короб на добро Кудрявый офень… Сгибнул кочет, Хрустальный рог не трубит к ночи, Зарю Христа пожрал бетон, Умолк сорокоустый звон, Он, стерлядь, в волжские пески Запрятался по плавники! Вы умерли, святые грады, Без фимиама и лампады До нестареющих пролетий. Плачь, русская земля, на свете Злосчастней нет твоих сынов, И адамантовый засов У врат лечебницы небесной Для них задвинут в срок безвестный. Вот город славы и судьбы, Где вечный праздник бороньбы Крестами пашен бирюзовых, Небесных нив и трав шелковых, Где князя Даниила дуб Орлу двуобразному люб, — Ему от Золотого Рога В Москву указана дорога, Чтобы на дебренской земле, Когда подснежники пчеле Готовят чаши благовоний, Заржали бронзовые кони Веспасиана, Константина. [B]IV[/B] Скрипит иудина осина И плещет вороном зобатым, Доволен лакомством богатым, О ржавый череп чистя нос, Он трубит в темь: колхоз, колхоз! И подвязав воловий хвост, На верезг мерзостный свирели Повылез чёрт из адской щели — Он весь мозоль, парха и гной, В багровом саване, змеёй По смрадным бёдрам опоясан… Не для некрасовского Власа Роятся в притче эфиопы — Под чёрной зарослью есть тропы, Бетонным связаны узлом — Там сатаны заезжий дом. Когда в кибитке ураганной Несётся он, от крови пьяный, По первопутку бед, сарыней, И над кремлёвскою святыней, Дрожа успенского креста, К жилью зловещего кота Клубит мятельную кибитку, — Но в боль берестяному свитку Перо, омокнутое в лаву, Я погружу его в дубраву, Чтоб листопадом в лог кукуший Стучались в стих убитых души… Заезжий двор — бетонный череп, Там бродит ужас, как в пещере, Где ягуар прядёт зрачками И, как плоты по хмурой Каме, Хрипя, самоубийц тела Плывут до адского жерла — Рекой воздушною… И ты Закован в мёртвые плоты, Злодей, чья флейта — позвоночник, Булыжник уличный — построчник Стихи мостить «в мотюх и в доску», Чтобы купальскую берёзку Не кликал Ладо в хоровод, И песню позабыл народ, Как молодость, как цвет калины… Под скрип иудиной осины Сидит на гноище Москва, Неутешимая вдова, Скобля осколом по коростам, И многопёстрым Алконостом Иван Великий смотрит в были, Сверкая златною слезой. Но кто целящей головнёй Спалит бетонные отёки: Порфирный Брама на востоке И Рим, чей строг железный крест? Нет русских городов-невест В запястьях и рублях мидийских…
Кошкин дом (Пьеса)
Самуил Яковлевич Маршак
B]Действующие лица[/B] Кошка. Два котенка. Кот Василий. Грачи. Козел. Бобры. Коза. Поросята. Петух. Баран. Курица. Овца. Свинья. Рассказчик. [I]Хор[/I] На дворе — высокий дом. Бим-бом! Тили-бом! На дворе — высокий дом. Ставенки резные, Окна расписные. А на лестнице ковер — Шитый золотом узор. По узорному ковру Сходит кошка поутру. У нее, у кошки, На ногах сапожки, На ногах сапожки, А в ушах сережки. На сапожках — Лак, лак. А сережки — Бряк-бряк. Платье новое на ней, Стоит тысячу рублей. Да полтысячи тесьма, Золотая бахрома. Выйдет кошка на прогулку Да пройдет по переулку — Смотрят люди, не дыша: До чего же хороша! Да не так она сама, Как узорная тесьма, Как узорная тесьма, Золотая бахрома. Да не так ее тесьма, Как угодья и дома. Про богатый кошкин дом Мы и сказку поведем. Посиди да погоди — Сказка будет впереди! [I]Рассказчик[/I] Слушайте, дети: Жила-была кошка на свете, Заморская, Ангорская. Жила она не так, как другие кошки: Спала не на рогожке, А в уютной спаленке, На кроватке маленькой, Укрывалась алым Теплым одеялом И в подушке пуховой Утопала головой. Тили-тили-тили-бом! Был у кошки новый дом. Ставенки резные, Окна расписные. А кругом — широкий двор, С четырех сторон забор. Против дома, у ворот, Жил в сторожке старый кот. Век он в дворниках служил, Дом хозяйский сторожил, Подметал дорожки Перед домом кошки, У ворот стоял с метлой, Посторонних гнал долой. Вот пришли к богатой тетке Два племянника-сиротки. Постучались под окном, Чтобы их впустили в дом. [I]Котята[/I] Тетя, тетя кошка, Выгляни в окошко! Есть хотят котята. Ты живешь богато. Обогрей нас, кошка, Покорми немножко! [I]Кот Василий[/I] Кто там стучится у ворот? Я — кошкин дворник, старый кот! [I]Котята[/I] Мы — кошкины племянники! [I]Кот Василий[/I] Вот я вам дам на пряники! У нас племянников не счесть, И всем охота пить и есть! [I]Котята[/I] Скажи ты нашей тетке: Мы круглые сиротки, Изба у нас без крыши, А пол прогрызли мыши, А ветер дует в щели, А хлеб давно мы съели… Скажи своей хозяйке! [I]Кот Василий[/I] Пошли вы, попрошайки! Небось хотите сливок? Вот я вас за загривок! [I]Кошка[/I] С кем говорил ты, старый кот, Привратник мой Василий? [I]Кот Василий[/I] Котята были у ворот — Поесть они просили. [I]Кошка[/I] Какой позор! Была сама Котенком я когда-то. Тогда в соседние дома Не лазили котята. Чего от нас они хотят, Бездельники и плуты? Для голодающих котят Есть в городе приюты! Нет от племянничков житья, Топить их в речке надо! Сейчас придут мои друзья, Я буду очень рада. [I]Рассказчик[/I] К богатой кошке гость пришел, Известный в городе козел С женой, седой и строгой, Козою длиннорогой. Петух явился боевой, За ним пришла наседка, И в мягкой шали пуховой Пришла свинья-соседка. [I]Кошка[/I] Козел Козлович, как дела? Я вас давно к себе ждала! [I]Козел[/I] М-м-мое почтенье, кошка! Пром-м-мокли м-мы немножко. Застиг нас дождик на пути, Пришлось по лужам нам идти. [I]Коза[/I] Да, м-мы сегодня с м-мужем Все время шли по лужам. [I]Кошка[/I] Привет мой Пете-петушку! [I]Петух[/I] Благодарю! Кукареку! [I]Кошка[/I] А вас, кума-наседка, Я вижу очень редко. [I]Курица[/I] Ходить к вам, право, нелегко — Живете очень далеко. Мы, бедные наседки, — Такие домоседки! [I]Кошка[/I] Здорово, тетушка свинья. Как ваша милая семья? [I]Свинья[/I] Спасибо, кошечка, хрю-хрю, От всей души благодарю. Я и семья покуда Живем совсем не худо. Своих малюток-поросят Я посылаю в детский сад, Мой муж следит за домом, А я хожу к знакомым. [I]Коза[/I] Сейчас пришли мы впятером Взглянуть на ваш чудесный дом. О нем весь город говорит. [I]Кошка[/I] Мой дом для вас всегда открыт! Здесь у меня столовая. Вся мебель в ней дубовая. Вот это стул — На нем сидят. Вот это стол — За ним едят. [I]Свинья[/I] Вот это стол — На нем сидят!.. [I]Коза[/I] Вот это стул — Его едят!.. [I]Кошка[/I] Вы ошибаетесь, друзья, Совсем не то сказала я. Зачем вам стулья наши есть? На них вы можете присесть. Хоть мебель несъедобна, Сидеть на ней удобно. [I]Коза[/I] Сказать по правде, мы с козлом Есть не привыкли за столом. Мы любим на свободе Обедать в огороде. [I]Свинья[/I] А посади свинью за стол — Я ноги положу на стол! [I]Петух[/I] Вот потому о вас идет Весьма дурная слава! [I/I] В какую комнату ведет Вот эта дверь направо? [I]Кошка[/I] Направо — шкаф, мои друзья, Я вешаю в нем платья. Налево — спаленка моя С лежанкой и кроватью. [I]Петух (тихо — курице)[/I] Смотри, перина — чистый пух! [I]Курица (тихо)[/I] Она цыплят крадет, петух! [I]Козел[/I] А это что? [I]Кошка[/I] Обновка — Стальная мышеловка. Мышей ловить я не люблю, Я мышеловкой их ловлю. Чуть только хлопнет крышка, В плен попадает мышка!.. Коты на родине моей Не мастера ловить мышей. Я из семьи заморской: Мой прадед — Кот Ангорский! Зажги, Василий, верхний свет И покажи его портрет. [I]Курица[/I] Как он пушист! [I]Петух[/I] Как он хорош! [I]Кошка[/I] Он на меня чуть-чуть похож... А здесь моя гостиная, Ковры и зеркала. Купила пианино я У одного осла. Весною каждый день я Беру уроки пенья. [I]Козел (козе)[/I] Смотри, какие зеркала! И в каждом вижу я козла… [I]Коза[/I] Протри как следует глаза! Здесь в каждом зеркале коза. [I]Свинья[/I] Вам это кажется, друзья: Здесь в каждом зеркале свинья! [I]Курица[/I] Ах, нет! Какая там свинья! Здесь только мы: петух и я! [I]Козел[/I] Соседи, до каких же пор Вести мы будем этот спор? Почтенная хозяйка, Ты спой нам и сыграй-ка! [I]Курица[/I] Пускай с тобой споет петух. Хвалиться неудобно, Но у него прекрасный слух, А голос бесподобный. [I]Петух[/I] Пою я чаще по утрам, Проснувшись на насесте. Но если так угодно вам, Спою я с вами вместе. [I]Козел[/I] Я только этого и жду. Ах, спойте песню вроде Старинной песни: «Во саду, В капустном огороде»! [I]Кошка (садится за пианино, играет и поет)[/I] Мяу-мяу! Ночь спустилась. Блещет первая звезда. [I]Петух[/I] Ах, куда ты удалилась? Кукареку! Куд-куда?.. [I]Коза (козлу, тихо)[/I] Слушай, дурень, перестань Есть хозяйскую герань! [I]Козел (тихо)[/I] Ты попробуй. Очень вкусно. Точно лист жуешь капустный. Вот еще один горшок. Съешь и ты такой цветок! [I]Петух (поет)[/I] Ах, куда ты удалилась? Кукареку! Куд-куда?.. [I]Козел (дожевав цветы)[/I] Бесподобно! Браво, браво! Право, спели вы на славу! Спойте что-нибудь опять. [I]Кошка[/I] Нет, давайте танцевать… Я сыграть на пианино Котильон для вас могу. [I]Козел[/I] Нет, сыграй галоп козлиный! [I]Коза[/I] Козью пляску на лугу! [I]Петух[/I] Петушиный танец звонкий Мне, пожалуйста, сыграй! [I]Свинья[/I] Мне, дружок, «Три поросенка»! [I]Курица[/I] Вальс куриный «Де-воляй»! [I]Кошка[/I] Не могу же я, простите, Угодить вам всем зараз. Вы пляшите что хотите, Лишь бы был веселый пляс!.. [I]Все пляшут. Вдруг слышатся голоса котят. Котята[/I] Тетя, тетя кошка, Выгляни в окошко! Ты пусти нас ночевать, Уложи нас на кровать. Если нет кровати, Ляжем на полати, На скамейку или печь, Или на пол можем лечь, А укрой рогожкой! Тетя, тетя кошка! [I]Кошка[/I] Василий-кот, завесь окно! Уже становится темно. Две стеариновых свечи Зажги для нас в столовой Да разведи огонь в печи! [I]Кот Василий[/I] Пожалуйте, готово! [I]Кошка[/I] Спасибо, Васенька, мой друг! А вы, друзья, садитесь вкруг. Найдется перед печкой Для каждого местечко. Пусть дождь и снег стучат в стекло, У нас уютно и тепло. Давайте сказку сочиним. Начнет козел, петух — за ним, Потом — коза. За ней — свинья, А после — курица и я! [I/I] Ну, начинай! [I]Козел[/I] …Давным-давно Жил-был козел… [I]Петух[/I] Клевал пшено… [I]Коза[/I] Капусту ел… [I]Свинья[/I] И рыл навоз… [I]Курица[/I] И как-то раз яичко снес! [I]Кошка[/I] Вот он мышей ловить пошел… [I]Козел[/I] Козел? [I]Петух[/I] Петух, а не козел! [I]Коза[/I] Нет, нет, коза! [I]Свинья[/I] Свинья, свинья! [I]Курица[/I] Такая ж курица, как я! [I]Кошка[/I] Нет, это кошка, кошка, кошка!.. [I]Козел[/I] Друзья, постойте-ка немножко! Уже темно, пора нам в путь, Хозяйке надо отдохнуть. [I]Курица[/I] Какой прекрасный был прием! [I]Петух[/I] Какой чудесный кошкин дом! [I]Курица[/I] Уютней в мире нет гнезда! [I]Петух[/I] О да, курятник хоть куда! [I]Козел[/I] Какая вкусная герань! [I]Коза (тихо)[/I] Ах, что ты, дурень, перестань! [I]Свинья[/I] Прощай, хозяюшка, хрю-хрю! Я от души благодарю. Прошу вас в воскресенье К себе на день рожденья. [I]Курица[/I] А я прошу вас в среду Пожаловать к обеду. В простом курятнике моем Пшена мы с вами поклюем, А после на насесте Подремлем с вами вместе! [I]Коза[/I] А мы попросим вас прийти Во вторник вечером, к шести, На наш пирог козлиный С капустой и малиной. Так не забудьте же, я жду! [I]Кошка[/I] Я обязательно приду, Хоть я и домоседка И в гости езжу редко… Не забывайте и меня! [I]Петух[/I] Соседка, с нынешнего дня Я ваш слуга до смерти. Пожалуйста, поверьте! [I]Свинья[/I] Ну, кошечка моя, прощай, Меня почаще навещай! [I]Кошка[/I] Прощайте, до свиданья, Спасибо за компанию. Я и Василий, старый кот, Гостей проводим до ворот. [I]Голоса (с лестницы, а потом со двора)[/I] — Спускайтесь осторожно: Здесь оступиться можно! — Налево здесь канава — Пожалуйте направо! — Друзья, спасибо, что пришли! Мы чудно вечер провели! — Спасибо за компанию! — Прощайте! До свидания!.. [I]Рассказчик[/I] Хозяйка и Василий, Усатый старый кот, Не скоро проводили Соседей до ворот. Словечко за словечком — И снова разговор, А дома перед печкой Огонь прожег ковер. Еще одно мгновенье — И легкий огонек Сосновые поленья Окутал, обволок. Взобрался по обоям, Вскарабкался на стол И разлетелся роем Золотокрылых пчел. Вернулся кот Василий И кошка вслед за ним — И вдруг заголосили: — Пожар! Горим! Горим! С треском, щелканьем и громом Встал огонь над новым домом, Озирается кругом, Машет красным рукавом. Как увидели грачи Это пламя с каланчи, Затрубили, Зазвонили: Тили-тили, Тили-тили, Тили-тили, тили-бом! Загорелся кошкин дом! Загорелся кошкин дом, Бежит курица с ведром, А за нею во весь дух С помелом бежит петух. Поросенок — с решетом И козел — с фонарем. Тили-бом! Тили-бом! [I]Грачи[/I] Эй, пожарная бригада, Поторапливаться надо! Запрягайте десять пар. Едем, едем на пожар. Поскорей, без проволочки, Наливайте воду в бочки. Тили-тили-тили-бом! Загорелся кошкин дом! Стой, свинья! Постой, коза! Что таращите глаза? Воду ведрами носите. [I]Свинья[/I] Я несла вам воду в сите, В новом сите, в решете, — Расплескала в суете! [I]Грачи[/I] Чем пожар тушить мы будем? Где мы воду раздобудем? Ты не знаешь ли, баран, Где тут был пожарный кран? Ты не знаешь ли, овечка, Где была намедни речка? [I]Овца[/I] Я сказать вам не могу, Мы живем на берегу. А была ли там и речка, Не видали мы с крылечка! [I]Грачи[/I] Ну, от этих толку мало — Прибежали с чем попало. Эй, работнички-бобры, Разбирайте топоры, Балки шаткие крушите, Пламя жаркое тушите. Вот уж скоро, как свеча, Загорится каланча! [I]Старый бобер[/I] Мы, бобры, народ рабочий, Сваи бьем с утра до ночи. Поработать мы не прочь, Если можем вам помочь. Не мешайте, ротозеи, Расходитесь поскорее! Что устроили базар? Тут не ярмарка — пожар! [I]Бобры[/I] Все заборы мы обрушим, На земле огонь потушим. Не позволим мы огню Расползаться по плетню! [I]Кошка[/I] Погоди, старик бобер! Для чего ломать забор? Дом от пламени спасите, Наши вещи выносите, Кресла, стулья, зеркала — Все сгорит у нас дотла… Попроси-ка их, Василий, Чтобы мебель выносили! [I]Бобры[/I] Не спасете вы добра — Вам себя спасать пора. Вылезайте, кот и кошка, Из чердачного окошка, Становитесь на карниз, А с карниза — прямо вниз! [I]Кошка[/I] Мне ковров персидских жалко!.. [I]Бобер[/I] Торопись! Ударит балка — И ковров ты не найдешь, И сама ты пропадешь! [I]Старый бобер[/I] Берегитесь! Рухнет крыша! [I]Свинья[/I] Что такое? Я не слышу! [I]Бобер[/I] Разбегайтесь кто куда! [I]Курица[/I] Куд-куда! Беда, беда!.. [I]Кошкин дом рушится.