От инженера ушла жена
Лирическая повесть От инженера ушла жена, Взяв чемодан и пальто под мышку… Жизнь была так налажена, — И вдруг — трр-рах! — и крышка. Один ложишься, один встаешь. Тихо, просторно… и горько! Никто не бросит чулок на чертеж, Никто не окликнет:- Борька! — Не с кем за чаем в уголке Поссориться и помириться. Никто не погладит по щеке И не заставит побриться… От инженера ушел покой И радость с покоем вместе. «Подумать только, что тот, другой, — Просто пошляк и блатмейстер! Остротки, сплетни, грубая лесть… Конфеты… и прочие штучки… И вот ухитрился в сердце влезть, Взял — и увел под ручку! И ведь пошла, пошла за ним! Ну, что ей в нем интересно? А я так верил, что любим… А почему… Неизвестно!» Инженер растерян и поражен И ревностью злой терзаем. «Мы на поверку наших жен Порой совсем не знаем! Пустил турбину, сдал чертеж, Удачно модель исправил, — Приходишь домой и жадно ждешь, Чтоб кто-то тебя поздравил. Ведь это не только твой успех, Рожденный в бессонные ночи, — Работа была нужна для всех, И ты ее с честью окончил. И вдруг скучающий голосок: «А деньги скоро заплатят? Я тут нашла чудесный кусок Фая на новое платье… Что ж ты молчишь? Я иду в кино! Какой ты нескладный, право! Молчит и дуется, как бревно, И под ногтями траур…» Ладно! К черту! Ушла и ушла. Пожалуй, это и лучше. По горло дел!!!…Но стоят дела. А мысли идут и мучат: «А может, я сам во всем виноват? Ушел в работу по горло, Забыл жену — и… вот результат: Турбина всю радость стерла! Конечно, ей скучно было со мной, Усталым после завода… Если б я больше был с женой — Я бы ее не отдал! Она — красива. Она — молода. И как там ни вертись ты — Надо в кино бывать иногда, И ногти должны быть чисты… Теперь ушла. Теперь не вернешь! Пойди догони, попробуй!..» Лежит на столе любимый чертеж, — А руки дрожат от злобы. И вот инженер, хохол теребя, Завыл, подушку кусая… Это непросто, если тебя Подруга твоя бросает! Это непросто, когда ты горд, Самолюбив и страстен. Но труд любимый — лучший курорт И время — великий мастер… Два дня инженер работать не мог, Метался, точно Отелло. Злость брала на себя, на него, И всех угробить хотелось. Два дня он не спал, не ел и курил; На третий — взял газету, Прочел, густейший чай заварил… И кончил чертеж к рассвету. Почистил ногти, побрился. И вот Желтый, как малярия, Он потащился к себе на завод, Склоняя имя «Мария»… Гудят заводы по всей стране, Гул их весел и дружен, Им невдомек, что чьей-то жене Вздумалось бросить мужа. Гул их весел и напряжен — Им торопиться надо: Они для всех мужей и жен Готовят уют и радость. И тысячи нежных женских лиц Вместе с мужскими рядом В сложный танец машин впились Острым, хозяйским взглядом… — Что с вами?- все инженеру твердят, И в голосе — строгая ласка. Молчит инженер. Потупил взгляд, И в щеки бросилась краска. — Вы нездоровы? Вы больны? Зачем вы пришли, скажите? Правда, вы тут до зарезу нужны Но… лучше уж полежите! — Смущен инженер. Он понял вдруг, Что горе его ничтожно И в жизни много хороших подруг Найти и встретить можно. Таких подруг, что скажут:- Борись! — И вместе бороться будут, Оценят то, что сделал Борис, И Борьку любить не забудут. Таких подруг, что любят духи И жаркий запах работы, Знают и формулы и стихи И не умрут без фокстрота. Конечно, надо щетину брить И за культуру биться. Но чтобы для всех культуру добыть, Можно порой и не бриться!..
