Бар-девочка

Александр Николаевич Вертинский

Вы похожи на куклу в этом платьице аленьком, Зачесанная по-детски и по-смешному. И мне странно, что Вы, такая маленькая, Принесли столько муки мне, такому большому.

Истерически злая, подчеркнуто пошлая, За публичною стойкой — всегда в распродаже. Вы мне мстите за все Ваше бедное прошлое- Без семьи, без любви и без юности даже.

Сигарета в крови. Зубы детские, крохкие. Эти терпкие яды глотая, Вы сожжете назло свои слабые легкие, Проиграете в «дайс» Вашу жизнь, дорогая.

А потом, а потом на кладбище китайское, Наряженная в тихое белое платьице, Вот в такое же утро весеннее, майское Колесница с поломанной куклой покатится.

И останется... песня, но песня не новая. Очень грустный и очень банальный сюжет: Две подруги и я. И цветочки лиловые. И чужая весна. Только Вас уже нет.

Похожие по настроению

Незнакомка

Александр Александрович Блок

По вечерам над ресторанами Горячий воздух дик и глух, И правит окриками пьяными Весенний и тлетворный дух. Вдали над пылью переулочной, Над скукой загородных дач, Чуть золотится крендель булочной, И раздается детский плач. И каждый вечер, за шлагбаумами, Заламывая котелки, Среди канав гуляют с дамами Испытанные остряки. Над озером скрипят уключины И раздается женский визг, А в небе, ко всему приученный Бессмысленно кривится диск. И каждый вечер друг единственный В моем стакане отражен И влагой терпкой и таинственной, Как я, смирен и оглушен. А рядом у соседних столиков Лакеи сонные торчат, И пьяницы с глазами кроликов In vino veritas! кричат. И каждый вечер, в час назначенный (Иль это только снится мне?), Девичий стан, шелками схваченный, В туманном движется окне. И медленно, пройдя меж пьяными, Всегда без спутников, одна Дыша духами и туманами, Она садится у окна. И веют древними поверьями Ее упругие шелка, И шляпа с траурными перьями, И в кольцах узкая рука. И странной близостью закованный, Смотрю за темную вуаль, И вижу берег очарованный И очарованную даль. Глухие тайны мне поручены, Мне чье-то солнце вручено, И все души моей излучины Пронзило терпкое вино. И перья страуса склоненные В моем качаются мозгу, И очи синие бездонные Цветут на дальнем берегу. В моей душе лежит сокровище, И ключ поручен только мне! Ты право, пьяное чудовище! Я знаю: истина в вине. «In vino veritas!» (лат.) — «Истина — в вине!».

Певица

Алексей Апухтин

С хозяйкой под руку, спокойно, величаво Она идет к роялю. Все молчит, И смотрит на нее с улыбкою лукавой Девиц и дам завистливый синклит. Она красавица, по приговору света Давно ей этот титул дан; Глубокие глаза ее полны привета, И строен, и высок ее цветущий стан. Она запела… как-то тихо, вяло, И к музыканту обращенный взор Изобразил немой укор,- Она не в голосе, всем это ясно стало… Но вот минута слабости прошла, Вот голос дрогнул от волненья, И словно буря вдохновенья Ее на крыльях унесла. И песня полилась, широкая, как море: То страсть нам слышалась, кипящая в крови То робкие мольбы, разбитой жизни горе, То жгучая тоска отринутой любви… О, как могла понять так верно сердца муки Она, красавица, беспечная на взгляд? Откуда эти тающие звуки, Что за душу хватают и щемят?И вспомнилася мне другая зала, Большая, темная… Дрожащим огоньком В углу горел камин, одна свеча мерцала, И у рояля были мы вдвоем. Она сидела бледная, больная, Рассеянно вперя куда-то взор, По клавишам рукой перебирая… Невесел был наш разговор: «Меня не удивят ни злоба, ни измена,- Она сказала голосом глухим,- Увы, я так привыкла к ним!» И, словно вырвавшись из плена, Две крупные слезы скатились по щекам.- А мне хотелося упасть к ее ногам, И думал я в тоске глубокой: Зачем так создан свет, что зло царит одно, Зачем, зачем страдать осуждено Все то, что так прекрасно и высоко? Мечты мои прервал рукоплесканий гром. Вскочило все, заволновалось, И впечатление глубоким мне казалось! Мгновение прошло — и вновь звучит кругом, С обычной пустотой и пошлостью своею, Речей салонных гул; спокойна и светла Она сидит у чайного стола; Банальный фимиам мужчины жгут пред нею, И сладкие ей речи говорит Девиц и дам сияющий синклит.