[/IПетух/I] Вот и рухнул кошкин дом! [I]Козел[/I] Погорел со всем добром! [I]Кошка[/I] Где теперь мы будем жить? [I]Кот Василий[/I] Что я буду сторожить?.. [I]Рассказчик[/I] Черный дым по ветру стелется, Плачет кошка-погорелица… Нет ни дома, ни двора, Ни подушки, ни ковра! [I]Кошка[/I] Ах, Василий мой, Василий! Нас в курятник пригласили. Не пойти ли к петуху? Там перина на пуху. Хоть и жесток пух куриный, Все ж перина — как перина! [I]Кот Василий[/I] Что ж, хозяюшка, пойдем Ночевать в куриный дом! [I]Рассказчик[/I] Вот шагает по дороге Кот Василий хромоногий. Спотыкаясь, чуть бредет, Кошку под руку ведет, На огонь в окошке щурится… «Тут живут петух и курица?» Так и есть — должно быть, тут: Петушки в сенях поют. [I]Кошка[/I] Ах, кума моя наседка, Сердобольная соседка!.. Нет теперь у нас жилья… Где ютиться буду я И Василий, мой привратник? Ты пусти нас в свой курятник! [I]Курица[/I] Я бы рада и сама Приютить тебя, кума, Но мой муж дрожит от злости, Если к нам приходят гости. Несговорчивый супруг — Кохинхинский мой петух… У него такие шпоры, Что боюсь вступать с ним в споры! [I]Петух[/I] Ко-ко-ко! Кукареку! Нет покоя старику! Спать ложусь я вместе с вами, А встаю я с петухами. Не смыкаю ночью глаз: В полночь петь мне в первый раз. Только я глаза закрою, Надо петь перед зарею. На заре опять встаю, В третий раз для вас пою. На часах стою я сутки, А покоя ни минутки! [I]Курица[/I] Слышишь, злится мой петух. У него отличный слух. Если он бывает дома, Даже с курицей знакомой Не могу я поболтать, Чтобы время скоротать! [I]Кошка[/I] А зачем же в эту среду Ты звала меня к обеду? [I]Курица[/I] Я звала не навсегда, И сегодня не среда. А живем мы тесновато, У меня растут цыплята, Молодые петушки, Драчуны, озорники, Горлодеры, забияки, Целый день проводят в драке, Ночью спать нам не дают, Раньше времени поют. Вот смотри — дерутся снова! [I]Молодые петушки[/I] — Кукареку! Бей рябого! — Темя я ему пробью! — Кукареку! Заклюю! [I]Курица[/I] Ах, разбойники, злодеи! Уходи, кума, скорее! Коль у них начнется бой, Попадет и нам с тобой! [I]Петушки[/I] Эй, держи кота и кошку! Дай им проса на дорожку! Рви у кошки и кота Пух и перья из хвоста! [I]Кошка[/I] Что ж, пора нам, милый Вася, Убираться восвояси. [I]Курица[/I] Постучись в соседний дом — Там живут коза с козлом! [I]Кот Василий[/I] Ох, невесело бездомным По дворам скитаться темным! [I]Рассказчик[/I] Идет-бредет Василий-кот, Хозяйку под руку ведет. Вот перед ними старый дом На горке у реки. Коза с козлом перед окном Играют в дураки. [I]Козел[/I] Ты с ума сошла, коза, — Бьешь десяткою туза! Коза Что ворчишь ты, бестолковый? Бью десяткою бубновой. Бубны — козыри у нас. [I]Козел[/I] Бубны были в прошлый раз, А теперь наш козырь — крести! [I]Коза (зевая)[/I] Пропади ты с ними вместе! Надоела мне игра, Да и спать давно пора! Нынче за день я устала… [I]Козел[/I] Нет, начнем игру сначала! Кто останется из нас В дураках на этот раз? [I]Коза[/I] И без карт я это знаю! [I]Козел[/I] Ты потише!.. Забодаю! [I]Коза[/I] Борода твоя долга, Да не выросли рога. У меня длиннее вдвое — Живо справлюсь я с тобою. Ты уж лучше не шути! [I]Кошка (стучится у калитки)[/I] Эй, хозяюшка, впусти! Это я и Вася-дворник… Ты звала к себе во вторник. Долго ждать мы не могли, Раньше времени пришли! [I]Коза[/I] Добрый вечер. Я вам рада! Но чего от нас вам надо? [I]Кошка[/I] На дворе и дождь и снег, Ты пусти нас на ночлег. [I]Коза[/I] Нет кровати в нашем доме. [I]Кошка[/I] Можем спать и на соломе. Не жалей для нас угла! [I]Коза[/I] Вы спросите у козла. Мой козел хоть и безрогий, А хозяин очень строгий! [I]Кошка[/I] Что ты скажешь нам, сосед? [I]Коза (тихо)[/I] Говори, что места нет! [I]Козел[/I] Мне коза сейчас сказала, Что у нас тут места мало. Не могу я спорить с ней — У нее рога длинней. [I]Коза[/I] Шутит, видно, бородатый!.. Да, у нас здесь тесновато,.. Постучитесь вы к свинье — Место есть в ее жилье. От ворот пойдете влево И дойдете вы до хлева. [I]Кошка[/I] Что же, Васенька, пойдем, Постучимся в третий дом. Ох, как тяжко быть без крова! До свиданья! [I]Коза[/I] Будь здорова! [I]Кошка[/I] Что же делать нам, Василий? На порог нас не пустили Наши прежние друзья… Что-то скажет нам свинья? [I]Кот Василий[/I] Вот забор ее и хата. Смотрят в окна поросята. Десять толстых поросят — Все по лавочкам сидят, Все по лавочкам сидят, Из лоханочек едят. [I]Поросята (размахивают ложками и поют)[/I] Я — свинья, и ты — свинья, Все мы, братцы, свиньи. Нынче дали нам, друзья, Целый чан ботвиньи. Мы по лавочкам сидим, Из лоханочек едим. Ай-люли, Ай-люли, Из лоханочек едим. Ешьте, чавкайте дружней, Братцы-поросята! Мы похожи на свиней, Хоть еще ребята. Наши хвостики крючком, Наши рыльца пятачком. Ай-люли, Ай-люли, Наши рыльца пятачком. Вот несут ведерко нам, Полное баланды. [I]Свинья[/I] Поросята, по местам! Слушаться команды! В пойло раньше стариков Пятачком не лезьте. Тут десяток пятачков, Сколько это вместе? Поросята Ай-люли, Ай-люли, Тут полтинник вместе! [I]Кот Василий[/I] Вот как весело поют! [I]Кошка[/I] Мы нашли с тобой приют! Постучимся к ним в окошко. [I]Свинья[/I] Кто стучится? [I]Кот Василий[/I] Кот и кошка! [I]Кошка[/I] Ты впусти меня, свинья, Я осталась без жилья. Буду мыть тебе посуду, Поросят качать я буду! [I]Свинья[/I] Не твоя, кума, печаль Поросят моих качать, А помойное корыто Хорошо, хоть и не мыто. Не могу я вас пустить В нашем доме погостить. Нам самим простора мало — Повернуться негде стало. Велика моя семья: Муж — кабан, да я — свинья, Да еще у нас десяток Малолетних поросяток. Есть просторнее дома, Постучись туда, кума! [I]Кошка[/I] Ах, Василий, мой Василий, И сюда нас не пустили… Обошли мы целый свет — Нам нигде приюта нет! [I]Кот Василий[/I] Вот напротив чья-то хата. И темна, и тесновата, И убога, и мала, В землю, кажется, вросла. Кто живет в той хате с краю, Я и сам еще не знаю. Попытаемся опять Попроситься ночевать! [I]Рассказчик[/I] Вот шагает по дороге Кот Василий хромоногий. Спотыкаясь, чуть бредет, Кошку под руку ведет. Вниз спускается дорожка, А потом бежит на скат. И не знает тетя кошка, Что в избушке у окошка — Двое маленьких котят, Двое маленьких котят Под окошечком сидят. Слышат малые, что кто-то Постучался к ним в ворота. [I]Голос одного из котят[/I] Кто там стучится у ворот? [I]Кот Василий[/I] Я кошкин дворник, старый кот. Прошу у вас ночлега, Укройте нас от снега! [I]Котята[/I] Ах, кот Василий, это ты? С тобою тетя кошка? А мы весь день до темноты Стучались к вам в окошко. Ты не открыл для нас вчера Калитки, старый дворник! [I]Кот Василий[/I] Какой я дворник без двора! Я нынче беспризорник… [I]Кошка[/I] Простите, если я была Пред вами виновата. [I]Кот Василий[/I] Теперь наш дом сгорел дотла, Впустите нас, котята! [I]1-й котенок[/I] Я навсегда забыть готов Обиды и насмешки, Но для блуждающих котов Есть в городе ночлежки! [I]Кошка[/I] Мне до ночлежки не дойти. Я вся дрожу от ветра! [I]Кот Василий[/I] Туда окольного пути Четыре километра. [I]Кошка[/I] А по короткому пути Туда и вовсе не дойти! [I]2-й котенок[/I] Ну, что ты скажешь, старший брат, Открыть для них ворота? [I]Кот Василий[/I] Сказать по совести, назад Брести нам неохота… [I]1-й котенок[/I] Ну, что поделать! В дождь и снег Нельзя же быть без крова. Кто сам просился на ночлег — Скорей поймет другого. Кто знает, как мокра вода, Как страшен холод лютый, Тот не оставит никогда Прохожих без приюта! [I]2-й котенок[/I] Да ведь у нас убогий дом, Ни печки нет, ни крыши. Почти под небом мы живем, А пол прогрызли мыши. [I]Кот Василий[/I] А мы, ребята, вчетвером, Авось починим старый дом. Я и печник, и плотник, И на мышей охотник! [I]Кошка[/I] Я буду вам вторая мать. Умею сливки я снимать. Мышей ловить я буду, Мыть языком посуду… Впустите бедную родню! [I]1-й котенок[/I] Да я вас, тетя, не гоню! Хоть у нас и тесно, Хоть у нас и скудно, Но найти нам место Для гостей нетрудно. [I]2-й котенок[/I] Нет у нас подушки, Нет и одеяла. Жмемся мы друг к дружке, Чтоб теплее стало. [I]Кошка[/I] Жметесь вы друг к дружке? Бедные котята! Жаль, мы вам подушки Не дали когда-то… [I]Кот Василий[/I] Не дали кровати, Не дали перины… Был бы очень кстати Нынче пух куриный! Зябнет ваша тетя, Да и я простужен… Может быть, найдете Хлебца нам на ужин? [I]1-й котенок[/I] Вот сухая корка, Можем поделиться. [I]2-й котенок[/I] Вот для вас ведерко, Полное водицы! [I]Котята (вместе)[/I] Хоть у нас и тесно, Хоть у нас и скудно, Но найти нам место Для гостей нетрудно! [I]Кошка[/I] Спать мне хочется — нет мочи! Наконец нашла я дом. Ну, друзья, спокойной ночи… Тили-тили… тили… бом! [I Хор[/I] Бим-бом! Тили-бом! Был на свете кошкин дом. Справа, слева — крыльца, Красные перильца, Ставенки резные, Окна расписные. Тили-тили-тили-бом! Погорел у кошки дом. Не найти его примет. То ли был он, то ли нет… А идет у нас молва — Кошка старая жива. У племянников живет! Домоседкою слывет. Уж такая домоседка! Из ворот выходит редко, Ловит в погребе мышей, Дома нянчит малышей. Поумнел и старый кот. Он совсем уже не тот. Днем он ходит на работу, Темной ночью — на охоту. Целый вечер напролет Детям песенки поет… Скоро вырастут сиротки, Станут больше старой тетки. Тесно жить им вчетвером — Нужно ставить новый дом. [I]Кот Василий[/I] Непременно ставить нужно. Ну-ка, сильно! Ну-ка, дружно! Всей семьею, вчетвером, Будем строить новый дом! [I]Котята[/I] Ряд за рядом бревна Мы положим ровно. Кот Василий Ну, готово. А теперь Ставим лесенку и дверь. [I]Кошка[/I] Окна расписные, Ставенки резные. [I]1-й котенок[/I] Вот и печка И труба. [I]2-й котенок[/I] Для крылечка Два столба. [I]1-й котенок[/I] Чердачок построим. [I]2-й котенок[/I] Тесом дом покроем. [I]Кошка[/I] Щелки паклею забьем. [I]Все (вместе)[/I] И готов наш новый дом! [I]Кошка[/I] Завтра будет новоселье. [I]Кот Василий[/I] На всю улицу веселье. [I]Все (вместе)[/I] Тили-тили-тили-бом! Приходите в новый дом!
К брату
Вильгельм Карлович Кюхельбекер
Короче день,— и реже с океана Снимается седая ткань тумана; Желтеет мой любимец, гордый клен, Который прихотливою судьбою Был с рощей разлучен родною И здесь меж камней возращен… Так! осень царствует,— и скоро, скоро птицы Подымутся с полночных, грозных скал: На полдень путь им начертал Всемощный перст невидимой десницы. Усмотрит над собой их вереницы С высокой палубы пловец И скажет: «Красным дням на севере конец». Мертвеет бледная природа; На сумрачный полет дряхлеющего года Взирает, в думы погружен, певец. Но и без летнего блестящего светила Мне свят и дорог праздник Михаила Давно не для меня и аромат цветов, И роскошь нив, и вид с присолнечных холмов, Не для меня дубравы томный шепот, И песни соловья, И водопада рев, и плеск и шум и ропот Прозрачного ручья; Давно покинул я все красоты вселенной: В стенах угрюмых заключенный, Давно от них оторван я; Остались мне одни воспоминанья… Но, друг мой, в день твоих ли именин Я буду в одиночестве один? Сберется мой народ, крылатые мечтанья, И с ними сяду я за пир, Забуду стражей и затворы, Забуду целый мир И вдруг перенесусь за степи, реки, горы, В твой тихий дом,— к тебе! Там, сердца счастливым обманом упоенный, Воскликну: «Будь хвала судьбе! Мне возвращен мой брат, со мною разлученный»; И что ж? пространство ли одно По воле сокращать мечтаниям дано? Их ветреное племя Не покорило ли и самый рок и время? Не призрак ли былых, прекрасных дней Они подъемлют из могилы? От веянья их чудотворной силы Вдруг предо мной всплывает сонм теней; Я вижу утра моего друзей: Всех вижу их, как их видал, бывало! Так,— вот и тот, кого давно уже не стало, И тот, который жив, но дружбе изменил; Те с высоты честей, те из степей изгнанья, Из шумных городов, из тишины могил,— Все, все стеклися для свиданья! Сдается: только сон все наши испытанья: Их образ тот же,— тот же разговор, И слышу тот же смех, и тот же резвый спор… Но миг — и нет их!— Я на бреге Авиноры, Над зеркалом реки моей родной… Здесь за струей когда–то наши взоры Бежали, жадные, в туман дали седой; Мы здесь, мой брат, рука с рукой Бродили, счастливые дети, Глядели, как рыбак закидывает сети, Или как челн скользит над светлой глубиной. Напомнить ли тебе робинсонады, Романы пылкие младенческой мечты, Какие слуху нам внимающей наяды Рассказывали здесь когда–то я и ты? Пойти ли в садик посетить цветы, Взглянуть на дерева, посаженные нами? Увы! давно цветы те отцвели, Давно смешались с перстию земли, И узнаны не будем деревами… Всё минуло; быть может, не найти Нам даже места на кладбище, Где наш старик, сошед с житейского пути, Обрел последнее жилище. О! да покоится на лоне тишины! Он вовремя сомкнул страдальческие вежды: Еще тогда его сыны Вливали в грудь отца и радость и надежды. Но полно!— чувствую, как голос мой дрожит, Как слезы брызнуть из очей готовы. Мой утешитель–гений прочь летит: Уже не светлы — мрачны и суровы Те гостьи, коих в уголку своем На праздник друга созвал твой пустынник.. Бог с ними! Пользы нет тужить вдвоем: Умолкну, милый именинник! Очнулся я,— и нет уже картин, Какими тешило меня воображенье; Подъемлю взоры — я по–прежнему один; Склоняю слух — кругом уединенье.