Похожие по настроению
Деревенская беда
Алексей Кольцов
На селе своем жил молодец, Ничего не знал, не ведывал, Со друзьями гулял, бражничал, По всему селу роскошничал. В день воскресный, с утра до ночи, В хороводе песни игрывал; Вместе с девицей-красавицей Пляски новые выдумывал. Полюбил я эту девушку: Что душою — больше разумом, Больше поступью павлиною, Да что речь соловьиною… Как, бывало, летом с улицы Мы пойдем с ней рука об руку До двора ее богатова, До крыльца ее высокова. Да как гляну, против зорюшки, На ее глаза — бровь черную, На ее лицо — грудь белую, Всю монистами покрытую, — Аль ни пот с лица посыплется, Аль ни в грудь душа затукает, Месяц в облака закроется, Звезды мелкие попрячутся… На погибель мою староста За сынка вперед посватался; И его казна несметная Повернула все по-своему. Тошно, грустно было на сердце, Как из церкви мою милую При народе взял он за руку, С похвальбою поклонился мне. Тошно, грустно было на сердце, Как он с нею вдоль по улице Что есть духу проскакал — злодей! — К своему двору широкому. Я стоял, глядел, задумался; Снявши шапку, хватил об землю. И пошел себе загуменьем — Под его окошки красные. Там огни горят; там девушки Поют песни, там товарищи Пьют, играют, забавляются, С молодыми все целуются. Вот приходит полночь мертвая, Разошлись гости пьяные, Добры молодцы разъехались, И ворота затворилися… В эту пору для приятеля Заварил я брагу хмельную, Заиграл я свадьбу новую, Что беседу небывалую; Аль ни дым пошел под облаки, Аль ни пламя закрутилося, По соседям — через улицу — На мою избушку бросилось. Где стоял его богатый дом, Где была избушка бедная, — Утром все с землей сровнялося — Только уголья чернелися… С той поры я с горем-нуждою По чужим углам скитаюся, За дневной кусок работаю, Кровным потом умываюся…
Она и он
Алексей Николаевич Плещеев
Ему все мило было в ней: И смех ребяческий и ласки, Ее голубенькие глазки И пряди светлые кудрей. Мирился он с своей судьбой, Когда к плечу его, бывало, Ласкаясь, тихо припадала Она головкой молодой. Целуя чистое чело И гибкий стан обвив рукою, Он говорил: «На мир с тобою Смотрю я честно и светло. Ты дух мой слабый извлекла Из бездны страшного паденья; Звездою яркою спасенья Ты в небесах моих взошла. Отныне были б без тебя Мне дни мои невыносимы; Тоской безвыходной томимый, Сошел бы в землю я, любя!» На речи нежные она Могла ответить лишь слезами И не «клялася небесами» Навеки быть ему верна. Она, без клятв, без громких слов, Всю жизнь любить его умела; Она пошла за милым смело, Покинув свой родимый кров. Он был хорош. Лицо его Следы носило жизни бурной. Сначала света блеск мишурный Любил он более всего; Хоть, может быть, и не блистал Он там звездой первостепенной И обращался с ним надменно Иной сиятельный нахал. Но сердце женское не раз Умел пленить он речью страстной; И были все мужья согласны, Что он опасен, как Ловлас. В любви он видел жизни цель, Бросал, потом опять влюблялся; С одним соперником стрелялся И сослан был он за дуэль. Развратом, картами, вином Он услаждал тоску изгнанья И, небольшое состоянье Убив, остался голяком. Тогда-то он сошелся с ней; Его ума она сначала Боялась все — не понимала Его возвышенных речей. Как дикий цвет в полях, цвела Она, цены себе не зная; Ей странно было, как такая Степнячка нравиться могла; Да и кому еще притом? Ему, который там, в столице, Конечно, не с одною львицей Великосветской был знаком. Он победить в ней этот страх Старался нежностью покорной; Большую опытность, бесспорно. Имел в сердечных он делах. И говорил он так умно! А отличить в наш век, и сразу, От чувства искреннего фразу Сердцам наивным мудрено! И в Петербург с собой увез Ее он из глуши печальной; С ним в путь она пустилась дальный Без горьких жалоб и без слез. Он представлял друзьям своим Ее с торжествовавшим взором; Друзья все поздравляли хором Его с сокровищем таким. Как был доволен он и рад, Когда знакомые артисты, Бывало, этот облик чистый С головкой грезовской сравнят! Одна беда: своим трудом Обоим жить им приходилось; Она без устали трудилась, Сидела ночи за шитьем; А он… он места все искал, Но, получив ответ повсюду Один: «Иметь в виду вас буду»,- Пока, сложивши руки, ждал. Хоть он на связи прошлых лет Считать имел бы основанье, Но в этот раз ему вниманья Не оказал холодный свет. Уверен я, известно вам, Читатель мой, что очень трудно В столице нашей многолюдной Себя пристроить беднякам. Себе отказывать во всем Он не привык. Среди лишений, Грошевых счетов, огорчений Нередко желчь кипела в нем. Купить хотел бы он своей Подруге пышные наряды, Чтобы завистливые взгляды Привлечь, когда идет он с ней. Ему хотелось побывать В любимой опере, в балете; Порой хотелось даже в свете Блеснуть любезностью опять. Во сне он часто видел бал; Гремел оркестр, блистали свечи, И кто-то пламенные речи Ему под музыку шептал… Но что же делала она? Ей не мечтался говор бальный: Зажжет себе огарок сальный И шьет сидит, не зная сна, Чтоб только он доволен был, Клясть перестал судьбы нападки; Чтоб завтра свежие перчатки Себе к гулянью он купил. Она была так весела, Как бы нужды не знала гнета; Лишь красота, казалось, что-то Немного блекнуть начала. Но наконец — хвала судьбе — (Я отношу сей случай к чудным) Местечко с жалованьем скудным Нашел приятель наш себе. И стал он в должность каждый день Ходить и там строчить бумаги; Но ненадолго в