Стриптиз

Андрей Андреевич Вознесенский

В ревю танцовщица раздевается, дуря… Реву?.. Или режут мне глаза прожектора? Шарф срывает, шаль срывает, мишуру. Как сдирают с апельсина кожуру. А в глазах тоска такая, как у птиц. Этот танец называется «стриптиз». Страшен танец. В баре лысины и свист, Как пиявки, глазки пьяниц налились. Этот рыжий, как обляпанный желтком, Пневматическим исходит молотком! Тот, как клоп — апоплексичен и страшон. Апокалипсисом воет саксофон! Проклинаю твой, Вселенная, масштаб! Марсианское сиянье на мостах, Проклинаю, обожая и дивясь. Проливная пляшет женщина под джаз!.. «Вы Америка?» — спрошу, как идиот. Она сядет, сигаретку разомнет. «Мальчик,— скажет,— ах, какой у вас акцент! Закажите мне мартини и абсент».

И ты шел с женщиной

Игорь Северянин

И ты шел с женщиной, — не отрекись. Я всё заметила, — не говори. Блондинка. Хрупкая. Ее костюм был черный. Английский. На голове — Сквозная фетэрка. В левкоях вся. И в померанцевых лучах зари Вы шли печальные. Как я. Как я! Журчали ландыши в сырой траве.Не испугалась я,-— я поняла: она — мгновение, а вечность — я И улыбнулась я, под плач цветов, такая светлая. Избыток сил В душе почувствовав, я скрылась в глубь. Весь вечер пела я Была — дитя. Да, ты шел с женщиной. И только ей ты неумышленно взор ослезил.

Хорошо ль тебе, девица…

Константин Бальмонт

Хорошо ль тебе, девица, Там глубоко под землей? Ты была цветок, и птица, Праздник мой! Хорошо ль тебе, девица, Так глубоко под землей? Ты, как все, лишь день светила, И ничтожно умерла. Глубока твоя могила, Сон и мгла. Ты, как все, лишь день светила, Потускнела, умерла. Твой конец последний близок, Ты остывший бледный труп. Терем твой, девица, низок, Миг твой скуп. Твой конец последний близок, Ты посмешище и труп.Год написания: без даты

То в виде девочки, то в образе старушки

Максимилиан Александрович Волошин

То в виде девочки, то в образе старушки, То грустной, то смеясь — ко мне стучалась ты: То требуя стихов, то ласки, то игрушки И мне даря взамен и нежность, и цветы.То горько плакала, уткнувшись мне в колени, То змейкой тонкою плясала на коврах… Я знаю детских глаз мучительные тени И запах ладана в душистых волосах.Огонь какой мечты в тебе горит бесплодно? Лампада ль тайная? Смиренная свеча ль? Ах, все великое, земное безысходно… Нет в мире радости светлее, чем печаль!