Другие стихи этого автора
Всего: 98Василий Теркин
Александр Твардовский
[B]1. От автора[/B] На войне, в пыли походной, В летний зной и в холода, Лучше нет простой, природной Из колодца, из пруда, Из трубы водопроводной, Из копытного следа, Из реки, какой угодной, Из ручья, из-подо льда,- Лучше нет воды холодной, Лишь вода была б — вода. На войне, в быту суровом, В трудной жизни боевой, На снегу, под хвойным кровом, На стоянке полевой,- Лучше нет простой, здоровой, Доброй пищи фронтовой. Важно только, чтобы повар Был бы повар — парень свой; Чтобы числился недаром, Чтоб подчас не спал ночей,- Лишь была б она с наваром Да была бы с пылу, с жару — Подобрей, погорячей; Чтоб идти в любую драку, Силу чувствуя в плечах, Бодрость чувствуя. Однако Дело тут не только в щах. Жить без пищи можно сутки, Можно больше, но порой На войне одной минутки Не прожить без прибаутки, Шутки самой немудрой. Не прожить, как без махорки, От бомбежки до другой Без хорошей поговорки Или присказки какой,- Без тебя, Василий Теркин, Вася Теркин — мой герой. А всего иного пуще Не прожить наверняка — Без чего? Без правды сущей, Правды, прямо в душу бьющей, Да была б она погуще, Как бы ни была горька. Что ж еще?.. И все, пожалуй. Словом, книга про бойца Без начала, без конца. Почему так — без начала? Потому, что сроку мало Начинать ее сначала. Почему же без конца? Просто жалко молодца. С первых дней годины горькой, В тяжкий час земли родной Не шутя, Василий Теркин, Подружились мы с тобой, Я забыть того не вправе, Чем твоей обязан славе, Чем и где помог ты мне. Делу время, час забаве, Дорог Теркин на войне. Как же вдруг тебя покину? Старой дружбы верен счет. Словом, книгу с середины И начнем. А там пойдет. [B]2. На привале[/B] — Дельный, что и говорить, Был старик тот самый, Что придумал суп варить На колесах прямо. Суп — во-первых. Во-вторых, Кашу в норме прочной. Нет, старик он был старик Чуткий — это точно. Слышь, подкинь еще одну Ложечку такую, Я вторую, брат, войну На веку воюю. Оцени, добавь чуток. Покосился повар: «Ничего себе едок — Парень этот новый». Ложку лишнюю кладет, Молвит несердито: — Вам бы, знаете, во флот С вашим аппетитом. Тот: — Спасибо. Я как раз Не бывал во флоте. Мне бы лучше, вроде вас, Поваром в пехоте.— И, усевшись под сосной, Кашу ест, сутулясь. «Свой?» — бойцы между собой,— «Свой!» — переглянулись. И уже, пригревшись, спал Крепко полк усталый. В первом взводе сон пропал, Вопреки уставу. Привалясь к стволу сосны, Не щадя махорки, На войне насчет войны Вел беседу Теркин. — Вам, ребята, с серединки Начинать. А я скажу: Я не первые ботинки Без починки здесь ношу. Вот вы прибыли на место, Ружья в руки — и воюй. А кому из вас известно, Что такое сабантуй? — Сабантуй — какой-то праздник? Или что там — сабантуй? — Сабантуй бывает разный, А не знаешь — не толкуй. Вот под первою бомбежкой Полежишь с охоты в лежку, Жив остался — не горюй: Это — малый сабантуй. Отдышись, покушай плотно, Закури и в ус не дуй. Хуже, брат, как минометный Вдруг начнется сабантуй. Тот проймет тебя поглубже,— Землю-матушку целуй. Но имей в виду, голубчик, Это — средний сабантуй. Сабантуй — тебе наука, Враг лютует — сам лютуй. Но совсем иная штука Это — главный сабантуй. Парень смолкнул на минуту, Чтоб прочистить мундштучок, Словно исподволь кому-то Подмигнул: держись, дружок... — Вот ты вышел спозаранку, Глянул — в пот тебя и в дрожь: Прут немецких тыща танков... — Тыща танков? Ну, брат, врешь. — А с чего мне врать, дружище? Рассуди — какой расчет? — Но зачем же сразу — тыща? — Хорошо. Пускай пятьсот. — Ну, пятьсот. Скажи по чести, Не пугай, как старых баб. — Ладно. Что там триста, двести — Повстречай один хотя б... — Что ж, в газетке лозунг точен: Не беги в кусты да в хлеб. Танк — он с виду грозен очень, А на деле глух и слеп. — То-то слеп. Лежишь в канаве, А на сердце маята: Вдруг как сослепу задавит,- Ведь не видит ни черта. Повторить согласен снова: Что не знаешь — не толкуй. Сабантуй — одно лишь слово — Сабантуй!.. Но сабантуй Может в голову ударить, Или попросту, в башку. Вот у нас один был парень... Дайте, что ли, табачку. Балагуру смотрят в рот, Слово ловят жадно. Хорошо, когда кто врет Весело и складно. В стороне лесной, глухой, При лихой погоде, Хорошо, как есть такой Парень на походе. И несмело у него Просят: — Ну-ка, на ночь Расскажи еще чего, Василий Иваныч... Ночь глуха, земля сыра. Чуть костер дымится. — Нет, ребята, спать пора, Начинай стелиться. К рукаву припав лицом, На пригретом взгорке Меж товарищей бойцов Лег Василий Теркин. Тяжела, мокра шинель, Дождь работал добрый. Крыша — небо, хата — ель, Корни жмут под ребра. Но не видно, чтобы он Удручен был этим, Чтобы сон ему не в сон Где-нибудь на свете. Вот он полы подтянул, Укрывая спину, Чью-то тещу помянул, Печку и перину. И приник к земле сырой, Одолен истомой, И лежит он, мой герой, Спит себе, как дома. Спит — хоть голоден, хоть сыт, Хоть один, хоть в куче. Спать за прежний недосып, Спать в запас научен. И едва ль герою снится Всякой ночью тяжкий сон: Как от западной границы Отступал к востоку он; Как прошел он, Вася Теркин, Из запаса рядовой, В просоленной гимнастерке Сотни верст земли родной. До чего земля большая, Величайшая земля. И была б она чужая, Чья-нибудь, а то — своя. Спит герой, храпит — и точка. Принимает все, как есть. Ну, своя — так это ж точно. Ну, война — так я же здесь. Спит, забыв о трудном лете. Сон, забота, не бунтуй. Может, завтра на рассвете Будет новый сабантуй. Спят бойцы, как сон застал, Под сосною впокат. Часовые на постах Мокнут одиноко. Зги не видно. Ночь вокруг. И бойцу взгрустнется. Только что-то вспомнит вдруг, Вспомнит, усмехнется. И как будто сон пропал, Смех прогнал зевоту. — Хорошо, что он попал, Теркин, в нашу роту. __ Теркин — кто же он такой? Скажем откровенно: Просто парень сам собой Он обыкновенный. Впрочем, парень хоть куда. Парень в этом роде В каждой роте есть всегда, Да и в каждом взводе. И чтоб знали, чем силен, Скажем откровенно: Красотою наделен Не был он отменной. Не высок, не то чтоб мал, Но герой — героем. На Карельском воевал — За рекой Сестрою. И не знаем почему,- Спрашивать не стали,- Почему тогда ему Не дали медали. С этой темы повернем, Скажем для порядка: Может, в списке наградном Вышла опечатка. Не гляди, что на груди, А гляди, что впереди! В строй с июня, в бой с июля, Снова Теркин на войне. — Видно, бомба или пуля Не нашлась еще по мне. Был в бою задет осколком, Зажило — и столько толку. Трижды был я окружен, Трижды — вот он!— вышел вон. И хоть было беспокойно — Оставался невредим Под огнем косым, трехслойным, Под навесным и прямым. И не раз в пути привычном, У дорог, в пыли колонн, Был рассеян я частично, А частично истреблен... Но, однако, Жив вояка, К кухне — с места, с места — в бой. Курит, ест и пьет со смаком На позиции любой. Как ни трудно, как ни худо — Не сдавай, вперед гляди, Это присказка покуда, Сказка будет впереди. [B]3. Перед боем[/B] — Доложу хотя бы вкратце, Как пришлось нам в счет войны С тыла к фронту пробираться С той, с немецкой стороны. Как с немецкой, с той зарецкой Стороны, как говорят, Вслед за властью за советской, Вслед за фронтом шел наш брат. Шел наш брат, худой, голодный, Потерявший связь и часть, Шел поротно и повзводно, И компанией свободной, И один, как перст, подчас. Полем шел, лесною кромкой, Избегая лишних глаз, Подходил к селу в потемках, И служил ему котомкой Боевой противогаз. Шел он, серый, бородатый, И, цепляясь за порог, Заходил в любую хату, Словно чем-то виноватый Перед ней. А что он мог! И по горькой той привычке, Как в пути велела честь, Он просил сперва водички, А потом просил поесть. Тетка — где ж она откажет? Хоть какой, а все ж ты свой. Ничего тебе не скажет, Только всхлипнет над тобой, Только молвит, провожая: — Воротиться дай вам бог... То была печаль большая, Как брели мы на восток. Шли худые, шли босые В неизвестные края. Что там, где она, Россия, По какой рубеж своя! Шли, однако. Шел и я... Я дорогою постылой Пробирался не один. Человек нас десять было, Был у нас и командир. Из бойцов. Мужчина дельный, Местность эту знал вокруг. Я ж, как более идейный, Был там как бы политрук. Шли бойцы за нами следом, Покидая пленный край. Я одну политбеседу Повторял: — Не унывай. Не зарвемся, так прорвемся, Будем живы — не помрем. Срок придет, назад вернемся, Что отдали — все вернем. Самого б меня спросили, Ровно столько знал и я, Что там, где она, Россия, По какой рубеж своя? Командир шагал угрюмо, Тоже, исподволь смотрю, Что-то он все думал, думал... — Брось ты думать,— говорю. Говорю ему душевно. Он в ответ и молвит вдруг: — По пути моя деревня. Как ты мыслишь, политрук? Что ответить? Как я мыслю? Вижу, парень прячет взгляд, Сам поник, усы обвисли. Ну, а чем он виноват, Что деревня по дороге, Что душа заныла в нем? Тут какой бы ни был строгий, А сказал бы ты: «Зайдем...» Встрепенулся ясный сокол, Бросил думать, начал петь. Впереди идет далеко, Оторвался — не поспеть. А пришли туда мы поздно, И задами, коноплей, Осторожный и серьезный, Вел он всех к себе домой. Вот как было с нашим братом, Что попал домой с войны: Заходи в родную хату, Пробираясь вдоль стены. Знай вперед, что толку мало От родимого угла, Что война и тут ступала, Впереди тебя прошла, Что тебе своей побывкой Не порадовать жену: Забежал, поспал урывком, Догоняй опять войну... Вот хозяин сел, разулся, Руку правую — на стол, Будто с мельницы вернулся, С поля к ужину пришел. Будто так, а все иначе... — Ну, жена, топи-ка печь, Всем довольствием горячим Мне команду обеспечь. Дети спят. Жена хлопочет, В горький, грустный праздник свой, Как ни мало этой ночи, А и та — не ей одной. Расторопными руками Жарит, варит поскорей, Полотенца с петухами Достает, как для гостей. Напоила, накормила, Уложила на покой, Да с такой заботой милой, С доброй ласкою такой, Словно мы иной порою Завернули в этот дом, Словно были мы герои, И не малые притом. Сам хозяин, старший воин, Что сидел среди гостей, Вряд ли был когда доволен Так хозяйкою своей. Вряд ли всей она ухваткой Хоть когда-нибудь была, Как при этой встрече краткой, Так родна и так мила. И болел он, парень честный, Понимал, отец семьи, На кого в плену безвестном Покидал жену с детьми... Кончив сборы, разговоры, Улеглись бойцы в дому. Лег хозяин. Но не скоро Подошла она к нему. Тихо звякала посудой, Что-то шила при огне. А хозяин ждет оттуда, Из угла. Неловко мне. Все товарищи уснули, А меня не гнет ко сну. Дай-ка лучше в карауле На крылечке прикорну. Взял шинель, да, по присловью, Смастерил себе постель, Что под низ, и в изголовье, И наверх,- и все — шинель. Эх, суконная, казенная, Военная шинель,— У костра в лесу прожженная, Отменная шинель. Знаменитая, пробитая В бою огнем врага Да своей рукой зашитая,- Кому не дорога! Упадешь ли, как подкошенный, Пораненный наш брат, На шинели той поношенной Снесут тебя в санбат. А убьют — так тело мертвое Твое с другими в ряд Той шинелкою потертою Укроют — спи, солдат! Спи, солдат, при жизни краткой Ни в дороге, ни в дому Не пришлось поспать порядком Ни с женой, ни одному... На крыльцо хозяин вышел, Той мне ночи не забыть. — Ты чего? — А я дровишек Для хозяйки нарубить. Вот не спится человеку, Словно дома — на войне. Зашагал на дровосеку, Рубит хворост при луне. Тюк да тюк. До света рубит. Коротка солдату ночь. Знать, жену жалеет, любит, Да не знает, чем помочь. Рубит, рубит. На рассвете Покидает дом боец. А под свет проснулись дети, Поглядят — пришел отец, Поглядят — бойцы чужие, Ружья разные, ремни. И ребята, как большие, Словно поняли они. И заплакали ребята. И подумать было тут: Может, нынче в эту хату Немцы с ружьями войдут... И доныне плач тот детский В ранний час лихого дня С той немецкой, с той зарецкой Стороны зовет меня. Я б мечтал не ради славы Перед утром боевым, Я б желал на берег правый, Бой пройдя, вступить живым. И скажу я без утайки, Приведись мне там идти, Я хотел бы к той хозяйке Постучаться по пути. Попросить воды напиться — Не затем, чтоб сесть за стол, А затем, чтоб поклониться Доброй женщине простой. Про хозяина ли спросит,- «Полагаю — жив, здоров». Взять топор, шинелку сбросить, Нарубить хозяйке дров. Потому — хозяин-барин Ничего нам не сказал? Может, нынче землю парит, За которую стоял... Впрочем, что там думать, братцы. Надо немца бить спешить. Вот и все, что Теркин вкратце Вам имеет доложить. [B]4. Переправа[/B] Переправа, переправа! Берег левый, берег правый, Снег шершавый, кромка льда... Кому память, кому слава, Кому темная вода,- Ни приметы, ни следа. Ночью, первым из колонны, Обломав у края лед, Погрузился на понтоны Первый взвод. Погрузился, оттолкнулся И пошел. Второй за ним. Приготовился, пригнулся Третий следом за вторым. Как плоты, пошли понтоны, Громыхнул один, другой Басовым, железным тоном, Точно крыша под ногой. И плывут бойцы куда-то, Притаив штыки в тени. И совсем свои ребята Сразу — будто не они, Сразу будто не похожи На своих, на тех ребят: Как-то все дружней и строже, Как-то все тебе дороже И родней, чем час назад. Поглядеть — и впрямь — ребята! Как, по правде, желторот, Холостой ли он, женатый, Этот стриженый народ. Но уже идут ребята, На войне живут бойцы, Как когда-нибудь в двадцатом Их товарищи — отцы. Тем путем идут суровым, Что и двести лет назад Проходил с ружьем кремневым Русский труженик-солдат. Мимо их висков вихрастых, Возле их мальчишьих глаз Смерть в бою свистела часто И минет ли в этот раз? Налегли, гребут, потея, Управляются с шестом. А вода ревет правее — Под подорванным мостом. Вот уже на середине Их относит и кружит... А вода ревет в теснине, Жухлый лед в куски крошит, Меж погнутых балок фермы Бьется в пене и в пыли... А уж первый взвод, наверно, Достает шестом земли. Позади шумит протока, И кругом — чужая ночь. И уже он так далеко, Что ни крикнуть, ни помочь. И чернеет там зубчатый, За холодною чертой, Неподступный, непочатый Лес над черною водой. Переправа, переправа! Берег правый, как стена... Этой ночи след кровавый В море вынесла волна. Было так: из тьмы глубокой, Огненный взметнув клинок, Луч прожектора протоку Пересек наискосок. И столбом поставил воду Вдруг снаряд. Понтоны — в ряд. Густо было там народу — Наших стриженых ребят... И увиделось впервые, Не забудется оно: Люди теплые, живые Шли на дно, на дно, на дно... Под огнем неразбериха — Где свои, где кто, где связь? Только вскоре стало тихо,— Переправа сорвалась. И покамест неизвестно, Кто там робкий, кто герой, Кто там парень расчудесный, А наверно, был такой. Переправа, переправа... Темень, холод. Ночь как год. Но вцепился в берег правый, Там остался первый взвод. И о нем молчат ребята В боевом родном кругу, Словно чем-то виноваты, Кто на левом берегу. Не видать конца ночлегу. За ночь грудою взялась Пополам со льдом и снегом Перемешанная грязь. И усталая с похода, Что б там ни было,- жива, Дремлет, скорчившись, пехота, Сунув руки в рукава. Дремлет, скорчившись, пехота, И в лесу, в ночи глухой Сапогами пахнет, потом, Мерзлой хвоей и махрой. Чутко дышит берег этот Вместе с теми, что на том Под обрывом ждут рассвета, Греют землю животом,- Ждут рассвета, ждут подмоги, Духом падать не хотят. Ночь проходит, нет дороги Ни вперед и ни назад... А быть может, там с полночи Порошит снежок им в очи, И уже давно Он не тает в их глазницах И пыльцой лежит на лицах — Мертвым все равно. Стужи, холода не слышат, Смерть за смертью не страшна, Хоть еще паек им пишет Первой роты старшина. Старшина паек им пишет, А по почте полевой Не быстрей идут, не тише Письма старые домой, Что еще ребята сами На привале при огне Где-нибудь в лесу писали Друг у друга на спине... Из Рязани, из Казани, Из Сибири, из Москвы — Спят бойцы. Свое сказали И уже навек правы. И тверда, как камень, груда, Где застыли их следы... Может — так, а может — чудо? Хоть бы знак какой оттуда, И беда б за полбеды. Долги ночи, жестки зори В ноябре — к зиме седой. Два бойца сидят в дозоре Над холодною водой. То ли снится, то ли мнится, Показалось что невесть, То ли иней на ресницах, То ли вправду что-то есть? Видят — маленькая точка Показалась вдалеке: То ли чурка, то ли бочка Проплывает по реке? — Нет, не чурка и не бочка — Просто глазу маята. — Не пловец ли одиночка? — Шутишь, брат. Вода не та! Да, вода... Помыслить страшно. Даже рыбам холодна. — Не из наших ли вчерашних Поднялся какой со дна?.. Оба разом присмирели. И сказал один боец: — Нет, он выплыл бы в шинели, С полной выкладкой, мертвец. Оба здорово продрогли, Как бы ни было,- впервой. Подошел сержант с биноклем. Присмотрелся: нет, живой. — Нет, живой. Без гимнастерки. — А не фриц? Не к нам ли в тыл? — Нет. А может, это Теркин?— Кто-то робко пошутил. — Стой, ребята, не соваться, Толку нет спускать понтон. — Разрешите попытаться? — Что пытаться! — Братцы,- он! И, у заберегов корку Ледяную обломав, Он как он, Василий Теркин, Встал живой,— добрался вплавь. Гладкий, голый, как из бани, Встал, шатаясь тяжело. Ни зубами, ни губами Не работает — свело. Подхватили, обвязали, Дали валенки с ноги. Пригрозили, приказали — Можешь, нет ли, а беги. Под горой, в штабной избушке, Парня тотчас на кровать Положили для просушки, Стали спиртом растирать. Растирали, растирали... Вдруг он молвит, как во сне: — Доктор, доктор, а нельзя ли Изнутри погреться мне, Чтоб не все на кожу тратить? Дали стопку — начал жить, Приподнялся на кровати: — Разрешите доложить. Взвод на правом берегу Жив-здоров назло врагу! Лейтенант всего лишь просит Огоньку туда подбросить. А уж следом за огнем Встанем, ноги разомнем. Что там есть, перекалечим, Переправу обеспечим... Доложил по форме, словно Тотчас плыть ему назад. — Молодец! — сказал полковник.