нем отваги Хватило… не осилил лень! И, тяготясь своим трудом, Он стал твердить: «Нет, право, мочи Приказным быть чернорабочим, Каким-то упряжным волом. Не снился мне такой удел! Доволен будет им не каждый; Моя душа томится жаждой Иных, полезных миру дел!» Но если правду говорить, Он к делу годен был не слишком; И не таким, как он, умишкам Дела великие творить! И становились все тошней Ему служебные занятья; Все чаще сыпал он проклятья И на судьбу и на людей! И даже той он не щадил,- Когда, домой к себе, бывало, Придет сердитый и усталый,- Кому милее жизни был! Не раз бросал в лицо упрек Он ей в минуту озлобленья, Хотя потом просил прощенья И у ее валялся ног. То, чем душа была больна, У ней не изливалось в пенях; И по ночам лишь на коленях Молилась пламенно она. А он все думал об одном: «Когда ж мне счастье улыбнется? Иль в должность целый век придется Мне шляться по грязи пешком! Ужели буду поглощен Я весь чиновничества тиной, И в месяц двадцать два с полтиной Брать целый век я обречен!» Желанье благ пережитых В груди его все возрастало, И он, во что бы то ни стало, Поклялся вновь добиться их. Давно известно нам из книг, Что человеку с силой воли Возможно все. Так мудрено ли, Что цели скоро он достиг? Достиг… но не путем труда; Ведь по привычкам был он барин, А этот путь неблагодарен В отчизне нашей, господа! Он часто льстил себя мечтой, Что, говорить умея плавно, Он, верно б, был оратор славный Иль адвокат в стране иной. Увы! не то ему судил И бед и радостей виновник, Капризный рок. Один сановник Тогда в столице нашей жил. Хотя у старца голова Была сединами покрыта, Но называла волокитой Его стоустая молва. И точно от семьи тайком (Имел детей он и супругу) Завел он нежную подругу И ей купил в Коломне дом. Связь эта длилась много лет, И дочь была плодом их страсти, Хоть, признаюсь, темно отчасти, Кто произвел ее на свет. Ее любил он: исполнял Он дочки каждую затею И обещался дать за нею Довольно круглый капитал. Охота страшная была У ней отведать жизни брачной; Но, к сожалению, невзрачной Ее природа создала. Хотя подчас пускала в ход Она румяна и белила, Но женихов не находила, А ей уж шел двадцатый год. Она училась кой-чему, Но не могла прочесть без скуки Двух слов; не нравились науки Ее небойкому уму. Боялась мать, чтобы греха Какого с дочкой не случилось,- И к старцу с просьбой обратилась Скорей найти ей жениха. Примерным старец был отцом И, много времени не тратя, Искать усердно начал зятя В обширном ведомстве своем. И наш приятель там служил; Фигурой стройной, смелым взором, Изящным светским разговором Он тотчас старца поразил, И старец был ужасно рад, Что сей чиновник интересный Живет себе в каморке тесной, Что беден он и не женат. К себе он на дом звал его И там однажды, в кабинете, Открыл ему, что на примете Имел невесту для него; Что не красавица она, Но обладает состояньем, Притом с отличным воспитаньем, И будет добрая жена, Отвесил наш герой поклон, И с восхищенным старцем вместе На смотр к назначенной невесте Поехать согласился он. Невеста юная гостей Ждала с тоской нетерпеливой; Жених изящный и красивый Давно во сне являлся ей. Когда ж предстал ей наяву, Ее он просто озадачил; Ей стало жаль, что не назначил Он где-нибудь ей рандеву. Что не сошлись они тайком В саду, в аллее темной, длинной, А здесь, в гостиной этой, чинно Сидят, и даже не вдвоем… Сбылся ее заветный сон, Его мечты сбывались тоже; Так дожидаться им чего же? Вопрос о браке был решен. Но в душу страх ему проник: Как объяснить подруге прежней? А объясненье неизбежней Все становилось каждый миг. И этот страх преодотеть Не в силах будучи, из дому Он скрылся раз… Она к знакомой Пошла в тот вечер посидеть. Когда ж назад она пришла И, победив свою дремоту, Хотела взяться за работу,- Письмо на столике нашла. Рукой дрожащею печать Она в испуге надломила, Прочла… Слезы не проронила И тихо села на кровать… И просидела так она Вплоть до утра, храня молчанье, Как будто скорби изваянье, И недвижима, и бледна. Он ей поведал коротко, Что в нем уж нету прежней страсти, Что чувства все не в нашей власти И с сердцем сладить нелегко. Ну, словом, он сумел мотив Найти достаточный измене, И кончил нежно, в нотабене, Подруге помощь предложив. Но вот уж розовым лучом К ней утро в комнатку блеснуло: Она очнулась и взглянула Глазами мутными кругом. У ней, казалось, на лице Уж нет отчаянья и тени; Привстала… дверь толкнула в сени И очутилась на крыльце. Все спало. Даже в мелочной Лавчонке не было продажи, И не гремели экипажи Еще по пыльной мостовой. С крыльца сошла она и вот Куда-то улицей пустою Идет поспешною стопою, Не озираяся идет. Дома и церкви перед ней Громадно высились… но скоро Пошли лачуги да заборы, А там застава, даль полей… Минуя фабрик дымных ряд, Кладбища тесные могилы, Она идет, идет… и силы Ей изменить уже хотят. Ей темя жжет полдневный зной, Томят ее усталость, голод… А сердце словно тяжкий молот Стучит у ней в груди больной. Переступать она с трудом Могла — подкашивались ноги… И вдруг упала средь дороги, Как колос, срезанный серпом… Купцом проезжим найдена, Она в ближайший стан попалась; И при допросе оказалось, Что сумасшедшая она. А наш приятель получил Довольно выгодное место И с некрасивою невестой, Спустя неделю, в брак вступил. Я видел раз, как их несла В коляске модной серых пара,- И пожалел лишенных дара Свои обделывать дела!
