Падение Петровой

1

В легком шепоте ломаясь, среди пальмы пышных веток, она сидела, колыхаясь, в центре однолетних деток. Красотка нежная Петрова — она была приятна глазу. Платье тонкое лилово ее охватывало сразу. Она руками делала движенья, сгибая их во всех частях, Как будто страсти приближенье предчувствовала при гостях. То самоварчик открывала посредством маленького крана, то колбасу ножом стругала — белолица, как Светлана. То очень долго извинялась, что комната не прибрана, то, сияя, улыбалась молоденькому Киприну.

Киприн был гитары друг, сидел на стуле он в штанах и среди своих подруг говорил красотке «ах!» — что не стоят беспокойства эти мелкие досады, что домашнее устройство есть для женщины преграда, что, стремяся к жизни новой, обедать нам приходится в столовой, и как ни странно это утверждать — женщину следует обожать.

Киприн был при этом слове неожиданно красив, вдохновенья неземного он почувствовал прилив. »Ах,— сказал он,— это не бывало среди всех злодейств судьбы, чтобы с женщин покрывало мы сорвать теперь могли... Рыцарь должен быть мужчина! Свою даму обожать! Посреди другого чина стараться ручку ей пожать, глядеть в глазок с возвышенной любовью, едва она лишь только бровью между прочим поведет — настоящий мужчина свою жизнь отдает! А теперь, друзья, какое всюду отупенье нрава — нету женщине покоя, повсюду распущенная орава,— деву за руки хватают, всюду трогают ее — о нет! Этого не понимает все мое существо!»

Он кончил. Девочки, поправив свои платья у коленок, разогреться были вправе — какой у них явился пленник! Иная, зеркальце открыв, носик трет пуховкой нежной, другая в этот перерыв запела песенку, как будто бы небрежно: »Ах, как это благородно с вашей стороны!» Сказала третья, закатив глазок дородный,— »Мы пред мужчинами как будто бы обнажены, все мужчины — фу, какая низость!— на телесную рассчитывают близость, иные — прямо неудобно сказать — на что способны!»

»О, какое униженье!— вскричал Киприн, вскочив со стула: — На какое страшное крушенье наша движется культура! Не хвастаясь перед вами, заявляю — всех женщин за сестер я почитаю».

Девочки, надувши губки, молча стали удаляться и, поправив свои юбки, стали перед хозяйкой извиняться. Петрова им в ответ слагает тоже много извинений, их до двери провожает и приглашает заходить без промедленья.

2

Вечер дышит как магнит, лампа тлеет оловянно. Киприн за столом сидит, улыбаясь грядущему туманно. Петрова входит розовая вся, снова плещет самоварчик, хозяйка, чашки разнося, говорит: «Какой вы мальчик! Вам недоступны треволненья, движенья женские души, любови тайные стремленья, когда одна в ночной тиши сидишь, как детка, на кровати, бессонной грезою томима, тихонько книжечку читаешь, себя героиней воображаешь, то маслишь губки красной краской, то на дверь глядишь с опаской — а вдруг войдет любимый мой? Ах, что я говорю? Боже мой!»

Петрова вся зарделась нежно, Киприн задумчивый сидит, чешет волосы небрежно и про себя губами шевелит. Наконец с тоской пророка он вскричал, от муки бледен: »Увы, такого страшного урока не мыслил я найти на свете! Вы мне казались женщиной иной среди тех бездушных кукол, и я — безумец дорогой,— как мечту свою баюкал, как имя нежное шептал, Петрову звал во мраке ночи! Ты была для меня идеал — пойми, Петрова, если хочешь!»

Петрова вскрикнула, рыдая, гостю руки протянула и шепчет: «Я — твоя Аглая, бери меня скорей со стула! Неужели сказка любви дорогой между нами зародилась?»

Киприн отпрянул: «Боже мой, как она развеселилась! Нет! Прости мечты былые, прости довольно частые визиты — мои желанья неземные с сегодняшнего дня неизвестностью покрыты. Образ неземной мадонны в твоем лице я почитал — и что же ныне я узнал? Среди тех бездушных кукол вы — бездушная змея! Покуда я мечту баюкал, свои желанья затая, вы сами проситесь к любви! О, как унять волненье крови? Безумец! Что я здесь нашел? Пошел отсюдова, дурак, пошел!»

Киприн исчез. Петрова плачет, дрожа, играет на рояле, припудрившись, с соседями судачит и спит, не раздевшись, на одеяле. Наутро, службу соблюдая, стучит на счетах одной рукой... А жизнь идет сама собой...