— Молодец! Спасибо, брат. И с улыбкою неробкой Говорит тогда боец: — А еще нельзя ли стопку, Потому как молодец? Посмотрел полковник строго, Покосился на бойца. — Молодец, а будет много — Сразу две. — Так два ж конца... Переправа, переправа! Пушки бьют в кромешной мгле. Бой идет святой и правый. Смертный бой не ради славы, Ради жизни на земле. [B]5. О войне[/B] — Разрешите доложить Коротко и просто: Я большой охотник жить Лет до девяноста. А война — про все забудь И пенять не вправе. Собирался в дальний путь, Дан приказ: «Отставить!» Грянул год, пришел черед, Нынче мы в ответе За Россию, за народ И за все на свете. От Ивана до Фомы, Мертвые ль, живые, Все мы вместе — это мы, Тот народ, Россия. И поскольку это мы, То скажу вам, братцы, Нам из этой кутерьмы Некуда податься. Тут не скажешь: я — не я, Ничего не знаю, Не докажешь, что твоя Нынче хата с краю. Не велик тебе расчет Думать в одиночку. Бомба — дура. Попадет Сдуру прямо в точку. На войне себя забудь, Помни честь, однако, Рвись до дела — грудь на грудь, Драка — значит, драка. И признать не премину, Дам свою оценку. Тут не то, что в старину,— Стенкою на стенку. Тут не то, что на кулак: Поглядим, чей дюже,- Я сказал бы даже так: Тут гораздо хуже... Ну, да что о том судить,- Ясно все до точки. Надо, братцы, немца бить, Не давать отсрочки. Раз война — про все забудь И пенять не вправе, Собирался в долгий путь, Дан приказ: «Отставить!» Сколько жил — на том конец, От хлопот свободен. И тогда ты — тот боец, Что для боя годен. И пойдешь в огонь любой, Выполнишь задачу. И глядишь — еще живой Будешь сам в придачу. А застигнет смертный час, Значит, номер вышел. В рифму что-нибудь про нас После нас напишут. Пусть приврут хоть во сто крат, Мы к тому готовы, Лишь бы дети, говорят, Были бы здоровы... [B]6. Теркин ранен[/B] На могилы, рвы, канавы, На клубки колючки ржавой, На поля, холмы — дырявой, Изувеченной земли, На болотный лес корявый, На кусты — снега легли. И густой поземкой белой Ветер поле заволок. Вьюга в трубах обгорелых Загудела у дорог. И в снегах непроходимых Эти мирные края В эту памятную зиму Орудийным пахли дымом, Не людским дымком жилья. И в лесах, на мерзлой груде По землянкам без огней, Возле танков и орудий И простуженных коней На войне встречали люди Долгий счет ночей и дней. И лихой, нещадной стужи Не бранили, как ни зла: Лишь бы немцу было хуже, О себе ли речь там шла! И желал наш добрый парень: Пусть померзнет немец-барин, Немец-барин не привык, Русский стерпит — он мужик. Шумным хлопом рукавичным, Топотней по целине Спозаранку день обычный Начинался на войне. Чуть вился дымок несмелый, Оживал костер с трудом, В закоптелый бак гремела Из ведра вода со льдом. Утомленные ночлегом, Шли бойцы из всех берлог Греться бегом, мыться снегом, Снегом жестким, как песок. А потом — гуськом по стежке, Соблюдая свой черед, Котелки забрав и ложки, К кухням шел за взводом взвод. Суп досыта, чай до пота,— Жизнь как жизнь. И опять война — работа: — Становись! _ Вслед за ротой на опушку Теркин движется с катушкой, Разворачивает снасть,- Приказали делать связь. Рота головы пригнула. Снег чернеет от огня. Теркин крутит: — Тула, Тула! Тула, слышишь ты меня? Подмигнув бойцам украдкой: Мол, у нас да не пойдет,- Дунул в трубку для порядку, Командиру подает. Командиру все в привычку,- Голос в горсточку, как спичку Трубку книзу, лег бочком, Чтоб поземкой не задуло. Все в порядке. — Тула, Тула, Помогите огоньком... Не расскажешь, не опишешь, Что за жизнь, когда в бою За чужим огнем расслышишь Артиллерию свою. Воздух круто завивая, С недалекой огневой Ахнет, ахнет полковая, Запоет над головой. А с позиций отдаленных, Сразу будто бы не в лад, Ухнет вдруг дивизионной Доброй матушки снаряд. И пойдет, пойдет на славу, Как из горна, жаром дуть, С воем, с визгом шепелявым Расчищать пехоте путь, Бить, ломать и жечь в окружку. Деревушка?- Деревушку. Дом — так дом. Блиндаж — блиндаж. Врешь, не высидишь — отдашь! А еще остался кто там, Запорошенный песком? Погоди, встает пехота, Дай достать тебя штыком. Вслед за ротою стрелковой Теркин дальше тянет провод. Взвод — за валом огневым, Теркин с ходу — вслед за взводом, Топит провод, точно в воду, Жив-здоров и невредим. Вдруг из кустиков корявых, Взрытых, вспаханных кругом,- Чох!- снаряд за вспышкой ржавой. Теркин тотчас в снег — ничком. Вдался вглубь, лежит — не дышит, Сам не знает: жив, убит? Всей спиной, всей кожей слышит, Как снаряд в снегу шипит... Хвост овечий — сердце бьется. Расстается с телом дух. «Что ж он, черт, лежит — не рвется, Ждать мне больше недосуг». Приподнялся — глянул косо. Он почти у самых ног — Гладкий, круглый, тупоносый, И над ним — сырой дымок. Сколько б душ рванул на выброс Вот такой дурак слепой Неизвестного калибра — С поросенка на убой. Оглянулся воровато, Подивился — смех и грех: Все кругом лежат ребята, Закопавшись носом в снег. Теркин встал, такой ли ухарь, Отряхнулся, принял вид: — Хватит, хлопцы, землю нюхать, Не годится,- говорит. Сам стоит с воронкой рядом И у хлопцев на виду, Обратясь к тому снаряду, Справил малую нужду... Видит Теркин погребушку - Не оттуда ль пушка бьет? Передал бойцам катушку: — Вы — вперед. А я — в обход. С ходу двинул в дверь гранатой. Спрыгнул вниз, пропал в дыму. — Офицеры и солдаты, Выходи по одному!.. Тишина. Полоска света. Что там дальше — поглядим. Никого, похоже, нету. Никого. И я один. Гул разрывов, словно в бочке, Отдается в глубине. Дело дрянь: другие точки Бьют по занятой. По мне. Бьют неплохо, спору нету. Добрым словом помяни Хоть за то, что погреб этот Прочно сделали они. Прочно сделали, надежно — Тут не то что воевать, Тут, ребята, чай пить можно, Стенгазету выпускать. Осмотрелся, точно в хате: Печка теплая в углу, Вдоль стены идут полати, Банки, склянки на полу. Непривычный, непохожий Дух обжитого жилья: Табаку, одежи, кожи И солдатского белья. Снова сунутся? Ну что же, В обороне нынче — я... На прицеле вход и выход, Две гранаты под рукой. Смолк огонь. И стало тихо. И идут — один, другой... Теркин, стой. Дыши ровнее. Теркин, ближе подпусти. Теркин, целься. Бей вернее, Теркин. Сердце, не части. Рассказать бы вам, ребята, Хоть не верь глазам своим, Как немецкого солдата В двух шагах видал живым. Подходил он в чем-то белом, Наклонившись от огня, И как будто дело делал: Шел ко мне — убить меня. В этот ровик, точно с печки, Стал спускаться на заду... Теркин, друг, не дай осечки. Пропадешь,- имей в виду. За секунду до разрыва, Знать, хотел подать пример: Прямо в ровик спрыгнул живо В полушубке офицер. И поднялся незадетый, Цельный. Ждем за косяком. Офицер — из пистолета, Теркин — в мягкое — штыком. Сам присел, присел тихонько. Повело его легонько. Тронул правое плечо. Ранен. Мокро. Горячо. И рукой коснулся пола: Кровь,— чужая иль своя? Тут как даст вблизи тяжелый, Аж подвинулась земля! Вслед за ним другой ударил, И темнее стало вдруг. «Это — наши,— понял парень,— Наши бьют,- теперь каюк». Оглушенный тяжким гулом, Теркин никнет головой. Тула, Тула, что ж ты, Тула, Тут же свой боец живой. Он сидит за стенкой дзота, Кровь течет, рукав набряк. Тула, Тула, неохота Помирать ему вот так. На полу в холодной яме Неохота нипочем Гибнуть с мокрыми ногами, Со своим больным плечом. Жалко жизни той, приманки, Малость хочется пожить, Хоть погреться на лежанке, Хоть портянки просушить... Теркин сник. Тоска согнула. Тула, Тула... Что ж ты, Тула? Тула, Тула. Это ж я... Тула... Родина моя!.. _ А тем часом издалека, Глухо, как из-под земли, Ровный, дружный, тяжкий рокот Надвигался, рос. С востока Танки шли. Низкогрудый, плоскодонный, Отягченный сам собой, С пушкой, в душу наведенной, Страшен танк, идущий в бой. А за грохотом и громом, За броней стальной сидят, По местам сидят, как дома, Трое-четверо знакомых Наших стриженых ребят. И пускай в бою впервые, Но ребята — свет пройди. Ловят в щели смотровые Кромку поля впереди. Видят — вздыбился разбитый, Развороченный накат. Крепко бито. Цель накрыта. Ну, а вдруг как там сидят! Может быть, притих до срока У орудия расчет? Развернись машина боком — Бронебойным припечет. Или немец с автоматом, Лезть наружу не дурак, Там следит за нашим братом, Выжидает. Как не так. Двое вслед за командиром Вниз — с гранатой — вдоль стены. Тишина.— Углы темны... — Хлопцы, занята квартира,— Слышат вдруг из глубины. Не обман, не вражьи шутки, Голос вправдашний, родной: — Пособите. Вот уж сутки Точка данная за мной... В темноте, в углу каморки, На полу боец в крови. Кто такой? Но смолкнул Теркин, Как там хочешь, так зови. Он лежит с лицом землистым, Не моргнет, хоть глаз коли. В самый срок его танкисты Подобрали, повезли. Шла машина в снежной дымке, Ехал Теркин без дорог. И держал его в обнимку Хлопец — башенный стрелок. Укрывал своей одежей, Грел дыханьем. Не беда, Что в глаза его, быть может, Не увидит никогда... Свет пройди,- нигде не сыщешь, Не случалось видеть мне Дружбы той святей и чище, Что бывает на войне. [B]7. О награде[/B] — Нет, ребята, я не гордый. Не загадывая вдаль, Так скажу: зачем мне орден? Я согласен на медаль. На медаль. И то не к спеху. Вот закончили б войну, Вот бы в отпуск я приехал На родную сторону. Буду ль жив еще?- Едва ли. Тут воюй, а не гадай. Но скажу насчет медали: Мне ее тогда подай. Обеспечь, раз я достоин. И понять вы все должны: Дело самое простое — Человек пришел с войны. Вот пришел я с полустанка В свой родимый сельсовет. Я пришел, а тут гулянка. Нет гулянки? Ладно, нет. Я в другой колхоз и в третий — Вся округа на виду. Где-нибудь я в сельсовете На гулянку попаду. И, явившись на вечерку, Хоть не гордый человек, Я б не стал курить махорку, А достал бы я «Казбек». И сидел бы я, ребята, Там как раз, друзья мои, Где мальцом под лавку прятал Ноги босые свои. И дымил бы папиросой, Угощал бы всех вокруг. И на всякие вопросы Отвечал бы я не вдруг. — Как, мол, что?— Бывало всяко. — Трудно все же?— Как когда. — Много раз ходил в атаку? — Да, случалось иногда. И девчонки на вечерке Позабыли б всех ребят, Только слушали б девчонки, Как ремни на мне скрипят. И шутил бы я со всеми, И была б меж них одна... И медаль на это время Мне, друзья, вот так нужна! Ждет девчонка, хоть не мучай, Слова, взгляда твоего... — Но, позволь, на этот случай Орден тоже ничего? Вот сидишь ты на вечерке, И девчонка — самый цвет. — Нет,— сказал Василий Теркин И вздохнул. И снова: — Нет. Нет, ребята. Что там орден. Не загадывая вдаль, Я ж сказал, что я не гордый, Я согласен на медаль. _ Теркин, Теркин, добрый малый, Что тут смех, а что печаль. Загадал ты, друг, немало, Загадал далеко вдаль. Были листья, стали почки, Почки стали вновь листвой. А не носит писем почта В край родной смоленский твой. Где девчонки, где вечерки? Где родимый сельсовет? Знаешь сам, Василий Теркин, Что туда дороги нет. Нет дороги, нету права Побывать в родном селе. Страшный бой идет, кровавый, Смертный бой не ради славы, Ради жизни на земле. [B]8. Гармонь[/B] По дороге прифронтовой, Запоясан, как в строю, Шел боец в шинели новой, Догонял свой полк стрелковый, Роту первую свою. Шел легко и даже браво По причине по такой, Что махал своею правой, Как и левою рукой. Отлежался. Да к тому же Щелкал по лесу мороз, Защемлял в пути все туже, Подгонял, под мышки нес. Вдруг — сигнал за поворотом, Дверцу выбросил шофер, Тормозит: — Садись, пехота, Щеки снегом бы натер. Далеко ль? — На фронт обратно, Руку вылечил. — Понятно. Не герой? — Покамест нет. — Доставай тогда кисет. Курят, едут. Гроб — дорога. Меж сугробами — туннель. Чуть ли что, свернешь немного, Как свернул — снимай шинель. — Хорошо — как есть лопата. — Хорошо, а то беда. — Хорошо — свои ребята. — Хорошо, да как когда. Грузовик гремит трехтонный, Вдруг колонна впереди. Будь ты пеший или конный, А с машиной — стой и жди. С толком пользуйся стоянкой. Разговор — не разговор. Наклонился над баранкой,— Смолк шофер, Заснул шофер. Сколько суток полусонных, Сколько верст в пурге слепой На дорогах занесенных Он оставил за собой... От глухой лесной опушки До невидимой реки — Встали танки, кухни, пушки, Тягачи, грузовики, Легковые — криво, косо. В ряд, не в ряд, вперед-назад, Гусеницы и колеса На снегу еще визжат. На просторе ветер резок, Зол мороз вблизи железа, Дует в душу, входит в грудь — Не дотронься как-нибудь. — Вот беда: во всей колонне Завалящей нет гармони, А мороз — ни стать, ни сесть... Снял перчатки, трет ладони, Слышит вдруг: — Гармонь-то есть. Уминая снег зернистый, Впеременку — пляс не пляс — Возле танка два танкиста Греют ноги про запас. — У кого гармонь, ребята? — Да она-то здесь, браток... — Оглянулся виновато На водителя стрелок. — Так сыграть бы на дорожку? — Да сыграть — оно не вред. — В чем же дело? Чья гармошка? — Чья была, того, брат, нет... И сказал уже водитель Вместо друга своего: — Командир наш был любитель... Схоронили мы его. — Так... — С неловкою улыбкой Поглядел боец вокруг, Словно он кого ошибкой, Нехотя обидел вдруг. Поясняет осторожно, Чтоб на том покончить речь: — Я считал, сыграть-то можно, Думал, что ж ее беречь. А стрелок: — Вот в этой башне Он сидел в бою вчерашнем... Трое — были мы друзья. — Да нельзя так уж нельзя. Я ведь сам понять умею, Я вторую, брат, войну... И ранение имею, И контузию одну. И опять же — посудите — Может, завтра — с места в бой... — Знаешь что,— сказал водитель, Ну, сыграй ты, шут с тобой. Только взял боец трехрядку, Сразу видно — гармонист. Для началу, для порядку Кинул пальцы сверху вниз. Позабытый деревенский Вдруг завел, глаза закрыв, Стороны родной смоленской Грустный памятный мотив, И от той гармошки старой, Что осталась сиротой, Как-то вдруг теплее стало На дороге фронтовой. От машин заиндевелых Шел народ, как на огонь. И кому какое дело, Кто играет, чья гармонь. Только двое тех танкистов, Тот водитель и стрелок, Все глядят на гармониста — Словно что-то невдомек. Что-то чудится ребятам, В снежной крутится пыли. Будто виделись когда-то, Словно где-то подвезли... И, сменивши пальцы быстро, Он, как будто на заказ, Здесь повел о трех танкистах, Трех товарищах рассказ. Не про них ли слово в слово, Не о том ли песня вся. И потупились сурово В шлемах кожаных друзья. А боец зовет куда-то, Далеко, легко ведет. — Ах, какой вы все, ребята, Молодой еще народ. Я не то еще сказал бы,— Про себя поберегу. Я не так еще сыграл бы,— Жаль, что лучше не могу. Я забылся на минутку, Заигрался на ходу, И давайте я на шутку Это все переведу. Обогреться, потолкаться К гармонисту все идут. Обступают. — Стойте, братцы, Дайте на руки подуть. — Отморозил парень пальцы,— Надо помощь скорую. — Знаешь, брось ты эти вальсы, Дай-ка ту, которую... И опять долой перчатку, Оглянулся молодцом И как будто ту трехрядку Повернул другим концом. И забыто — не забыто, Да не время вспоминать, Где и кто лежит убитый И кому еще лежать. И кому траву живому На земле топтать потом, До жены прийти, до дому,— Где жена и где тот дом? Плясуны на пару пара С места кинулися вдруг. Задышал морозным паром, Разогрелся тесный круг. — Веселей кружитесь, дамы! На носки не наступать! И бежит шофер тот самый, Опасаясь опоздать. Чей кормилец, чей поилец, Где пришелся ко двору? Крикнул так, что расступились: — Дайте мне, а то помру!.. И пошел, пошел работать, Наступая и грозя, Да как выдумает что-то, Что и высказать нельзя. Словно в праздник на вечерке Половицы гнет в избе, Прибаутки, поговорки Сыплет под ноги себе. Подает за штукой штуку: — Эх, жаль, что нету стуку, Эх, друг, Кабы стук, Кабы вдруг — Мощеный круг! Кабы валенки отбросить, Подковаться на каблук, Припечатать так, чтоб сразу Каблуку тому — каюк! А гармонь зовет куда-то, Далеко, легко ведет... Нет, какой вы все, ребята, Удивительный народ. Хоть бы что ребятам этим, С места — в воду и в огонь. Все, что может быть на свете, Хоть бы что — гудит гармонь. Выговаривает чисто, До души доносит звук. И сказали два танкиста Гармонисту: — Знаешь, друг... Не знакомы ль мы с тобою? Не тебя ли это, брат, Что-то помнится, из боя Доставляли мы в санбат? Вся в крови была одежа, И просил ты пить да пить... Приглушил гармонь: — Ну что же, Очень даже может быть. — Нам теперь стоять в ремонте. У тебя маршрут иной. — Это точно... — А гармонь-то, Знаешь что,— бери с собой. Забирай, играй в охоту, В этом деле ты мастак, Весели свою пехоту. — Что вы, хлопцы, как же так?.. — Ничего,— сказал водитель,— Так и будет. Ничего. Командир наш был любитель, Это — память про него... И с опушки отдаленной Из-за тысячи колес Из конца в конец колонны: — По машинам! — донеслось. И опять увалы, взгорки, Снег да елки с двух сторон... Едет дальше Вася Теркин,— Это был, конечно, он. [B]9. Два солдата[/B] В поле вьюга-завируха, В трех верстах гудит война. На печи в избе старуха, Дед-хозяин у окна. Рвутся мины. Звук знакомый Отзывается в спине. Это значит — Теркин дома, Теркин снова на войне. А старик как будто ухом По привычке не ведет. — Перелет! Лежи, старуха.— Или скажет: — Недолет... На печи, забившись в угол, Та следит исподтишка С уважительным испугом За повадкой старика, С кем жила — не уважала, С кем бранилась на печи, От кого вдали держала По хозяйству все ключи. А старик, одевшись в шубу И в очках подсев к столу, Как от клюквы, кривит губы — Точит старую пилу. — Вот не режет, точишь, точишь, Не берет, ну что ты хочешь!..— Теркин встал: — А может, дед, У нее развода нет? Сам пилу берет: — А ну-ка... — И в руках его пила, Точно поднятая щука, Острой спинкой повела. Повела, повисла кротко. Теркин щурится: — Ну, вот. Поищи-ка, дед, разводку, Мы ей сделаем развод. Посмотреть — и то отрадно: Завалящая пила Так-то ладно, так-то складно У него в руках прошла. Обернулась — и готово. — На-ко, дед, бери, смотри. Будет резать лучше новой, Зря инструмент не кори. И хозяин виновато У бойца берет пилу. — Вот что значит мы, солдаты, Ставит бережно в углу. А старуха: — Слаб глазами. Стар годами мой солдат. Поглядел бы, что с часами, С той войны еще стоят... Снял часы, глядит: машина, Точно мельница, в пыли. Паутинами пружины Пауки обволокли. Их повесил в хате новой Дед-солдат давным-давно: На стене простой сосновой Так и светится пятно. Осмотрев часы детально,— Все ж часы, а не пила,— Мастер тихо и печально Посвистел: — Плохи дела... Но куда-то шильцем сунул, Что-то высмотрел в пыли, Внутрь куда-то дунул, плюнул, Что ты думаешь,— пошли! Крутит стрелку, ставит пятый, Час — другой, вперед — назад. — Вот что значит мы, солдаты.