Я замолчу, в любови разуверясь
Борис Корнилов
Я замолчу, в любови разуверясь, — Она ушла по первому снежку, Она ушла — какая чушь и ересь в мою полезла смутную башку.Хочу запеть, но это словно прихоть, Я как не я, и всё на стороне, — Дымящаяся папироса, ты хоть Пойми меня и посоветуй мне.Чтобы опять от этих неполадок, Как раньше, не смущаясь ни на миг, Я понял бы, что воздух этот сладок, Что я во тьме шагаю напрямик.Что не пятнал я письма слёзной жижей И наволочек не кусал со зла, Что всё равно мне, смуглой или рыжей, Ты, в общем счёте подлая, была.И попрощаюсь я с тобой поклоном. Как хорошо тебе теперь одной — На память мне флакон с одеколоном И тюбики с помадою губной.Мой стол увенчан лампою горбатой, Моя кровать на третьем этаже. Чего ещё? — Мне только двадцать пятый, Мне хорошо и весело уже.
Кондитерская для мужчин
Игорь Северянин
1 Была у булочника Надя, Законная его жена. На эту Надю мельком глядя, Вы полагали, кто она… И, позабыв об идеале (Ах, идеал не там, где грех!) Вы моментально постигали, Что эта женщина — для всех… Так наряжалась тривиально В домашнее свое тряпье, Что постигали моментально Вы всю испорченность ее… И, эти свойства постигая, Вы, если были ловелас, Давали знак, и к Вам нагая В указанный являлась час… От Вашей инициативы Зависел ход второй главы. Вам в руки инструмент. Мотивы Избрать должны, конечно, Вы… 2 В июльский полдень за прилавком Она читает «La Garconne», И мухи ползают по графкам Расходной книги. В лавке — сон. Спят нераспроданные булки, Спит слипшееся монпасье, Спят ассигнации в шкатулке И ромовые бабы все. Спят все эклеры и бриоши, Тянучки, торты, крендельки, Спит изумруд поддельной броши, В глазах — разврата угольки. Спят крепко сладкие шеренги Непрезентабельных сластей, Спят прошлогодние меренги, Назначенные для гостей… И Коля за перегородкой Храпит, как верящий супруг. Шуршит во сне своей бородкой О стенки, вздрагивая вдруг. И кондитрисса спит за чтеньем: Ей книга мало говорит. Все в лавке спит, за исключеньем Живых страничек Маргерит! 3 Вдруг к лавке подъезжает всадник. Она проснулась и — с крыльца. Пред нею господин урядник, Струится пот с его лица: «Ну и жарища. Дайте квасу…» Она — за штопор и стакан. И левый глаз его по мясу Ее грудей, другой — за стан… «Что продается в Вашей лавке?» «Все, что хотите». — «Есть вино? Я, знаете ли, на поправке…» «Нам разрешенья не дано…» «А жаль. Теперь бы выпить — знатно…» «Еще кваску? Есть лимонад…» — И улыбнулась так занятно, Как будто выжала гранат… «Но для меня, быть может, все же Найдется рюмочка вина?» «Не думается. Не похоже», — Кокетничает с ним она. «А можно выпить Ваши губки Взамен вина?» — промолвил чин. — «Назначу цену без уступки: Ведь уступать мне нет причин…» — И засмеялась, заломила, Как говорят, в три дорога… Но это было все так мило, Что он попал к ней на рога… И порешили в результате, Что он затеет с нею флирт, А булочница будет, кстати, Держать — «сна всякий случай» — спирт… 4 За ним пришел какой-то дачник, Так, абсолютное ничто. В руках потрепанный задачник. Внакидку рваное пальто: «Две булки по пяти копеек И на копейку карамель…» Голодный взгляд противно-клеек, В мозгу сплошная канитель. «Извольте, господин ученый», — Почтительно дает пакет. Берет он за шнурок крученый: «Вот это правильно, мой свет! Но как же это Вы узнали, Что я в отставке педагог?» — «А Ваш задачник?…» — И в финале У них сговор в короткий срок: Учитель получает булки И булочницу самое. За это в смрадном переулке Дает урок сестре ее. 5 Потом приходит старый доктор: «Позвольте шоколадный торт». — «Как поживает Типси?» — «Дог-то? А чтоб его подрал сам черт! Сожрал соседских всех индюшек — Теперь плати огромный куш… Хе-хе, не жаль за женщин-душек, Но не за грех собачьих душ! Вы что-то будто похудели? Что с Вами, барынька? давно ль?» — «Мне что-то плохо в самом деле, И все под ложечкою боль…» — «Что ж, полечиться не мешало б…» «Все это так, да денег нет…» — «Ну уж, пожалуйста, без жалоб: Я, знаете ли, не аскет: Не откажусь принять натурой… Согласны, что ли?» — «Отчего ж…» — И всей своей дала фигурой Понять, что план его хорош. 6 Но этих всех Надюше мало, Всех этих, взятых «в переплет»: Вот из бульварного журнала Косноязычный виршеплет. Костюм последней моды в Пинске И в волосах фиксатуар, Эпилептизм а la Вертинский, И романтизм аla Нуар!.. «Божественная продавщица, Мне ромовых десяток баб; Pardon, не баба, а девица: Девиц десяток с ромом!» — Цап Своей рукой и в рот поспешно Одну из девок ромовых. Надюша ежится усмешно И говорит: «Черкните стих И обо мне: мне будет лестно Прочесть в журналах о себе». И виршеплет вопит: «Прелестно! Но вот условия тебе: За каждую строку по бабе, Pardon, по девке ромовой!» Смеется Наденька: «Ограбит Пиит с дороги столбовой! За каждое стихотворенье, Что ты напишешь обо мне, Зову тебя на чай с вареньем…» «Наедине?» — «Наедине». 7 При посещеньи покупальцев В кондитерской нарушен сон От опытных хозяйских пальцев До покупательских кальсон… Вмиг просыпаются ватрушки, Гато, и кухен, и пти-шу, И, вторя разбитной вострушке, Твердят: «Попробуйте, прошу…» Всех пламенно влечет к Мамоне, И, покупательцев теребя, Жена и хлеб на кордомоне — Все просят пробовать себя… Когда ж приходит в лавку Коля, Ее почтительный супруг, Она, его усердно школя (Хотя он к колкостям упруг!), Дает понять ему, что свято Она ведет торговый дом… И рожа мужа глупо смята Непостижимым торжеством!..