Девочка

Николай Степанович Гумилев

Временами, не справясь с тоскою И не в силах смотреть и дышать, Я, глаза закрывая рукою, О тебе начинаю мечтать. Не о девушке тонкой и томной, Как тебя увидали бы все, А о девочке тихой и скромной, Наклоненной над книжкой Мюссе. День, когда ты узнала впервые, Что есть Индия — чудо чудес, Что есть тигры и пальмы святые — Для меня этот день не исчез. Иногда ты смотрела на море, А над морем сходилась гроза. И совсем настоящее горе Застилало туманом глаза. Почему по прибрежьям безмолвным Не взноситься дворцам золотым? Почему по светящимся волнам Не приходит к тебе серафим? И я знаю, что в детской постели Не спалось вечерами тебе. Сердце билось, и взоры блестели. О большой ты мечтала судьбе. Утонув с головой в одеяле, Ты хотела стать солнца светлей, Чтобы люди тебя называли Счастьем, лучшей надеждой своей. Этот мир не слукавил с тобою, Ты внезапно прорезала тьму, Ты явилась слепящей звездою, Хоть не всем — только мне одному. Но теперь ты не та, ты забыла Всё, чем в детстве ты думала стать. Где надежда? Весь мир — как могила. Счастье где? Я не в силах дышать. И таинственный твой собеседник, Вот я душу мою отдаю За твой маленький детский передник, За разбитую куклу твою.

Гитара ахала, одрагивала, тенькала

Роберт Иванович Рождественский

Гитара ахала, подрагивала, тенькала, звала негромко, переспрашивала, просила. И эрудиты головой кивали: «Техника!..» Неэрудиты выражались проще: «Сила!..» А я надоедал: «Играй, играй, наигрывай! Играй, что хочешь. Что угодно. Что попало». Из тучи вылупился дождь такой наивный, как будто в мире до него дождей не падало… Играй, играй!.. Деревья тонут в странном лепете… Играй, наигрывай!.. Оставь глаза открытыми. На дальней речке стартовали гуси-лебеди — и вот, смотри, летят, летят и машут крыльями… Играй, играй!.. Сейчас в большом нелегком городе есть женщина высокая, надменная. Она, наверное, перебирает горести, как ты перебираешь струны. Медленно… Она все просит написать ей что-то нежное. А если я в ответ смеюсь — не обижается. Сейчас выходит за порог. А рядом — нет меня. Я очень без нее устал. Играй, пожалуйста.Гитара ахала. Брала аккорды трудные, она грозила непонятною истомою. И все, кто рядом с ней сидели, были струнами. А я был — как это ни странно — самой тоненькой.

Ой, вы, милые сестрицы

Самуил Яковлевич Маршак

Ой, вы, милые сестрицы! Как цветочки в зной жестокий, Так увяли ваши лица, Восковыми стали щёки. Точно град трясёт калину, Точно гром каменья рушит, — Так и вас гнетёт судьбина, Красоту забота сушит. Не узнаешь в вас, подруги, Девушек звонкоголосых. Истомили вас недуги, Серебро сверкает в косах. Вам награда — бугорочек Да безвестный крест сосновый. Безутешных ваших дочек Ждёт такой же труд суровый. Вы увянете, сестрицы, Как трава в жару без тени… Ах, бескрылые вы птицы, Бессловесный цвет весенний.

Ошибка

Саша Чёрный

Это было в провинции, в страшной глуши. Я имел для души Дантистку с телом белее известки и мела, А для тела — Модистку с удивительно нежной душой. Десять лет пролетело. Теперь я большой: Так мне горько и стыдно И жестоко обидно: Ах, зачем прозевал я в дантистке Прекрасное тело, А в модистке Удивительно нежную душу! Так всегда: Десять лет надо скучно прожить, Чтоб понять иногда, Что водой можно жажду свою утолить, А прекрасные розы — для носа. О, я продал бы книги свои и жилет (Весною они не нужны)И под свежим дыханьем весны Купил бы билет И поехал в провинцию, в страшную глушь: Но, увы! Ехидный рассудок уверенно каркает: Чушь! Не спеши — У дантистки твоей, У модистки твоей Нет ни тела уже, ни души.