— Прослезился дед-солдат. Дед растроган, а старуха, Отслонив ладонью ухо, С печки слушает: — Идут! — Ну и парень, ну и шут... Удивляется. А парень Услужить еще не прочь. — Может, сало надо жарить? Так опять могу помочь. Тут старуха застонала: — Сало, сало! Где там сало... Теркин: — Бабка, сало здесь. Не был немец — значит, есть! И добавил, выжидая, Глядя под ноги себе: — Хочешь, бабка, угадаю, Где лежит оно в избе? Бабка охнула тревожно. Завозилась на печи. — Бог с тобою, разве можно... Помолчи уж, помолчи. А хозяин плутовато Гостя под локоть тишком: — Вот что значит мы, солдаты, А ведь сало под замком. Ключ старуха долго шарит, Лезет с печки, сало жарит И, страдая до конца, Разбивает два яйца. Эх, яичница! Закуски Нет полезней и прочней. Полагается по-русски Выпить чарку перед ней. — Ну, хозяин, понемножку, По одной, как на войне. Это доктор на дорожку Для здоровья выдал мне. Отвинтил у фляги крышку: — Пей, отец, не будет лишку. Поперхнулся дед-солдат. Подтянулся: — Виноват!.. Крошку хлебушка понюхал. Пожевал — и сразу сыт. А боец, тряхнув над ухом Тою флягой, говорит: — Рассуждая так ли, сяк ли, Все равно такою каплей Не согреть бойца в бою. Будьте живы! — Пейте. — Пью... И сидят они по-братски За столом, плечо в плечо. Разговор ведут солдатский, Дружно спорят, горячо. Дед кипит: — Позволь, товарищ. Что ты валенки мне хвалишь? Разреши-ка доложить. Хороши? А где сушить? Не просушишь их в землянке, Нет, ты дай-ка мне сапог, Да суконные портянки Дай ты мне — тогда я бог! Снова где-то на задворках Мерзлый грунт боднул снаряд. Как ни в чем — Василий Теркин, Как ни в чем — старик солдат. — Эти штуки в жизни нашей,— Дед расхвастался,— пустяк! Нам осколки даже в каше Попадались. Точно так. Попадет, откинешь ложкой, А в тебя — так и мертвец. — Но не знали вы бомбежки, Я скажу тебе, отец. — Это верно, тут наука, Тут напротив не попрешь. А скажи, простая штука Есть у вас? — Какая? — Вошь. И, макая в сало коркой, Продолжая ровно есть, Улыбнулся вроде Теркин И сказал: — Частично есть... — Значит, есть? Тогда ты — воин, Рассуждать со мной достоин. Ты — солдат, хотя и млад. А солдат солдату — брат. И скажи мне откровенно, Да не в шутку, а всерьез. С точки зрения военной Отвечай на мой вопрос. Отвечай: побьем мы немца Или, может, не побьем? — Погоди, отец, наемся, Закушу, скажу потом. Ел он много, но не жадно, Отдавал закуске честь, Так-то ладно, так-то складно, Поглядишь — захочешь есть. Всю зачистил сковородку, Встал, как будто вдруг подрос, И платочек к подбородку, Ровно сложенный, поднес. Отряхнул опрятно руки И, как долг велит в дому, Поклонился и старухе И солдату самому. Молча в путь запоясался, Осмотрелся — все ли тут? Честь по чести распрощался, На часы взглянул: идут! Все припомнил, все проверил, Подогнал и под конец Он вздохнул у самой двери И сказал: — Побьем, отец... В поле вьюга-завируха, В трех верстах гремит война. На печи в избе — старуха. Дед-хозяин у окна. В глубине родной России, Против ветра, грудь вперед, По снегам идет Василий Теркин. Немца бить идет. [B]10. О потере[/B] Потерял боец кисет, Заискался,— нет и нет. Говорит боец: — Досадно. Столько вдруг свалилось бед: Потерял семью. Ну, ладно. Нет, так на тебе — кисет! Запропастился куда-то, Хвать-похвать, пропал и след. Потерял и двор и хату. Хорошо. И вот — кисет. Кабы годы молодые, А не целых сорок лет... Потерял края родные, Все на свете и кисет. Посмотрел с тоской вокруг: — Без кисета, как без рук. В неприютном школьном доме Мужики, не детвора. Не за партой — на соломе, Перетертой, как костра. Спят бойцы, кому досуг. Бородач горюет вслух: — Без кисета у махорки Вкус не тот уже. Слаба! Вот судьба, товарищ Теркин.— Теркин: — Что там за судьба! Так случиться может с каждым, Возразил бородачу,— Не такой со мной однажды Случай был. И то молчу, И молчит, сопит сурово. Кое-где привстал народ. Из мешка из вещевого Теркин шапку достает. Просто шапку меховую, Той подругу боевую, Что сидит на голове. Есть одна. Откуда две? — Привезли меня на танке,— Начал Теркин,— сдали с рук. Только нет моей ушанки, Непорядок чую вдруг. И не то чтоб очень зябкий,— Просто гордость у меня. Потому, боец без шапки — Не боец. Как без ремня. А девчонка перевязку Нежно делает, с опаской, И, видать, сама она В этом деле зелена. — Шапку, шапку мне, иначе Не поеду!— Вот дела. Так кричу, почти что плачу, Рана трудная была. А она, девчонка эта, Словно «баюшки-баю»: — Шапки вашей,— молвит,— нету, Я вам шапку дам свою. Наклонилась и надела. — Не волнуйтесь,— говорит И своей ручонкой белой Обкололась: был небрит. Сколько в жизни всяких шапок Я носил уже — не счесть, Но у этой даже запах Не такой какой-то есть... — Ишь ты, выдумал примету. — Слышал звон издалека. — А зачем ты шапку эту Сохраняешь? — Дорога. Дорога бойцу, как память. А еще сказать могу По секрету, между нами,— Шапку с целью берегу. И в один прекрасный вечер Вдруг случится разговор: «Разрешите вам при встрече Головной вручить убор..».; Сам привстал Василий с места И под смех бойцов густой, Как на сцене, с важным жестом Обратился будто к той, Что пять слов ему сказала, Что таких ребят, как он, За войну перевязала, Может, целый батальон. — Ишь, какие знает речи, Из каких политбесед: «Разрешите вам при встрече..».; Вон тут что. А ты — кисет. — Что ж, понятно, холостому Много лучше на войне: Нет тоски такой по дому, По детишкам, по жене. — Холостому? Это точно. Это ты как угадал. Но поверь, что я нарочно Не женился. Я, брат, знал! — Что ты знал! Кому другому Знать бы лучше наперед, Что уйдет солдат из дому, А война домой придет. Что пройдет она потопом По лицу земли живой И заставит рыть окопы Перед самою Москвой. Что ты знал!.. — А ты постой-ка, Не гляди, что с виду мал, Я не столько, Не полстолько,— Четверть столько!— Только знал. — Ничего, что я в колхозе, Не в столице курс прошел. Жаль, гармонь моя в обозе, Я бы лекцию прочел. Разреши одно отметить, Мой товарищ и сосед: Сколько лет живем на свете? Двадцать пять! А ты — кисет. Бородач под смех и гомон Роет вновь труху-солому, Перещупал все вокруг: — Без кисета, как без рук... — Без кисета, несомненно, Ты боец уже не тот. Раз кисет — предмет военный, На-ко мой, не подойдет? Принимай, я — добрый парень. Мне не жаль. Не пропаду. Мне еще пять штук подарят В наступающем году. Тот берет кисет потертый. Как дитя, обновке рад... И тогда Василий Теркин Словно вспомнил: — Слушай, брат. Потерять семью не стыдно — Не твоя была вина. Потерять башку — обидно, Только что ж, на то война. Потерять кисет с махоркой, Если некому пошить,— Я не спорю,— тоже горько, Тяжело, но можно жить, Пережить беду-проруху, В кулаке держать табак, Но Россию, мать-старуху, Нам терять нельзя никак. Наши деды, наши дети, Наши внуки не велят. Сколько лет живем на свете? Тыщу?.. Больше! То-то, брат! Сколько жить еще на свете,— Год, иль два, иль тыщи лет,— Мы с тобой за все в ответе. То-то, брат! А ты — кисет... [B]11. Поединок[/B] Немец был силен и ловок, Ладно скроен, крепко сшит, Он стоял, как на подковах, Не пугай — не побежит. Сытый, бритый, береженый, Дармовым добром кормленный, На войне, в чужой земле Отоспавшийся в тепле. Он ударил, не стращая, Бил, чтоб сбить наверняка. И была как кость большая В русской варежке рука... Не играл со смертью в прятки,— Взялся — бейся и молчи,— Теркин знал, что в этой схватке Он слабей: не те харчи. Есть войны закон не новый: В отступленье — ешь ты вдоволь, В обороне — так ли сяк, В наступленье — натощак. Немец стукнул так, что челюсть Будто вправо подалась. И тогда боец, не целясь, Хряснул немца промеж глаз. И еще на снег не сплюнул Первой крови злую соль, Немец снова в санки сунул С той же силой, в ту же боль. Так сошлись, сцепились близко, Что уже обоймы, диски, Автоматы — к черту, прочь! Только б нож и мог помочь. Бьются двое в клубах пара, Об ином уже не речь,— Ладит Теркин от удара Хоть бы зубы заберечь, Но покуда Теркин санки Сколько мог В бою берег, Двинул немец, точно штангой, Да не в санки, А под вздох. Охнул Теркин: плохо дело, Плохо, думает боец. Хорошо, что легок телом — Отлетел. А то б — конец... Устоял — и сам с испугу Теркин немцу дал леща, Так что собственную руку Чуть не вынес из плеча. Черт с ней! Рад, что не промазал, Хоть зубам не полон счет, Но и немец левым глазом Наблюденья не ведет. Драка — драка, не игрушка! Хоть огнем горит лицо, Но и немец красной юшкой Разукрашен, как яйцо. Вот он — в полвершке — противник. Носом к носу. Теснота. До чего же он противный — Дух у немца изо рта. Злобно Теркин сплюнул кровью. Ну и запах! Валит с ног. Ах ты, сволочь, для здоровья, Не иначе, жрешь чеснок! Ты куда спешил — к хозяйке? Матка, млеко? Матка, яйки? Оказать решил нам честь? Подавай! А кто ты есть, Кто ты есть, что к нашей бабке Заявился на порог, Не спросясь, не скинув шапки И не вытерши сапог? Со старухой сладить в силе? Подавай! Нет, кто ты есть, Что должны тебе в России Подавать мы пить и есть? Не калека ли убогий, Или добрый человек — Заблудился По дороге, Попросился На ночлег? Добрым людям люди рады. Нет, ты сам себе силен. Ты наводишь Свой порядок. Ты приходишь — Твой закон. Кто ж ты есть? Мне толку нету, Чей ты сын и чей отец. Человек по всем приметам,— Человек ты? Нет. Подлец! Двое топчутся по кругу, Словно пара на кругу, И глядят в глаза друг другу: Зверю — зверь и враг — врагу. Как на древнем поле боя, Грудь на грудь, что щит на щит,— Вместо тысяч бьются двое, Словно схватка все решит. А вблизи от деревушки, Где застал их свет дневной, Самолеты, танки, пушки У обоих за спиной. Но до боя нет им дела, И ни звука с тех сторон. В одиночку — грудью, телом Бьется Теркин, держит фронт. На печальном том задворке, У покинутых дворов Держит фронт Василий Теркин, В забытьи глотая кровь. Бьется насмерть парень бравый, Так что дым стоит сырой, Словно вся страна-держава Видит Теркина: — Герой! Что страна! Хотя бы рота Видеть издали могла, Какова его работа И какие тут дела. Только Теркин не в обиде. Не затем на смерть идешь, Чтобы кто-нибудь увидел. Хорошо б. А нет — ну что ж... Бьется насмерть парень бравый — Так, как бьются на войне. И уже рукою правой Он владеет не вполне. Кость гудит от раны старой, И ему, чтоб крепче бить, Чтобы слева класть удары, Хорошо б левшою быть. Бьется Теркин, В драке зоркий, Утирает кровь и пот. Изнемог, убился Теркин, Но и враг уже не тот. Далеко не та заправка, И побита морда вся, Словно яблоко-полявка, Что иначе есть нельзя. Кровь — сосульками. Однако В самый жар вступает драка. Немец горд. И Теркин горд. — Раз ты пес, так я — собака, Раз ты черт, Так сам я — черт! Ты не знал мою натуру, А натура — первый сорт. В клочья шкуру — Теркин чуру Не попросит. Вот где черт! Кто одной боится смерти — Кто плевал на сто смертей. Пусть ты черт. Да наши черти Всех чертей В сто раз чертей. Бей, не милуй. Зубы стисну. А убьешь, так и потом На тебе, как клещ, повисну, Мертвый буду на живом. Отоспись на мне, будь ласков, Да свали меня вперед. Ах, ты вон как! Драться каской? Ну не подлый ли народ! Хорошо же!— И тогда-то, Злость и боль забрав в кулак, Незаряженной гранатой Теркин немца — с левой — шмяк! Немец охнул и обмяк... Теркин ворот нараспашку, Теркин сел, глотает снег, Смотрит грустно, дышит тяжко,— Поработал человек. Хорошо, друзья, приятно, Сделав дело, ко двору — В батальон идти обратно Из разведки поутру. По земле ступать советской, Думать — мало ли о чем! Автомат нести немецкий, Между прочим, за плечом. Языка — добычу ночи,— Что идет, куда не хочет, На три шага впереди Подгонять: — Иди, иди... Видеть, знать, что каждый встречный- Поперечный — это свой. Не знаком, а рад сердечно, Что вернулся ты живой. Доложить про все по форме, Сдать трофеи не спеша. А потом тебя покормят,— Будет мерою душа. Старшина отпустит чарку, Строгий глаз в нее кося. А потом у печки жаркой Ляг, поспи. Война не вся. Фронт налево, фронт направо, И в февральской вьюжной мгле Страшный бой идет, кровавый, Смертный бой не ради славы, Ради жизни на земле. [B]12. От автора[/B] Сто страниц минуло в книжке, Впереди — не близкий путь. Стой-ка, брат. Без передышки Невозможно. Дай вздохнуть. Дай вздохнуть, возьми в догадку: Что теперь, что в старину — Трудно слушать по порядку Сказку длинную одну Все про то же — про войну. Про огонь, про снег, про танки, Про землянки да портянки, Про портянки да землянки, Про махорку и мороз... Вот уж нынче повелось: Рыбаку лишь о путине, Печнику дудят о глине, Леснику о древесине, Хлебопеку о квашне, Коновалу о коне, А бойцу ли, генералу — Не иначе — о войне. О войне — оно понятно, Что война. А суть в другом: Дай с войны прийти обратно При победе над врагом. Учинив за все расплату, Дай вернуться в дом родной Человеку. И тогда-то Сказки нет ему иной. И тогда ему так сладко Будет слушать по порядку И подробно обо всем, Что изведано горбом, Что исхожено ногами, Что испытано руками, Что повидано в глаза И о чем, друзья, покамест Все равно — всего нельзя... Мерзлый грунт долби, лопата, Танк — дави, греми — граната, Штык — работай, бомба — бей. На войне душе солдата Сказка мирная милей. Друг-читатель, я ли спорю, Что войны милее жизнь? Да война ревет, как море Грозно в дамбу упершись. Я одно скажу, что нам бы Поуправиться с войной. Отодвинуть эту дамбу За предел земли родной. А покуда край обширный Той земли родной — в плену, Я — любитель жизни мирной — На войне пою войну. Что ж еще? И все, пожалуй, Та же книга про бойца. Без начала, без конца, Без особого сюжета, Впрочем, правде не во вред. На войне сюжета нету. — Как так нету? — Так вот, нет. Есть закон — служить до срока, Служба — труд, солдат — не гость. Есть отбой — уснул глубоко, Есть подъем — вскочил, как гвоздь. Есть война — солдат воюет, Лют противник — сам лютует. Есть сигнал: вперед!..— Вперед. Есть приказ: умри!..— Умрет. На войне ни дня, ни часа Не живет он без приказа, И не может испокон Без приказа командира Ни сменить свою квартиру, Ни сменить портянки он. Ни жениться, ни влюбиться Он не может,— нету прав, Ни уехать за границу От любви, как бывший граф. Если в песнях и поется, Разве можно брать в расчет, Что герой мой у колодца, У каких-нибудь ворот, Буде случай подвернется, Чью-то долю ущипнет? А еще добавим к слову: Жив-здоров герой пока, Но отнюдь не заколдован От осколка-дурака, От любой дурацкой пули, Что, быть может, наугад, Как пришлось, летит вслепую, Подвернулся,— точка, брат. Ветер злой навстречу пышет, Жизнь, как веточку, колышет, Каждый день и час грозя. Кто доскажет, кто дослышит — Угадать вперед нельзя. И до той глухой разлуки, Что бывает на войне, Рассказать еще о друге Кое-что успеть бы мне. Тем же ладом, тем же рядом, Только стежкою иной. Пушки к бою едут задом,— Это сказано не мной. [B]13. «Кто стрелял?»[/B] Отдымился бой вчерашний, Высох пот, металл простыл. От окопов пахнет пашней, Летом мирным и простым. В полверсте, в кустах — противник, Тут шагам и пядям счет. Фронт. Война. А вечер дивный По полям пустым идет. По следам страды вчерашней, По немыслимой тропе; По ничьей, помятой, зряшной Луговой, густой траве; По земле, рябой от рытвин, Рваных ям, воронок, рвов, Смертным зноем жаркой битвы Опаленных у краев... И откуда по пустому Долетел, донесся звук, Добрый, давний и знакомый Звук вечерний. Майский жук! И ненужной горькой лаской Растревожил он ребят, Что в росой покрытых касках По окопчикам сидят. И такой тоской родною Сердце сразу обволок! Фронт, война. А тут иное: Выводи коней в ночное, Торопись на пятачок. Отпляшись, а там сторонкой Удаляйся в березняк, Провожай домой девчонку Да целуй — не будь дурак, Налегке иди обратно, Мать заждалася... И вдруг — Вдалеке возник невнятный, Новый, ноющий, двукратный, Через миг уже понятный И томящий душу звук. Звук тот самый, при котором В прифронтовой полосе Поначалу все шоферы Разбегались от шоссе. На одной постылой ноте Ноет, воет, как в трубе. И бежать при всей охоте Не положено тебе. Ты, как гвоздь, на этом взгорке Вбился в землю. Не тоскуй. Ведь — согласно поговорке — Это малый сабантуй... Ждут, молчат, глядят ребята, Зубы сжав, чтоб дрожь унять. И, как водится, оратор Тут находится под стать. С удивительной заботой Подсказать тебе горазд: — Вот сейчас он с разворота И начнет. И жизни даст. Жизни даст! Со страшным ревом Самолет ныряет вниз, И сильнее нету слова Той команды, что готова На устах у всех: — Ложись!.. Смерть есть смерть. Ее прихода Все мы ждем по старине. А в какое время года Легче гибнуть на войне? Летом солнце греет жарко, И вступает в полный цвет Все кругом. И жизни жалко До зарезу. Летом — нет. В осень смерть под стать картине, В сон идет природа вся. Но в грязи, в окопной глине Вдруг загнуться? Нет, друзья... А зимой — земля, как камень, На два метра глубиной, Привалит тебя комками — Нет уж, ну ее — зимой. А весной, весной... Да где там, Лучше скажем наперед: Если горько гибнуть летом, Если осенью — не мед, Если в зиму дрожь берет, То весной, друзья, от этой Подлой штуки — душу рвет. И какой ты вдруг покорный На груди лежишь земной, Заслонясь от смерти черной Только собственной спиной. Ты лежишь ничком, парнишка Двадцати неполных лет. Вот сейчас тебе и крышка, Вот тебя уже и нет. Ты прижал к вискам ладони, Ты забыл, забыл, забыл, Как траву щипали кони, Что в ночное ты водил. Смерть грохочет в перепонках, И далек, далек, далек Вечер тот и та девчонка, Что любил ты и берег. И друзей и близких лица, Дом родной, сучок в стене... Нет, боец, ничком молиться Не годится на войне. Нет, товарищ, зло и гордо, Как закон велит бойцу, Смерть встречай лицом к лицу, И хотя бы плюнь ей в морду, Если все пришло к концу... Ну-ка, что за перемена? То не шутки — бой идет. Встал один и бьет с колена Из винтовки в самолет. Трехлинейная винтовка На брезентовом ремне, Да патроны с той головкой, Что страшна стальной броне. Бой неравный, бой короткий. Самолет чужой, с крестом, Покачнулся, точно лодка, Зачерпнувшая бортом. Накренясь, пошел по кругу, Кувыркается над лугом,— Не задерживай — давай, В землю штопором въезжай! Сам стрелок глядит с испугом: Что наделал невзначай. Скоростной, военный, черный, Современный, двухмоторный Самолет — стальная снасть — Ухнул в землю, завывая, Шар земной пробить желая И в Америку попасть. — Не пробил, старался слабо. — Видно, место прогадал. — Кто стрелял?