Трижды женщина его бросала
Илья Сельвинский
Трижды женщина его бросала, Трижды возвращалась. На четвертый Он сказал ей грубо: «Нету сала, Кошка съела. Убирайся к черту!»Женщина ушла. Совсем. Исчезла. Поглотила женщину дорога. Одинокий — он уселся в кресло. Но остался призрак у порога:Будто слеплена из пятен крови, Милым, незабвенным силуэтом Женщина стоит у изголовья… Человек помчался за советом!Вот он предо мной. Слуга покорный — Что могу сказать ему на это? Женщина ушла дорогой черной, Стала тесной женщине планета.Поддаваясь горькому порыву, Вижу: с белым шарфиком на шее Женщина проносится к обрыву… Надо удержать ее! Скорее! Надо тут же дать мужчине крылья! И сказал я с видом безучастным: «Что важнее: быть счастливым или Просто-напросто не быть несчастным?»он Не улавливаю вашей нити… Быть счастливым — это ведь и значит Не бывать несчастным. Но поймите: Женщина вернется и заплачет!я Но она вернется? Будет с вами? Ну, а слезы не всегда ненастье: Слезы милой осушать губами — Это самое большое счастье.
Начальнику отдела
Николай Олейников
Ты устал от любовных утех, Надоели утехи тебе! Вызывают они только смех На твоей на холеной губе. Ты приходишь печальный в отдел, И отдел замечает, что ты Побледнел, подурнел, похудел, Как бледнеть могут только цветы! Ты — цветок! Тебе нужно полнеть, Осыпаться пыльцой и для женщин цвести. Дай им, дай им возможность иметь Из тебя и венки и гирлянды плести. Ты как птица, вернее, как птичка Должен пикать, вспорхнувши в ночи. Это пиканье станет красивой привычкой… Ты ж молчишь… Не молчи… Не молчи…
Заводские женщины мои
Римма Дышаленкова
Заводские женщины мои, Катерины, Зои и Аленушки! Под высоким парусом любви, будто в море белые суденышки. Черный вихрь над парусом пройдет, синяя волна над ним расколется, море жизни дерзкий парус рвет, мачта гнется, гнется, да не ломится. Предсказать судьбу я не берусь: далеко ли плыть до счастья, близко ли? Знаю: в трюмах — драгоценный груз красоты, терпения да истины. Нет сильнее женской красоты, нет надежней женского терпения, тем страшней в пучине суеты женских судеб кораблекрушение… На волне — обломки от любви, красоты, терпения да истины… Заводские женщины мои, помогите мне доплыть до пристани.
Горемычная
Владимир Бенедиктов
Жаль мне тебя, моя пташечка бедная: Целую ночь ты не спишь, Глазки в слезах, — изнурённая, бледная, Всё ты в раздумьи сидишь; Жаль мне; ведь даром средь горя бесплодного Сердце твоё изойдёт. Ждёшь ты, голубушка, мужа негодного, Третий уж за полночь бьёт. Думаешь ты, пригорюнясь, несчастная Лютой убита тоской: Ночь так темна и погода ненастная — Нет ли беды с ним какой? Ждёшь ты напрасно: на ноченьку пирную Принял он дружеский зов; Там он, с друзьями схватясь в безкозырную, Гнёт королей и тузов, — Бьют их. — Поставлю же карточку новую, — Думает, — ну-ка, жена, Ты помоги вскрыл даму бубновую, Смотрит: убита она. ‘Ох! ‘ — И рука его, трепетно сжатая, Карту заветную мнёт. ‘Помощи нет; — изменила, проклятая! Полно! ‘ — И, бледный, встаёт, Хочет идти он… Как можно? Да кстати ли? Вспомни-ка рысь старины! ‘Тут лишь почин, — восклицают приятели, — Разве боишься жены? Пусть он идёт! Ведь не вовремя явится — Та ему страху задаст! Тут ведь не свой брат! — С женою управиться, Братцы, не всякий горазд. Мы — люди вольные. Пусть его тащится! Нам ли такой по плечу? ‘ Вот он: ‘Да что мне жена за указчица? Вздор! — говорит: — не хочу! Эх, раззадорили кровь молодецкую! Что мне жена? — И пошёл: ‘Вот ещё! Пусть убирается в детскую! Я ведь детей ей завёл, — Долг свой исполнил я, даром что смолоду С вами немало кутил; Ну, и забочусь: не мрут они с голоду, По миру их не пустил; Сыты, одеты; покои приличные; Что мне там женская блажь? ‘ — ‘Вот он — вскричали друзья закадычные, — Наш ещё друг — то, всё наш! ‘ Стали разгуливать по столу чарочки. ‘Мало ли жён есть? — кричат, — Мало ли? Гей, вы красотки — сударочки! ‘ Вот он где — твой супостат, Муж твой, губитель твой! Вот как заботится Он о жене своей там! Может быть, пьяный, он с бранью воротится; Может, даст волю рукам. Ты ж, ожидая такого сожителя, Мне отвечаешь, стеня: ‘Так суждено: полюбила губителя — Пусть же он губит меня! ‘**
Товарищу машинистке
Владимир Владимирович Маяковский
К пишущему массу исков предъявляет машинистка. — Ну, скажите, как не злиться?.. Мы, в ком кротость щенья, мы для юмора — козлицы отпущенья. Как о барышне, о дуре — пишут, нас карикатуря. Ни кухарка-де, ни прачка — ей ни мыть, ни лап не пачкать. Машинисткам-де лафа ведь — пианисткой да скрипачкой музицируй на алфа́вите. Жизнь — концерт. Изящно, тонно стукай в буквы «Ремингтона». А она, лахудрица, только знает — пудрится да сует завитый локон под начальственное око. «Ремингтон» и не машина, если меньше он аршина? Как тупит он, как он сушит — пишущих машинок зал! Как завод, грохочет в уши. Почерк ртутью ест глаза. Где тут взяться барышням! Барышня не пара ж нам. Нас взяла сатира в плети. Что — боитесь темы громше? Написали бы куплетик о какой-нибудь наркомше! — Да, товарищ, — я виновен. Описать вас надо внове. Крыльями копирок машет. Наклонилась низко-низко. Переписывает наши рукописи машинистка. Пишем мы, что день был золот, у ночей звезда во лбу. Им же кожу лишь мозолят тысячи красивых букв. За спиною часто-часто появляется начальство. «Мне писать, мол, страшно надо. Попрошу-с с машинкой на дом…» Знаем женщин. Трудно им вот. Быт рабынь или котят. Не накрасишься — не примут, а накрасься — сократят. Не разделишь с ним уютца — скажет после краха шашен: — Ишь, к трудящимся суются там… какие-то… пишмаши… — За трудом шестичасовым что им в радость, сонным совам? Аж город, в гла́за в оба, сам опять работой буквится, — и цифры по автобусам торчат, как клавиш пуговицы. Даже если и комета пролетит над крышей тою — кажется комета эта только точкой с запятою. Жить на свете не века, и время, этот счетчик быстрый, к старости передвигает дней исписанных регистры. Без машин поэтам туго. Жизнь поэта однорука. Пишет перышком, не хитр. Машинистка, плюнь на ругань, — как работнице и другу на́ тебе мои стихи!
Машенька
Ярослав Смеляков
Происходило это, как ни странно, не там, где бьет по берегу прибой, не в Дании старинной и туманной, а в заводском поселке под Москвой.Там жило, вероятно, тысяч десять, я не считал, но полагаю так. На карте мира, если карту взвесить, поселок этот — ерунда, пустяк.Но там была на месте влажной рощи, на нет сведенной тщанием людей, как и в столицах, собственная площадь и белый клуб, поставленный на ней.И в этом клубе, так уж было надо,— нам отставать от жизни не с руки,— кино крутилось, делались доклады и занимались всякие кружки.Они трудились, в общем, не бесславно, тянули все, кто как умел и мог. Но был средь них, как главный между равных, бесспорно, драматический кружок.Застенчива и хороша собою, как стеклышко весеннее светла, его премьершей и его душою у нас в то время Машенька была.На шаткой сцене зрительного зала на фоне намалеванных небес она, светясь от радости, играла чекисток, комсомолок и принцесс.Лукавый взгляд, и зыбкая походка, и голосок, волнительный насквозь… Мещаночка, девчонка, счетоводка,— нельзя понять, откуда что бралось?Ей помогало чувствовать событья, произносить высокие слова не мастерство, а детское наитье, что иногда сильнее мастерства.