— звонят из штаба. Кто стрелял, куда попал? Адъютанты землю роют, Дышит в трубку генерал. — Разыскать тотчас героя. Кто стрелял? А кто стрелял? Кто не спрятался в окопчик, Поминая всех родных, Кто он — свой среди своих — Не зенитчик и не летчик, А герой — не хуже их? Вот он сам стоит с винтовкой, Вот поздравили его. И как будто всем неловко — Неизвестно отчего. Виноваты, что ль, отчасти? И сказал сержант спроста: — Вот что значит парню счастье, Глядь — и орден, как с куста! Не промедливши с ответом, Парень сдачу подает: — Не горюй, у немца этот — Не последний самолет... С этой шуткой-поговоркой, Облетевшей батальон, Перешел в герои Теркин,— Это был, понятно, он. [B]14. О герое[/B] — Нет, поскольку о награде Речь опять зашла, друзья, То уже не шутки ради Кое-что добавлю я. Как-то в госпитале было. День лежу, лежу второй. Кто-то смотрит мне в затылок, Погляжу, а то — герой. Сам собой, сказать,— мальчишка, Недолеток-стригунок. И мутит меня мыслишка: Вот он мог, а я не мог... Разговор идет меж нами, И спроси я с первых слов: — Вы откуда родом сами — Не из наших ли краев? Смотрит он: — А вы откуда?— Отвечаю: — Так и так, Сам как раз смоленский буду, Может, думаю, земляк? Аж привстал герой: — Ну что вы, Что вы,— вскинул головой,— Я как раз из-под Тамбова,— И потрогал орден свой. И умолкнул. И похоже, Подчеркнуть хотел он мне, Что таких, как он, не может Быть в смоленской стороне; Что уж так они вовеки Различаются места, Что у них ручьи и реки И сама земля не та, И полянки, и пригорки, И козявки, и жуки... И куда ты, Васька Теркин, Лезешь сдуру в земляки! Так ли, нет — сказать,— не знаю, Только мне от мысли той Сторона моя родная Показалась сиротой, Сиротинкой, что не видно На народе, на кругу... Так мне стало вдруг обидно,— Рассказать вам не могу. Это да, что я не гордый По характеру, а все ж Вот теперь, когда я орден Нацеплю, скажу я: врешь! Мы в землячество не лезем, Есть свои у нас края. Ты — тамбовский? Будь любезен. А смоленский — вот он я, Не иной какой, не энский, Безымянный корешок, А действительно смоленский, Как дразнили нас, рожок. Не кичусь родным я краем, Но пройди весь белый свет — Кто в рожки тебе сыграет Так, как наш смоленский дед. Заведет, задует сивая Лихая борода: Ты куда, моя красивая, Куда идешь, куда... И ведет, поет, заяривает — Ладно, что без слов, Со слезою выговаривает Радость и любовь. И за ту одну старинную За музыку-рожок В край родной дорогу длинную Сто раз бы я прошел, Мне не надо, братцы, ордена, Мне слава не нужна, А нужна, больна мне родина, Родная сторона! [B]15. Генерал[/B] Заняла война полсвета, Стон стоит второе лето. Опоясал фронт страну. Где-то Ладога... А где-то Дон — и то же на Дону... Где-то лошади в упряжке В скалах зубы бьют об лед... Где-то яблоня цветет, И моряк в одной тельняшке Тащит степью пулемет... Где-то бомбы топчут город, Тонут на море суда... Где-то танки лезут в горы, К Волге двинулась беда... Где-то будто на задворке, Будто знать про то не знал, На своем участке Теркин В обороне загорал. У лесной глухой речушки, Что катилась вдоль войны, После доброй постирушки Поразвесил для просушки Гимнастерку и штаны. На припеке обнял землю. Руки выбросил вперед И лежит и так-то дремлет, Может быть, за целый год. И речушка — неглубокий Родниковый ручеек — Шевелит травой-осокой У его разутых ног. И курлычет с тихой лаской, Моет камушки на дне. И выходит не то сказка, Не то песенка во сне. Я на речке ноги вымою. Куда, реченька, течешь? В сторону мою, родимую, Может, где-нибудь свернешь. Может, где-нибудь излучиной По пути зайдешь туда, И под проволокой колючею Проберешься без труда, Меж немецкими окопами, Мимо вражеских постов, Возле пушек, в землю вкопанных, Промелькнешь из-за кустов. И тропой своей исконною Протечешь ты там, как тут, И ни пешие, ни конные На пути не переймут, Дотечешь дорогой кружною До родимого села. На мосту солдаты с ружьями,— Ты под мостиком прошла, Там печаль свою великую, Что без края и конца, Над тобой, над речкой, выплакать, Может, выйдет мать бойца. Над тобой, над малой речкою, Над водой, чей путь далек, Послыхать бы хоть словечко ей, Хоть одно, что цел сынок. Помороженный, простуженный Отдыхает он, герой, Битый, раненый, контуженный, Да здоровый и живой... Теркин — много ли дремал он, Землю-мать прижав к щеке,— Слышит: — Теркин, к генералу На одной давай ноге. Посмотрел, поднялся Теркин, Тут связной стоит, — Ну что ж, Без штанов, без гимнастерки К генералу не пойдешь. Говорит, чудит, а все же Сам, волнуясь и сопя, Непросохшую одежу Спешно пялит на себя. Приросла к спине — не стронет.. — Теркин, сроку пять минут. — Ничего. С земли не сгонят, Дальше фронта не пошлют. Подзаправился на славу, И хоть знает наперед, Что совсем не на расправу Генерал его зовет,— Все ж у главного порога В генеральском блиндаже — Был бы бог, так Теркин богу Помолился бы в душе. Шутка ль, если разобраться: К генералу входишь вдруг,— Генерал — один на двадцать, Двадцать пять, а может статься, И на сорок верст вокруг. Генерал стоит над нами,— Оробеть при нем не грех,— Он не только что чинами, Боевыми орденами, Он годами старше всех. Ты, обжегшись кашей, плакал, Ты пешком ходил под стол, Он тогда уж был воякой, Он ходил уже в атаку, Взвод, а то и роту вел. И на этой половине — У передних наших линий, На войне — не кто как он Твой ЦК и твой Калинин. Суд. Отец. Глава. Закон. Честью, друг, считай немалой, Заработанной в бою, Услыхать от генерала Вдруг фамилию свою. Знай: за дело, за заслугу Жмет тебе он крепко руку Боевой своей рукой. — Вот, брат, значит, ты какой. Богатырь. Орел. Ну, просто — Воин!— скажет генерал. И пускай ты даже ростом И плечьми всего не взял, И одет не для парада,— Тут война — парад потом,— Говорят: орел, так надо И глядеть и быть орлом. Стой, боец, с достойным видом, Понимай, в душе имей: Генерал награду выдал — Как бы снял с груди своей — И к бойцовской гимнастерке Прикрепил немедля сам, И ладонью: — Вот, брат Теркин,— По лихим провел усам. В скобках надобно, пожалуй, Здесь отметить, что усы, Если есть у генерала, То они не для красы. На войне ли, на параде Не пустяк, друзья, когда Генерал усы погладил И сказал хотя бы: — Да... Есть привычка боевая, Есть минуты и часы... И не зря еще Чапаев Уважал свои усы. Словом — дальше. Генералу Показалось под конец, Что своей награде мало Почему-то рад боец. Что ж, боец — душа живая, На войне второй уж год... И не каждый день сбивают Из винтовки самолет. Молодца и в самом деле Отличить расчет прямой, — Вот что, Теркин, на неделю Можешь с орденом — домой... Теркин — понял ли, не понял, Иль не верит тем словам? Только дрогнули ладони Рук, протянутых по швам. Про себя вздохнув глубоко, Теркин тихо отвечал: — На неделю мало сроку Мне, товарищ генерал... Генерал склонился строго; — Как так мало? Почему? — Потому — трудна дорога Нынче к дому моему. Дом-то вроде недалечко, По прямой — пустяшный путь... — Ну а что ж? — Да я не речка; Чтоб легко туда шмыгнуть. Мне по крайности вначале Днем соваться не с руки. Мне идти туда ночами, Ну, а ночи коротки... Генерал кивнул: — Понятно! Дело с отпуском — табак.— Пошутил: — А как обратно Ты пришел бы?.. — Точно ж так... Сторона моя лесная, Каждый кустик мне — родня. Я пути такие знаю, Что поди поймай меня! Мне там каждая знакома Борозденка под межой. Я — смоленский. Я там дома. Я там — свой, а он — чужой. — Погоди-ка. Ты без шуток. Ты бы вот что мне сказал... И как будто в ту минуту Что-то вспомнил генерал. На бойца взглянул душевней И сказал, шагнув к стене: — Ну-ка, где твоя деревня? Покажи по карте мне. Теркин дышит осторожно У начальства за плечом. — Можно, — молвит,— это можно. Вот он Днепр, а вот мой дом. Генерал отметил точку. — Вот что, Теркин, в одиночку Не резон тебе идти. Потерпи уж, дай отсрочку, Нам с тобою по пути... Отпуск точно, аккуратно За тобой прошу учесть. И боец сказал: — Понятно.— И еще добавил: — Есть. Встал по форме у порога, Призадумался немного, На секунду на одну... Генерал усы потрогал И сказал, поднявшись: — Ну?.. Скольких он, над картой сидя, Словом, подписью своей, Перед тем в глаза не видя, Посылал на смерть людей! Что же, всех и не увидишь, С каждым к росстаням не выйдешь, На прощанье всем нельзя Заглянуть тепло в глаза. Заглянуть в глаза, как другу, И пожать покрепче руку, И по имени назвать, И удачи пожелать, И, помедливши минутку, Ободрить старинной шуткой: Мол, хотя и тяжело, А, между прочим, ничего... Нет, на всех тебя не хватит, Хоть какой ты генерал. Но с одним проститься кстати Генерал не забывал. Обнялись они, мужчины, Генерал-майор с бойцом,— Генерал — с любимым сыном, А боец — с родным отцом. И бойцу за тем порогом Предстояла путь-дорога На родную сторону, Прямиком через войну. [B]16. О себе[/B] Я покинул дом когда-то, Позвала дорога вдаль. Не мала была утрата, Но светла была печаль. И годами с грустью нежной — Меж иных любых тревог — Угол отчий, мир мой прежний Я в душе моей берег. Да и не было помехи Взять и вспомнить наугад Старый лес, куда в орехи Я ходил с толпой ребят. Лес — ни пулей, ни осколком Не пораненный ничуть, Не порубленный без толку, Без порядку как-нибудь; Не корчеванный фугасом, Не поваленный огнем, Хламом гильз, жестянок, касок Не заваленный кругом; Блиндажами не изрытый, Не обкуренный зимой, Ни своими не обжитый, Ни чужими под землей. Милый лес, где я мальчонкой Плел из веток шалаши, Где однажды я теленка, Сбившись с ног, искал в глуши... Полдень раннего июня Был в лесу, и каждый лист, Полный, радостный и юный, Был горяч, но свеж и чист. Лист к листу, листом прикрытый, В сборе лиственном густом Пересчитанный, промытый Первым за лето дождем. И в глуши родной, ветвистой, И в тиши дневной, лесной Молодой, густой, смолистый, Золотой держался зной. И в спокойной чаще хвойной У земли мешался он С муравьиным духом винным И пьянил, склоняя в сон. И в истоме птицы смолкли... Светлой каплею смола По коре нагретой елки, Как слеза во сне, текла... Мать-земля моя родная, Сторона моя лесная, Край недавних детских лет, Отчий край, ты есть иль нет? Детства день, до гроба милый, Детства сон, что сердцу свят, Как легко все это было Взять и вспомнить год назад. Вспомнить разом что придется — Сонный полдень над водой, Дворик, стежку до колодца, Где песочек золотой; Книгу, читанную в поле, Кнут, свисающий с плеча, Лед на речке, глобус в школе У Ивана Ильича... Да и не было запрета, Проездной купив билет, Вдруг туда приехать летом, Где ты не был десять лет... Чтобы с лаской, хоть не детской, Вновь обнять старуху мать, Не под проволокой немецкой Нужно было проползать. Чтоб со взрослой грустью сладкой Праздник встречи пережить — Не украдкой, не с оглядкой По родным лесам кружить. Чтоб сердечным разговором С земляками встретить день — Не нужда была, как вору, Под стеною прятать тень... Мать-земля моя родная, Сторона моя лесная, Край, страдающий в плену! Я приду — лишь дня не знаю, Но приду, тебя верну. Не звериным робким следом Я приду, твой кровный сын,— Вместе с нашею победой Я иду, а не один. Этот час не за горою, Для меня и для тебя... А читатель той порою Скажет: — Где же про героя? Это больше про себя. Про себя? Упрек уместный, Может быть, меня пресек. Но давайте скажем честно: Что ж, а я не человек? Спорить здесь нужды не вижу, Сознавайся в чем в другом. Я ограблен и унижен, Как и ты, одним врагом. Я дрожу от боли острой, Злобы горькой и святой. Мать, отец, родные сестры У меня за той чертой. Я стонать от боли вправе И кричать с тоски клятой. То, что я всем сердцем славил И любил,— за той чертой. Друг мой, так же не легко мне, Как тебе с глухой бедой. То, что я хранил и помнил, Чем я жил — за той, за той — За неписаной границей, Поперек страны самой, Что горит, горит в зарницах Вспышек — летом и зимой... И скажу тебе, не скрою,— В этой книге, там ли, сям, То, что молвить бы герою, Говорю я лично сам. Я за все кругом в ответе, И заметь, коль не заметил, Что и Теркин, мой герой, За меня гласит порой. Он земляк мой и, быть может, Хоть нимало не поэт, Все же как-нибудь похоже Размышлял. А нет, ну — нет. Теркин — дальше. Автор — вслед. [B]17. Бой в болоте[/B] Бой безвестный, о котором Речь сегодня поведем, Был, прошел, забылся скоро... Да и вспомнят ли о нем? Бой в лесу, в кустах, в болоте, Где война стелила путь, Где вода была пехоте По колено, грязь — по грудь; Где брели бойцы понуро, И, скользнув с бревна в ночи, Артиллерия тонула, Увязали тягачи. Этот бой в болоте диком На втором году войны Не за город шел великий, Что один у всей страны; Не за гордую твердыню, Что у матушки-реки, А за некий, скажем ныне, Населенный пункт Борки. Он стоял за тем болотом У конца лесной тропы, В нем осталось ровным счетом Обгорелых три трубы. Там с открытых и закрытых Огневых — кому забыть!— Было бито, бито, бито, И, казалось, что там бить? Там в щебенку каждый камень, В щепки каждое бревно. Называлось там Борками Место черное одно. А в окружку — мох, болото, Край от мира в стороне. И подумать вдруг, что кто-то Здесь родился, жил, работал, Кто сегодня на войне. Где ты, где ты, мальчик босый, Деревенский пастушок, Что по этим дымным росам, Что по этим кочкам шел? Бился ль ты в горах Кавказа Или пал за Сталинград, Мой земляк, ровесник, брат, Верный долгу и приказу Русский труженик-солдат. Или, может, в этих дымах, Что уже недалеки, Видишь нынче свой родимый Угол дедовский, Борки? И у той черты недальной, У земли многострадальной. Что была к тебе добра, Влился голос твой в печальный И протяжный стон: Ура-а... Как в бою удачи мало И дела нехороши, Виноватого, бывало, Там попробуй поищи. Артиллерия толково Говорит — она права: — Вся беда, что танки снова В лес свернули по дрова. А еще сложнее счеты, Чуть танкиста повстречал: — Подвела опять пехота. Залегла. Пропал запал. А пехота не хвастливо, Без отрыва от земли Лишь махнет рукой лениво: — Точно. Танки подвели. Так идет оно по кругу, И ругают все друг друга, Лишь в согласье все подряд Авиацию бранят. Все хорошие ребята, Как посмотришь — красота, И ничуть не виноваты, И деревня не взята. И противник по болоту, По траншейкам торфяным Садит вновь из минометов — Что ты хочешь делай с ним. Адреса разведал точно, Шлет посылки спешной почтой, И лежишь ты, адресат, Изнывая, ждешь за кочкой, Скоро ль мина влепит в зад. Перемокшая пехота В полный смак клянет болото, Не мечтает о другом — Хоть бы смерть, да на сухом. Кто-нибудь еще расскажет, Как лежали там в тоске. Третьи сутки кукиш кажет В животе кишка кишке. Посыпает дождик редкий, Кашель злой терзает грудь. Ни клочка родной газетки — Козью ножку завернуть; И ни спичек, ни махорки — Все раскисло от воды. — Согласись, Василий Теркин, Хуже нет уже беды? Тот лежит у края лужи, Усмехнулся: — Нет, друзья, Во сто раз бывает хуже, Это точно знаю я. — Где уж хуже... — А не спорьте, Кто не хочет, тот не верь, Я сказал бы: на курорте Мы находимся теперь. И глядит шутник великий На людей со стороны. Губы — то ли от черники, То ль от холода черны. Говорит: — В своем болоте Ты находишься сейчас. Ты в цепи. Во взводе. В роте. Ты имеешь связь и часть. Даже сетовать неловко При такой, чудак, судьбе. У тебя в руках винтовка, Две гранаты при тебе. У тебя — в тылу ль, на фланге,— Сам не знаешь, как силен,— Бронебойки, пушки, танки. Ты, брат,— это батальон. Полк. Дивизия. А хочешь — Фронт. Россия! Наконец, Я скажу тебе короче И понятней: ты — боец. Ты в строю, прошу усвоить, А быть может, год назад Ты бы здесь изведал, воин, То, что наш изведал брат. Ноги б с горя не носили! Где свои, где чьи края? Где тот фронт и где Россия? По какой рубеж своя? И однажды ночью поздно, От деревни в стороне Укрывался б ты в колхозной, Например, сенной копне... Тут, озноб вдувая в души, Долгой выгнувшись дугой, Смертный свист скатился в уши, Ближе, ниже, суше, глуше — И разрыв! За ним другой... — Ну, накрыл. Не даст дослушать Человека. — Он такой... И за каждым тем разрывом На примолкнувших ребят Рваный лист, кружась лениво, Ветки сбитые летят. Тянет всех, зовет куда-то, Уходи, беда вот-вот... Только Теркин: — Брось, ребята, Говорю — не попадет. Сам сидит как будто в кресле... Всех страхует от огня. — Ну, а если?.. — А уж если... Получи тогда с меня. Слушай лучше. Я серьезно Рассуждаю о войне. Вот лежишь ты в той бесхозной, В поле брошенной копне. Немец где? До ближней хаты Полверсты — ни дать ни взять, И приходят два солдата В поле сена навязать. Из копнушки вяжут сено, Той, где ты нашел приют, Уминают под колено И поют. И что ж поют! Хлопцы, верьте мне, не верьте, Только врать не стал бы я, А поют худые черти, Сам слыхал: Москва моя. Тут состроил Теркин рожу И привстал, держась за пень, И запел весьма похоже, Как бы немец мог запеть. До того тянул он криво, И смотрел при этом он Так чванливо, так тоскливо, Так чудно,— печенки вон! — Вот и смех тебе. Однако Услыхал бы ты тогда Эту песню,— ты б заплакал От печали и стыда. И смеешься ты сегодня, Потому что, знай, боец: Этой песни прошлогодней Нынче немец не певец. — Не певец-то — это верно, Это ясно, час не тот... — А деревню-то, примерно, Вот берем — не отдает. И с тоскою бесконечной, Что, быть может, год берег, Кто-то так чистосердечно, Глубоко, как мех кузнечный, Вдруг вздохнул: — Ого, сынок! Подивился Теркин вздоху, Посмотрел,— ну, ну!— сказал,— И такой ребячий хохот Всех опять в работу взял. — Ах ты, Теркин. Ну и малый. И в кого ты удался, Только мать, наверно, знала... — Я от тетки родился. — Теркин — теткин, елки-палки, Сыпь еще назло врагу. — Не могу. Таланта жалко. До бомбежки берегу. Получай тогда на выбор, Что имею про запас. — И за то тебе спасибо. — На здоровье. В добрый час. Заключить теперь нельзя ли, Что, мол, горе не беда, Что ребята встали, взяли Деревушку без труда? Что с удачей постоянной Теркин подвиг совершил: Русской ложкой деревянной Восемь фрицев уложил! Нет, товарищ, скажем прямо: Был он долог до тоски, Летний бой за этот самый Населенный пункт Борки. Много дней прошло суровых, Горьких, списанных в расход. — Но позвольте,— скажут снова, Так о чем тут речь идет? Речь идет о том болоте, Где война стелила путь, Где вода была пехоте По колено, грязь — по грудь; Где в трясине, в ржавой каше, Безответно — в счет, не в счет — Шли, ползли, лежали наши Днем и ночью напролет; Где подарком из подарков, Как труды ни велики, Не Ростов им был, не Харьков, Населенный пункт Борки. И в глуши, в бою безвестном, В сосняке, в кустах сырых Смертью праведной и честной Пали многие из них. Пусть тот бой не упомянут В списке славы золотой, День придет — еще повстанут Люди в памяти живой. И в одной бессмертной книге Будут все навек равны — Кто за город пал великий, Что один у всей страны; Кто за гордую твердыню, Что у Волги у реки, Кто за тот, забытый ныне, Населенный пункт Борки. И Россия — мать родная — Почесть всем отдаст сполна. Бой иной, пора иная, Жизнь одна и смерть одна. [B]18. О любви[/B] Всех, кого взяла война, Каждого солдата Проводила хоть одна Женщина когда-то... Не подарок, так белье Собрала, быть может, И что дольше без нее, То она дороже. И дороже этот час, Памятный, особый, Взгляд последний этих глаз, Что забудь попробуй. Обойдись в пути большом, Глупой славы ради, Без любви, что видел в нем, В том прощальном взгляде. Он у каждого из нас Самый сокровенный И бесценный наш запас, Неприкосновенный. Он про всякий час, друзья, Бережно хранится. И с товарищем нельзя Этим поделиться, Потому — он мой, он весь — Мой, святой и скромный, У тебя он тоже есть, Ты подумай, вспомни. Всех, кого взяла война, Каждого солдата Проводила хоть одна Женщина когда-то... И приходится сказать, Что из всех тех женщин, Как всегда, родную мать Вспоминают меньше. И не принято родной Сетовать напрасно,— В срок иной, в любви иной Мать сама была женой С тем же правом властным. Да, друзья, любовь жены,— Кто не знал — проверьте,— На войне сильней войны И, быть может, смерти. Ты ей только не перечь, Той любви, что вправе Ободрить, предостеречь, Осудить, прославить. Вновь достань листок письма, Перечти сначала, Пусть в землянке полутьма, Ну-ка, где она сама То письмо писала? При каком на этот раз Примостилась свете? То ли спали в этот час, То ль мешали дети. То ль болела голова Тяжко, не впервые, Оттого, брат, что дрова Не горят сырые?.. Впряжена в тот воз одна, Разве не устанет? Да зачем тебе жена Жаловаться станет? Жены думают, любя, Что иное слово Все ж скорей найдет тебя На войне живого. Нынче жены все добры, Беззаветны вдосталь, Даже те, что до поры Были ведьмы просто. Смех — не смех, случалось мне С женами встречаться, От которых на войне Только и спасаться. Чем томиться день за днем С той женою-крошкой, Лучше ползать под огнем Или под бомбежкой. Лучше, пять пройдя атак, Ждать шестую в сутки... Впрочем, это только так, Только ради шутки. Нет, друзья, любовь жены — Сотню раз проверьте,— На войне сильней войны И, быть может, смерти. И одно сказать о ней Вы б могли вначале: Что короче, что длинней — Та любовь, война ли? Но, бестрепетно в лицо Глядя всякой правде, Я замолвил бы словцо За любовь, представьте. Как война на жизнь ни шла, Сколько ни пахала, Но любовь пережила Срок ее немалый. И недаром нету, друг, Письмеца дороже, Что из тех далеких рук, Дорогих усталых рук В трещинках по коже, И не зря взываю я К женам настоящим: — Жены, милые друзья, Вы пишите чаще. Не ленитесь к письмецу Приписать, что надо. Генералу ли, бойцу, Это — как награда. Нет, товарищ, не забудь На войне жестокой: У войны короткий путь, У любви — далекий. И ее большому дню Сроки близки ныне. А к чему я речь клоню? Вот к чему, родные. Всех, кого взяла война, Каждого солдата Проводила хоть одна Женщина когда-то... Но хотя и жалко мне, Сам помочь не в силе, Что остался в стороне Теркин мой Василий. Не случилось никого Проводить в дорогу. Полюбите вы его, Девушки, ей-богу! Любят летчиков у нас, Конники в почете. Обратитесь, просим вас, К матушке-пехоте! Пусть тот конник на коне, Летчик в самолете, И, однако, на войне Первый ряд — пехоте. Пусть танкист красив собой И горяч в работе, А ведешь машину в бой — Поклонись пехоте. Пусть форсист артиллерист В боевом расчете, Отстрелялся — не гордись, Дела суть — в пехоте. Обойдите всех подряд, Лучше не найдете: Обратите нежный взгляд, Девушки, к пехоте. Полюбите молодца, Сердце подарите, До победного конца Верно полюбите! [B]19. Отдых Теркина[/B] На войне — в пути, в теплушке, В тесноте любой избушки, В блиндаже иль погребушке,— Там, где случай приведет,— Лучше нет, как без хлопот, Без перины, без подушки, Примостясь кой-как друг к дружке, Отдохнуть... Минут шестьсот. Даже больше б не мешало, Но солдату на войне Срок такой для сна, пожалуй, Можно видеть лишь во сне. И представь, что вдруг, покинув В некий час передний край, Ты с попутною машиной Попадаешь прямо в рай. Мы здесь вовсе не желаем Шуткой той блеснуть спроста, Что, мол, рай с передним краем Это — смежные места. Рай по правде. Дом. Крылечко. Веник — ноги обметай. Дальше — горница и печка. Все, что надо. Чем не рай? Вот и в книге ты отмечен, Раздевайся, проходи. И плечьми у теплой печи На свободе поведи. Осмотрись вокруг детально, Вот в ряду твоя кровать. И учти, что это — спальня, То есть место — специально Для того, чтоб только спать. Спать, солдат, весь срок недельный, Самолично, безраздельно Занимать кровать свою, Спать в сухом тепле постельном, Спать в одном белье нательном, Как положено в раю. И по строгому приказу, Коль тебе здесь быть пришлось, Ты помимо сна обязан Пищу в день четыре раза Принимать. Но как?— вопрос. Всех привычек перемена Поначалу тяжела. Есть в раю нельзя с колена, Можно только со стола. И никто в раю не может Бегать к кухне с котелком, И нельзя сидеть в одеже И корежить хлеб штыком. И такая установка Строго-настрого дана, Что у ног твоих винтовка Находиться не должна. И в ущерб своей привычке Ты не можешь за столом Утереться рукавичкой Или — так вот — рукавом. И когда покончишь с пищей, Не забудь еще, солдат, Что в раю за голенище Ложку прятать не велят. Все такие оговорки Разобрав, поняв путем, Принял в счет Василий Теркин И решил: — Не пропадем. Вот обед прошел и ужин. — Как вам нравится у нас? — Ничего. Немножко б хуже, То и было б в самый раз... Покурил, вздохнул и на бок. Как-то странно голове. Простыня — пускай одна бы, Нет, так на, мол, сразу две. Чистота — озноб по коже, И неловко, что здоров, А до крайности похоже, Будто в госпитале вновь. Бережет плечо в кровати, Головой не повернет. Вот и девушка в халате Совершает свой обход. Двое справа, трое слева К ней разведчиков тотчас. А она, как королева: Мол, одна, а сколько вас. Теркин смотрит сквозь ресницы: О какой там речь красе. Хороша, как говорится, В прифронтовой полосе. Хороша, при смутном свете, Дорога, как нет другой, И видать, ребята эти Отдохнули день, другой... Сон-забвенье на пороге, Ровно, сладко дышит грудь. Ах, как холодно в дороге У объезда где-нибудь! Как прохватывает ветер, Как луна теплом бедна! Ах, как трудно все на свете: Служба, жизнь, зима, война. Как тоскует о постели На войне солдат живой! Что ж не спится в самом деле? Не укрыться ль с головой? Полчаса и час проходит, С боку на бок, навзничь, ниц. Хоть убейся — не выходит. Все храпят, а ты казнись. То ли жарко, то ли зябко, Не понять, а сна все нет. — Да надень ты, парень, шапку,— Вдруг дают ему совет. Разъясняют: — Ты не первый, Не второй страдаешь тут. Поначалу наши нервы Спать без шапки не дают. И едва надел родимый Головной убор солдат, Боевой, пропахший дымом И землей, как говорят,— Тот, обношенный на славу Под дождем и под огнем, Что еще колючкой ржавой Как-то прорван был на нем; Тот, в котором жизнь проводишь, Не снимая,— так хорош!— И когда ко сну отходишь, И когда на смерть идешь,— Видит: нет, не зря послушал Тех, что знали, в чем резон: Как-то вдруг согрелись уши, Как-то стало мягче, глуше — И всего свернуло в сон. И проснулся он до срока С чувством редкостным — точь-в-точь Словно где-нибудь далеко Побывал за эту ночь; Словно выкупался где-то, Где — хоть вновь туда вернись — Не зима была, а лето, Не война, а просто жизнь. И с одной ногой обутой, Шапку снять забыв свою, На исходе первых суток Он задумался в раю. Хороши харчи и хата, Осуждать не станем зря, Только, знаете, война-то Не закончена, друзья. Посудите сами, братцы, Кто б чудней придумать мог: Раздеваться, разуваться На такой короткий срок. Тут обвыкнешь — сразу крышка, Чуть покинешь этот рай. Лучше скажем: передышка. Больше время не теряй. Закусил, собрался, вышел, Дело было на мази. Грузовик идет,— заслышал, Голосует: — Подвези. И, четыре пуда грузу Добавляя по пути, Через борт ввалился в кузов, Постучал: давай, крути. Ехал — близко ли, далеко — Кому надо, вымеряй. Только, рай, прощай до срока, И опять — передний край. Соскочил у поворота,— Глядь — и дома, у огня. — Ну, рассказывайте, что тут, Как тут, хлопцы, без меня? — Сам рассказывай. Кому же Неохота знать тотчас, Как там, что в раю у вас... — Хорошо. Немножко б хуже, Верно, было б в самый раз... — Хорошо поспал, богато, Осуждать не станем зря. Только, знаете, война-то Не закончена, друзья. Как дойдем до той границы По Варшавскому шоссе, Вот тогда, как говорится, Отдохнем. И то не все. А пока — в пути, в теплушке, В тесноте любой избушки, В блиндаже иль погребушке, Где нам случай приведет,— Лучше нет, как без хлопот, Без перины, без подушки, Примостясь плотней друг к дружке, Отдохнуть. А там — вперед. [B]20. В наступлении[/B] Столько жили в обороне, Что уже с передовой Сами шли, бывало, кони, Как в селе, на водопой. И на весь тот лес обжитый, И на весь передний край У землянок домовитый Раздавался песий лай. И прижившийся на диво, Петушок — была пора — По утрам будил комдива, Как хозяина двора. И во славу зимних буден В бане — пару не жалей — Секлись вениками люди Вязки собственной своей, На войне, как на привале, Отдыхали про запас, Жили, Теркина читали На досуге. Вдруг — приказ... Вдруг — приказ, конец стоянке. И уж где-то далеки Опустевшие землянки, Сиротливые дымки. И уже обыкновенно То, что минул целый год, Точно день. Вот так, наверно, И война, и все пройдет... И солдат мой поседелый, Коль останется живой, Вспомнит: то-то было дело, Как сражались под Москвой... И с печалью горделивой Он начнет в кругу внучат Свой рассказ неторопливый, Если слушать захотят... Трудно знать. Со стариками Не всегда мы так добры. Там посмотрим. А покамест Далеко до той поры. __ Бой в разгаре. Дымкой синей Серый снег заволокло. И в цепи идет Василий, Под огнем идет в село... И до отчего порога, До родимого села Через то село дорога — Не иначе — пролегла. Что поделаешь — иному И еще кружнее путь. И идет иной до дому То ли степью незнакомой, То ль горами где-нибудь... Низко смерть над шапкой свищет, Хоть кого согнет в дугу. Цепь идет, как будто ищет Что-то в поле на снегу. И бойцам, что помоложе, Что впервые так идут, В этот час всего дороже Знать одно, что Теркин тут. Хорошо — хотя ознобцем Пронимает под огнем — Не последним самым хлопцем Показать себя при нем. Толку нет, что в миг тоскливый, Как снаряд берет разбег, Теркин так же ждет разрыва, Камнем кинувшись на снег; Что над страхом меньше власти У того в бою подчас, Кто судьбу свою и счастье Испытал уже не раз; Что, быть может, эта сила Уцелевшим из огня Человека выносила До сегодняшнего дня,— До вот этой борозденки, Где лежит, вобрав живот, Он, обшитый кожей тонкой Человек. Лежит и ждет... Где-то там, за полем бранным, Думу думает свою Тот, по чьим часам карманным Все часы идут в бою. И за всей вокруг пальбою, За разрывами в дыму Он следит, владыка боя, И решает, что к чему. Где-то там, в песчаной круче, В блиндаже сухом, сыпучем, Глядя в карту, генерал Те часы свои достал; Хлопнул крышкой, точно дверкой, Поднял шапку, вытер пот... И дождался, слышит Теркин: — Взвод! За Родину! Вперед!.. И хотя слова он эти — Клич у смерти на краю — Сотни раз читал в газете И не раз слыхал в бою,— В душу вновь они вступали С одинаковою той Властью правды и печали, Сладкой горечи святой; С тою силой неизменной, Что людей в огонь ведет, Что за все ответ священный На себя уже берет. — Взвод! За Родину! Вперед!.. Лейтенант щеголеватый, Конник, спешенный в боях, По-мальчишечьи усатый, Весельчак, плясун, казак, Первым встал, стреляя с ходу, Побежал вперед со взводом, Обходя село с задов. И пролег уже далеко След его в снегу глубоком — Дальше всех в цепи следов. Вот уже у крайней хаты Поднял он ладонь к усам: — Молодцы! Вперед, ребята!— Крикнул так молодцевато, Словно был Чапаев сам. Только вдруг вперед подался, Оступился на бегу, Четкий след его прервался На снегу... И нырнул он в снег, как в воду, Как мальчонка с лодки в вир. И пошло в цепи по взводу: — Ранен! Ранен командир!.. Подбежали. И тогда-то, С тем и будет не забыт, Он привстал: — Вперед, ребята! Я не ранен. Я — убит... Край села, сады, задворки — В двух шагах, в руках вот-вот... И увидел, понял Теркин, Что вести его черед. — Взвод! За Родину! Вперед!.. И доверчиво по знаку, За товарищем спеша, С места бросились в атаку Сорок душ — одна душа... Если есть в бою удача, То в исходе все подряд С похвалой, весьма горячей, Друг о друге говорят.. — Танки действовали славно. — Шли саперы молодцом. — Артиллерия подавно Не ударит в грязь лицом. — А пехота! — Как по нотам, Шла пехота. Ну да что там! Авиация — и та... Словом, просто — красота. И бывает так, не скроем, Что успех глаза слепит: Столько сыщется героев, Что — глядишь — один забыт. Но для точности примерной, Для порядка генерал, Кто в село ворвался первым, Знать на месте пожелал. Доложили, как обычно: Мол, такой-то взял село, Но не смог явиться лично, Так как ранен тяжело. И тогда из всех фамилий, Всех сегодняшних имен — Теркин — вырвалось — Василий! Это был, конечно, он. [B]21. Смерть и воин[/B] За далекие пригорки Уходил сраженья жар. На снегу Василий Теркин Неподобранный лежал. Снег под ним, набрякши кровью, Взялся грудой ледяной. Смерть склонилась к изголовью: — Ну, солдат, пойдем со мной. Я теперь твоя подруга, Недалеко провожу, Белой вьюгой, белой вьюгой, Вьюгой след запорошу. Дрогнул Теркин, замерзая На постели снеговой. — Я не звал тебя, Косая, Я солдат еще живой. Смерть, смеясь, нагнулась ниже: — Полно, полно, молодец, Я-то знаю, я-то вижу: Ты живой да не жилец. Мимоходом тенью смертной Я твоих коснулась щек, А тебе и незаметно, Что на них сухой снежок. Моего не бойся мрака, Ночь, поверь, не хуже дня... — А чего тебе, однако, Нужно лично от меня? Смерть как будто бы замялась, Отклонилась от него. — Нужно мне... такую малость, Ну почти что ничего. Нужен знак один согласья, Что устал беречь ты жизнь, Что о смертном молишь часе... — Сам, выходит, подпишись?— Смерть подумала. — Ну что же,— Подпишись, и на покой. — Нет, уволь. Себе дороже. — Не торгуйся, дорогой. Все равно идешь на убыль.— Смерть подвинулась к плечу.— Все равно стянулись губы, Стынут зубы... — Не хочу. — А смотри-ка, дело к ночи, На мороз горит заря. Я к тому, чтоб мне короче И тебе не мерзнуть зря... — Потерплю. — Ну, что ты, глупый! Ведь лежишь, всего свело. Я б тебя тотчас тулупом, Чтоб уже навек тепло. Вижу, веришь. Вот и слезы, Вот уж я тебе милей. — Врешь, я плачу от мороза, Не от жалости твоей. — Что от счастья, что от боли — Все равно. А холод лют. Завилась поземка в поле. Нет, тебя уж не найдут... И зачем тебе, подумай, Если кто и подберет. Пожалеешь, что не умер Здесь, на месте, без хлопот... — Шутишь, Смерть, плетешь тенета.— Отвернул с трудом плечо.— Мне как раз пожить охота, Я и не жил-то еще... — А и встанешь, толку мало,— Продолжала Смерть, смеясь.— А и встанешь — все сначала: Холод, страх, усталость, грязь... Ну-ка, сладко ли, дружище, Рассуди-ка в простоте. — Что судить! С войны не взыщешь Ни в каком уже суде. — А тоска, солдат, в придачу: Как там дома, что с семьей? — Вот уж выполню задачу — Кончу немца — и домой. — Так. Допустим. Но тебе-то И домой к чему прийти? Догола земля раздета И разграблена, учти. Все в забросе. — Я работник, Я бы дома в дело вник, — Дом разрушен. — Я и плотник... — Печки нету. — И печник... Я от скуки — на все руки, Буду жив — мое со мной. — Дай еще сказать старухе: Вдруг придешь с одной рукой? Иль еще каким калекой,— Сам себе и то постыл... И со Смертью Человеку Спорить стало свыше сил. Истекал уже он кровью, Коченел. Спускалась ночь... — При одном моем условье, Смерть, послушай... я не прочь... И, томим тоской жестокой, Одинок, и слаб, и мал, Он с мольбой, не то с упреком Уговариваться стал: — Я не худший и не лучший, Что погибну на войне. Но в конце ее, послушай, Дашь ты на день отпуск мне? Дашь ты мне в тот день последний, В праздник славы мировой, Услыхать салют победный, Что раздастся над Москвой? Дашь ты мне в тот день немножко Погулять среди живых? Дашь ты мне в одно окошко Постучать в краях родных, И как выйдут на крылечко,— Смерть, а Смерть, еще мне там Дашь сказать одно словечко? Полсловечка? — Нет. Не дам... Дрогнул Теркин, замерзая На постели снеговой. — Так пошла ты прочь, Косая, Я солдат еще живой. Буду плакать, выть от боли, Гибнуть в поле без следа, Но тебе по доброй воле Я не сдамся никогда. — Погоди. Резон почище Я найду,— подашь мне знак... — Стой! Идут за мною. Ищут. Из санбата. — Где, чудак? — Вон, по стежке занесенной... Смерть хохочет во весь рот: — Из команды похоронной. — Все равно: живой народ. Снег шуршит, подходят двое. Об лопату звякнул лом. — Вот еще остался воин. К ночи всех не уберем. — А и то: устали за день, Доставай кисет, земляк. На покойничке присядем Да покурим натощак. — Кабы, знаешь, до затяжки — Щец горячих котелок. — Кабы капельку из фляжки. — Кабы так — один глоток. — Или два... И тут, хоть слабо, Подал Теркин голос свой: — Прогоните эту бабу, Я солдат еще живой. Смотрят люди: вот так штука! Видят: верно,— жив солдат. — Что ты думаешь! — А ну-ка, Понесем его в санбат. — Ну и редкостное дело,— Рассуждают не спеша.— Одно дело — просто тело, А тут — тело и душа. — Еле-еле душа в теле... — Шутки, что ль, зазяб совсем. А уж мы тебя хотели, Понимаешь, в наркомзем... — Не толкуй. Заждался малый. Вырубай шинель во льду. Поднимай. А Смерть сказала: — Я, однако, вслед пойду. Земляки — они к работе Приспособлены к иной. Врете, мыслит, растрясете — И еще он будет мой. Два ремня да две лопаты, Две шинели поперек. — Береги, солдат, солдата. — Понесли. Терпи, дружок.— Норовят, чтоб меньше тряски, Чтоб ровнее как-нибудь, Берегут, несут с опаской: Смерть сторонкой держит путь. А дорога — не дорога,— Целина, по пояс снег. — Отдохнули б вы немного, Хлопцы... — Милый человек,— Говорит земляк толково,— Не тревожься, не жалей. Потому несем живого, Мертвый вдвое тяжелей. А другой: — Оно известно. А еще и то учесть, Что живой спешит до места,— Мертвый дома — где ни есть. — Дело, стало быть, в привычке,— Заключают земляки.— Что ж ты, друг, без рукавички? На-ко теплую, с руки... И подумала впервые Смерть, следя со стороны: До чего они, живые, Меж собой свои — дружны. Потому и с одиночкой Сладить надобно суметь, Нехотя даешь отсрочку. И, вздохнув, отстала Смерть.