С естественной смущенностью и болью, от ощущенья жизни весела, она не то чтобы вживалась в роли, она ролями этими жила.А я в те дни, не требуя поблажки, вертясь, как черт, с блокнотом и пером, работал в заводской многотиражке ответственным ее секретарем.Естественно при этой обстановке, что я, отнюдь не жулик и нахал, по простоте на эти постановки огромные рецензии писал.Они воспринимались с интересом и попадали в цель наверняка лишь потому, что остальная пресса не замечала нашего кружка.Не раз, не раз — солгать я не посмею — сам режиссер дарил улыбку мне: Василь Васильич с бабочкой на шее, в качаловском блистающем пенсне.Я Машеньку и ныне вспоминаю на склоне лет, в другом краю страны. Любил ли я ее? Теперь не знаю,— мы были все в ту пору влюблены.Я вспоминаю не без нежной боли тот грузовик давно ушедших дней, в котором нас возили на гастроли по ближним клубам юности моей.И шум кулис, и дружный шепот в зале, и вызовы по многу раз подряд, и ужины, какие нам давали в ночных столовках — столько лет назад!Но вот однажды… Понимает каждый или поймет, когда настанет час, что в жизни все случается однажды, единожды и, в общем, только раз.Дают звонки. Уже четвертый сдуру. Партер гудит. Погашен в зале свет. Оркестрик наш закончил увертюру. Пора! Пора! А Машеньки все нет.Василь Васильич донельзя расстроен, он побледнел и даже спал с лица, как поседелый в грозных битвах воин, увидевший предательство юнца.Снимают грим кружковцы остальные. Ушел партер, и опустел балкон. Так в этот день безрадостный — впервые спектакль был позорно отменен.Назавтра утром с тихой ветвью мира, чтоб нам не оставаться в стороне, я был направлен к Маше на квартиру, Но дверь ее не открывалась мне.А к вечеру, рожденный в смраде где-то из шепота шекспировских старух, нам принесли в редакцию газеты немыслимый, но достоверный слух.И услыхала заводская пресса, упрятав в ящик срочные дела, что наша поселковая принцесса, как говорят на кухнях, понесла.Совет семьи ей даровал прощенье. Но запретил (чтоб все быстрей забыть) не то чтоб там опять играть на сцене, а даже близко к клубу подходить.Я вскорости пошел к ней на работу, мне нужен был жестокий разговор… Она прилежно щелкала на счетах в халатике, скрывающем позор.Не удалось мне грозное начало. Ты ожидал смятенности — изволь! Она меня ничуть не замечала — последняя разыгранная роль.Передо мной спокойно, достославно, внушительно сидела вдалеке не Машенька, а Марья Николавна с конторским карандашиком в руке.Уже почти готовая старуха, живущая степенно где-то там. Руины развалившегося духа, очаг погасший, опустелый храм.А через день, собравшись без изъятья и от завкома выслушав урок, возобновил вечерние занятья тот самый драматический кружок.Не вечно ж им страдать по женской доле и повторять красивые слова. Все ерунда! И Машенькины роли взяла одна прекрасная вдова.Софиты те же, мизансцены те же, все так же дружно рукоплещет зал. Я стал писать рецензии все реже, а вскорости и вовсе перестал.
Другие стихи этого автора
Всего: 79Здравствуй, школа!
Василий Лебедев-Кумач
Быстро лето пролетело, Наступил учебный год, Но и осень нам немало Дней хороших принесет. Здравствуй, осень золотая! Школа, солнцем залитая! Наш просторный, светлый класс, Ты опять встречаешь нас.
Если б имела я десять сердец
Василий Лебедев-Кумач
Вся я горю, не пойму отчего… Сердце, ну как же мне быть? Ах, почему изо всех одного Можем мы в жизни любить?Сердце в груди Бьется, как птица, И хочешь знать, Что ждет впереди, И хочется счастья добиться!Радость поет, как весенний скворец, Жизнь и тепла и светла. Если б имела я десять сердец, — Все бы ему отдала!Сердце в груди Бьется, как птица, И хочешь знать, Что ждет впереди, И хочется счастья добиться!
Моя
Василий Лебедев-Кумач
Мужик хлестал жестоко клячу По умным, горестным глазам. И мне казалось, я заплачу, Когда я бросился к возам. — Пусти, товарищ, ты не смеешь! Он обернулся зол и дик: — Моя! Какую власть имеешь? Нашелся тоже… большевик!
Стройка
Василий Лебедев-Кумач
Идут года, яснеет даль… На месте старой груды пепла Встает кирпич, бетон и сталь. Живая мощь страны окрепла.Смешно сказать — с каким трудом Я доставал стекло для рамы! Пришла пора — и новый дом Встает под окнами упрямо.Не по заказу богачей Его возводят, как когда-то, Встает он — общий и ничей, Кирпичный красный агитатор.Эй, вы, соратники борьбы, На узкой стиснутые койке, Бодрей смотрите! Как грибы, Растут советские постройки.Сам обыватель вдруг угас, Смиривши свой ехидный шепот, И изумленно-зоркий глаз На нас наводят из Европы…Идут года, яснеет даль… На месте старой груды пепла Встает кирпич, бетон и сталь. Живая мощь страны окрепла.
Так будет
Василий Лебедев-Кумач
Мы доживем свой век в квартире, Построенной при старом мире, Кладя заплаты там и тут На неприглядное наследство. Но наши внуки проведут Свое сверкающее детство Не так, как деды и отцы, Согнувшись в жалкой кубатуре. Наследникам борьбы и бури Мы возведем дома-дворцы. И радует меня сознанье, Что, может быть, в каком-то зданье Частица будет кирпича от Кумача.