Я убит подо Ржевом
Александр Твардовский
Я убит подо Ржевом, В безыменном болоте, В пятой роте, на левом, При жестоком налете. Я не слышал разрыва, Я не видел той вспышки,— Точно в пропасть с обрыва — И ни дна ни покрышки. И во всем этом мире, До конца его дней, Ни петлички, ни лычки С гимнастерки моей. Я — где корни слепые Ищут корма во тьме; Я — где с облачком пыли Ходит рожь на холме; Я — где крик петушиный На заре по росе; Я — где ваши машины Воздух рвут на шоссе; Где травинку к травинке Речка травы прядет, — Там, куда на поминки Даже мать не придет. Летом горького года Я убит. Для меня — Ни известий, ни сводок После этого дня. Подсчитайте, живые, Сколько сроку назад Был на фронте впервые Назван вдруг Сталинград. Фронт горел, не стихая, Как на теле рубец. Я убит и не знаю, Наш ли Ржев наконец? Удержались ли наши Там, на Среднем Дону?.. Этот месяц был страшен, Было все на кону. Неужели до осени Был за ним уже Дон И хотя бы колесами К Волге вырвался он? Нет, неправда. Задачи Той не выиграл враг! Нет же, нет! А иначе Даже мертвому — как? И у мертвых, безгласных, Есть отрада одна: Мы за родину пали, Но она — спасена. Наши очи померкли, Пламень сердца погас, На земле на поверке Выкликают не нас. Мы — что кочка, что камень, Даже глуше, темней. Наша вечная память — Кто завидует ей? Нашим прахом по праву Овладел чернозем. Наша вечная слава — Невеселый резон. Нам свои боевые Не носить ордена. Вам — все это, живые. Нам — отрада одна: Что недаром боролись Мы за родину-мать. Пусть не слышен наш голос, — Вы должны его знать. Вы должны были, братья, Устоять, как стена, Ибо мертвых проклятье — Эта кара страшна. Это грозное право Нам навеки дано, — И за нами оно — Это горькое право. Летом, в сорок втором, Я зарыт без могилы. Всем, что было потом, Смерть меня обделила. Всем, что, может, давно Вам привычно и ясно, Но да будет оно С нашей верой согласно. Братья, может быть, вы И не Дон потеряли, И в тылу у Москвы За нее умирали. И в заволжской дали Спешно рыли окопы, И с боями дошли До предела Европы. Нам достаточно знать, Что была, несомненно, Та последняя пядь На дороге военной. Та последняя пядь, Что уж если оставить, То шагнувшую вспять Ногу некуда ставить. Та черта глубины, За которой вставало Из-за вашей спины Пламя кузниц Урала. И врага обратили Вы на запад, назад. Может быть, побратимы, И Смоленск уже взят? И врага вы громите На ином рубеже, Может быть, вы к границе Подступили уже! Может быть… Да исполнится Слово клятвы святой! — Ведь Берлин, если помните, Назван был под Москвой. Братья, ныне поправшие Крепость вражьей земли, Если б мертвые, павшие Хоть бы плакать могли! Если б залпы победные Нас, немых и глухих, Нас, что вечности преданы, Воскрешали на миг, — О, товарищи верные, Лишь тогда б на войне Ваше счастье безмерное Вы постигли вполне. В нем, том счастье, бесспорная Наша кровная часть, Наша, смертью оборванная, Вера, ненависть, страсть. Наше все! Не слукавили Мы в суровой борьбе, Все отдав, не оставили Ничего при себе. Все на вас перечислено Навсегда, не на срок. И живым не в упрек Этот голос ваш мыслимый. Братья, в этой войне Мы различья не знали: Те, что живы, что пали, — Были мы наравне. И никто перед нами Из живых не в долгу, Кто из рук наших знамя Подхватил на бегу, Чтоб за дело святое, За Советскую власть Так же, может быть, точно Шагом дальше упасть. Я убит подо Ржевом, Тот еще под Москвой. Где-то, воины, где вы, Кто остался живой? В городах миллионных, В селах, дома в семье? В боевых гарнизонах На не нашей земле? Ах, своя ли, чужая, Вся в цветах иль в снегу… Я вам жизнь завещаю, — Что я больше могу? Завещаю в той жизни Вам счастливыми быть И родимой отчизне С честью дальше служить. Горевать — горделиво, Не клонясь головой, Ликовать — не хвастливо В час победы самой. И беречь ее свято, Братья, счастье свое — В память воина-брата, Что погиб за нее.
Рассказ танкиста
Александр Твардовский
Был трудный бой. Всё нынче, как спросонку, И только не могу себе простить: Из тысяч лиц узнал бы я мальчонку, А как зовут, забыл его спросить. Лет десяти-двенадцати. Бедовый, Из тех, что главарями у детей, Из тех, что в городишках прифронтовых Встречают нас как дорогих гостей. Машину обступают на стоянках, Таскать им воду вёдрами — не труд, Приносят мыло с полотенцем к танку И сливы недозрелые суют… Шёл бой за улицу. Огонь врага был страшен, Мы прорывались к площади вперёд. А он гвоздит — не выглянуть из башен, — И чёрт его поймёт, откуда бьёт. Тут угадай-ка, за каким домишкой Он примостился, — столько всяких дыр, И вдруг к машине подбежал парнишка: — Товарищ командир, товарищ командир! Я знаю, где их пушка. Я разведал… Я подползал, они вон там, в саду… — Да где же, где?.. — А дайте я поеду На танке с вами. Прямо приведу. Что ж, бой не ждёт. — Влезай сюда, дружище! — И вот мы катим к месту вчетвером. Стоит парнишка — мины, пули свищут, И только рубашонка пузырём. Подъехали. — Вот здесь. — И с разворота Заходим в тыл и полный газ даём. И эту пушку, заодно с расчётом, Мы вмяли в рыхлый, жирный чернозём. Я вытер пот. Душила гарь и копоть: От дома к дому шёл большой пожар. И, помню, я сказал: — Спасибо, хлопец! — И руку, как товарищу, пожал… Был трудный бой. Всё нынче, как спросонку, И только не могу себе простить: Из тысяч лиц узнал бы я мальчонку, Но как зовут, забыл его спросить.
Путник
Александр Твардовский
В долинах уснувшие села Осыпаны липовым цветом. Иду по дороге веселой, Шагаю по белому свету. Шагаю по белому свету, О жизни пою человечьей, Встречаемый всюду приветом На всех языках и наречьях. На всех языках и наречьях В родимой стране без изъятья. Понятны любовь и сердечность, Как доброе рукопожатье. Везде я и гость и хозяин, Любые откроются двери, И где я умру, я не знаю, Но места искать не намерен. Под кустиком первым, под камнем Копайте, друзья, мне могилу, Где лягу, там будет легка мне Земля моей Родины милой.
Я иду и радуюсь
Александр Твардовский
Я иду и радуюсь. Легко мне. Дождь прошел. Блестит зеленый луг. Я тебя не знаю и не помню, Мой товарищ, мой безвестный друг. Где ты пал, в каком бою — не знаю, Но погиб за славные дела, Чтоб страна, земля твоя родная, Краше и счастливее была. Над полями дым стоит весенний, Я иду, живущий, полный сил, Веточку двурогую сирени Подержал и где-то обронил… Друг мой и товарищ, ты не сетуй, Что лежишь, а мог бы жить и петь, Разве я, наследник жизни этой, Захочу иначе умереть!..
Чкалов
Александр Твардовский
Изо всех больших имен геройских, Что известны нам наперечет, Как-то по-особому, по-свойски, Это имя называл народ. Попросту — мы так его любили, И для всех он был таким своим, Будто все мы в личной дружбе были, Пили, ели и летали с ним… Богатырским мужеством и нравом Был он славен — Сталинский пилот. И казалось так, что эта слава — Не года, уже века живет. Что она из повестей старинных Поднялась сквозь вековую тьму, Что она от витязей былинных По наследству перешла к нему. Пусть же по наследству и по праву В память о делах твоих, пилот, Чкаловское мужество и слава Чкаловским питомцам перейдет!
У славной могилы
Александр Твардовский
Нам памятна каждая пядь И каждая наша примета Земли, где пришлось отступать В пыли сорок первого лета.Но эта опушка борка Особою памятью свята: Мы здесь командира полка В бою хоронили когда-то.Мы здесь для героя отца, Меняясь по-двое, спешили Готовый окопчик бойца Устроить поглубже, пошире.В бою — как в бою. Под огнем Копали, лопатой саперной В песке рассекая с трудом Сосновые желтые корни.И в желтой могиле на дне Мы хвои зеленой постлали, Чтоб спал он, как спят на войне В лесу на коротком привале.Прости, оставайся, родной!.. И целых и долгих два года Под этой смоленской сосной Своих ожидал ты с восхода.И ты не посетуй на нас, Что мы твоей славной могиле И в этот, и в радостный час Не много минут посвятили.Торжествен, но краток и строг Салют наш и воинский рапорт. Тогда мы ушли на восток, Теперь мы уходим на запад.Над этой могилой скорбя, Склоняем мы с гордостью знамя: Тогда оставляли тебя, А нынче, родимый, ты с нами.
У Днепра
Александр Твардовский
Я свежо доныне помню Встречу первую с Днепром, Детской жизни день огромный Переправу и паром.За неведомой, студеной Полосой днепровских вод Стороною отдаленной Нам казался берег тот.И казалось, что прощалась Навек с матерью родной, Если замуж выходила Девка на берег иной…И не чудо ль был тот случай: Старый Днепр средь бела дня Оказался вдруг под кручей Впереди на полконя.И, блеснув на солнце боком, Развернулся он внизу. Страсть, как жутко и высоко Стало хлопцу на возу.Вот отец неторопливо Заложил в колеса кол И, обняв коня, с обрыва Вниз, к воде тихонько свел.Вот песок с водою вровень Зашумел под колесом, И под говор мокрых бревен Воз взобрался на паром.И паром, подавшись косо, Отпихнулся от земли, И недвижные колеса, Воз и я — пошли, пошли.И едва ли сердце знало, Что оно уже тогда Лучший срок из жизни малой Оставляло навсегда.
Ты дура, смерть
Александр Твардовский
Ты дура, смерть: грозишься людям Своей бездонной пустотой, А мы условились, что будем И за твоею жить чертой.И за твоею мглой безгласной Мы — здесь, с живыми заодно. Мы только врозь тебе подвластны — Иного смерти не дано.И, нашей связаны порукой, Мы вместе знаем чудеса: Мы слышим в вечности друг друга И различаем голоса.И нам, живущим ныне людям, Не оставаться без родни: Все с нами те, кого мы любим, Мы не одни, как и они.И как бы ни был провод тонок, Между своими связь жива.Ты это слышишь, друг-потомок? Ты подтвердишь мои слова?..
Станция Починок
Александр Твардовский
За недолгий жизни срок, Человек бывалый, По стране своей дорог Сделал я немало.Под ее шатром большим, Под широким небом Ни один мне край чужим И немилым не был.Но случилося весной Мне проехать мимо Маленькой моей, глухой Станции родимой.И успел услышать я В тишине минутной Ровный посвист соловья За оградкой смутной.Он пропел мне свой привет Ради встречи редкой, Будто здесь шестнадцать лет Ждал меня на ветке.Счастлив я. Отрадно мне С мыслью жить любимой, Что в родной моей стране Есть мой край родимый.И еще доволен я — Пусть смешна причина,- Что на свете есть моя Станция Починок.И глубоко сознаю, Радуюсь открыто, Что ничье в родном краю Имя не забыто.И хочу трудиться так, Жизнью жить такою, Чтоб далекий мой земляк Мог гордиться мною.И встречала бы меня, Как родного сына, Отдаленная моя Станция Починок.
Со слов старушки
Александр Твардовский
Не давали покоя они петуху, Ловят по двору, бегают, слышу, И загнали куда-то его под стреху. И стреляли в беднягу сквозь крышу. Но, как видно, и он не дурак был, петух, Помирать-то живому не сладко. Под стрехой, где сидел, затаил себе дух И подслушивал — что тут — украдкой. И как только учуял, что наша взяла, Встрепенулся, под стать человеку, И на крышу вскочил, как ударит в крыла: — Кука-реку! Ура! Кукареку!
Размолвка
Александр Твардовский
На кругу, в старинном парке — Каблуков веселый бой. И гудит, как улей жаркий, Ранний полдень над землей. Ранний полдень, летний праздник, В синем небе — самолет. Девки, ленты подбирая, Переходят речку вброд… Я скитаюсь сиротливо. Я один. Куда итти?.. Без охоты кружку пива Выпиваю по пути. Все знакомые навстречу. Не видать тебя одной. Что ж ты думаешь такое? Что ж ты делаешь со мной?.. Праздник в сборе. В самом деле, Полон парк людьми, как дом. Все дороги опустели На пятнадцать верст кругом. В отдаленье пыль клубится, Слышен смех, пугливый крик. Детвору везет на праздник Запоздалый грузовик. Ты не едешь, не прощаешь, Чтоб самой жалеть потом. Книжку скучную читаешь В школьном садике пустом. Вижу я твою головку В беглых тенях от ветвей, И холстинковое платье, И загар твой до локтей. И лежишь ты там, девчонка, С детской хмуростью в бровях. И в траве твоя гребенка,- Та, что я искал впотьмах. Не хотите, как хотите, Оставайтесь там в саду. Убегает в рожь дорога. Я по ней один пойду. Я пойду зеленой кромкой Вдоль дороги. Рожь по грудь. Ничего. Перехвораю. Позабуду как-нибудь. Широко в полях и пусто. Вот по ржи волна прошла… Так мне славно, так мне грустно И до слез мне жизнь мила.