Жаркая просьба
Василий Лебедев-Кумач
Солнце, одумайся, милое! Что ты! Кочегары твои, видно, спятили. Смотри, от твоей сверхурочной работы Расплавились все обыватели. В тресте, на фабрике, — всюду одурь! Ты только взгляни, порадуйся: Любой деляга хуже, чем лодырь, Балдеет от каждого градуса… Зря вот ты, солнце, газет не читаешь, Прочти и прими во внимание: Ты нам без толку жару пускаешь, А у нас срываешь задание. Пойми, такая жара — преступление, Дай хоть часок холодненький. Смотри: заразились знойной ленью Лучшие профработники! Перо едва дотащилось до точки, Не хочешь — а саботируешь. Солнце смеется и сушит строчки… Разве его сагитируешь?
Две сестры
Василий Лебедев-Кумач
Запах мыла, уютный и острый, Всюду — пар, и вода, и белье… В комнатушке беседуют сестры Про житье, Про бытье…Над корытом склонясь и стирая, Раскрасневшись, как мак, от жары, Смотрит искоса младшая Рая На изящное платье сестры. Лида — в новеньком, и перед Лидой Стыдно ей за белье, за старье…— Райка, милая! Ты не завидуй! Не гляди так на платье мое… У Сергея — опять увлеченье. Он подолгу не любит скучать. Ты не знаешь, какое мученье Видеть все — и терпеть… и молчать! Каждый день я их вместе встречаю… Ну, скажи, разве можно так жить? Остается позвать ее к чаю И заставить меня ей служить! Он является с нею открыто И вчера пропадал до утра…- И, поднявши лицо от корыта, Смотрит нежно на Лиду сестра. — Что мне делать? Уйти? Я хотела! Ну, уйду, — а кому я нужна? Скажут: «Что вы умеете делать? Специальность какая?» Жена! Я беспомощна, милая Райка! Десять лет отдала я ему… Кто я? Даже не домохозяйка, Он мне не дал прийти ни к чему! Не завидуй! Пускай от работы Ноют руки твои день и ночь, Ты без платьев сидишь… Но зато ты… Но зато у тебя муж и дочь! У тебя есть семья… А я…- И, замазавшись в мыльном объятье, Лида крепко целует сестру. — Что ты, Лидка! Испортишь все платье! Ах, какая! Ну, дай я сотру!
В Москву
Василий Лебедев-Кумач
Рвет на клочья встречный ветер Паровозный сизый дым. Над полями тает вечер… Хорошо быть молодым!С верхней полки ноги свесив, Шуткой девушек смешить, Коротать дорогу песней, Волноваться и спешить.Пусть туманом даль намокла, Никнет блеклая трава, Ветер свистом лижет стекла. «С-с-скоро крас-с-сная Мос-с-сква!»Едут все кругом учиться, Не вагон, а целый вуз! Светят молодостью лица, Паровоз ворчит и злится И везет, везет в столицу Небывало шумный «груз».Крики, споры, разговоры, Хохот дружный и густой… — Говорю же, это скорый! — Нет, не скорый, а простой! — Стыдно, друг, в путейцы метишь, А с движеньем не знаком! — Ой, как долго!.. Едешь, едешь… — Кто пойдет за кипятком?!— Нет, товарищ, вы, как страус, Не ныряйте под крыло, «Фауст» есть, конечно, «Фауст», Но что было, то прошло!Взять хоть образ Маргариты, Что он сердцу говорит? — Эх, брат, что ни говори ты, Трудно жить без Маргарит…— Слушай, Нинка, ты отстала, Петухом не налетай. О фосфатах ты читала? О коррозии металла Не читала? Почитай!..Позабыв о жарком лете, Мокнет блеклая трава, В стекла бьется скользкий ветер, И вдали туманно светит Необъятная Москва.Паровозный дым, как войлок, Рваным пологом плывет. Точно конь, почуяв стойло, Паровоз усилил ход.Станционные ограды Глухо сдвинулись вокруг… Эй, Москва! Прими, как надо, Молодежные отряды Дружной армии наук!
Новь
Василий Лебедев-Кумач
Тает облачко тумана… Чуть светает… Раным-рано Вышел старый дед с клюкой. Бел как лунь, в рубашке длинной, Как из повести старинной, — Ну, совсем, совсем такой! Вот тропа за поворотом, Где мальчишкой желторотым К быстрой речке бегал дед… В роще, в поле — он как дома, Все вокруг ему знакомо Вот уж семь десятков лет… Семь десятков лет — не мало!.. Все случалось, все бывало… Голод, войны и цари, — Все ушло, покрылось новью… И на новь глядит с любовью Белый, высохший старик. Он стоит, склонясь над нивой. Золотой густою гривой Колосится в поле рожь. Нет межей во ржи огромной, И своей полоски скромной В этом море не найдешь. Деловитый и серьезный, Смотрит дед, и хлеб колхозный Сердце радует ему. — Эх! И знатно колосится! — Дед хотел перекреститься, Да раздумал… Ни к чему!
Два мира
Василий Лебедев-Кумач
На жадных стариков и крашеных старух Все страны буржуазные похожи, — От них идет гнилой, тлетворный дух Склерозных мыслей и несвежей кожи.Забытой юности не видно и следа, Позорной зрелости ушли былые свойства… Ни мускулов, окрепших от труда, Ни красоты, ни чести, ни геройства.Надет парик на впалые виски, И кровь полна лекарством и водою, Но жадно жить стремятся старики И остро ненавидят молодое.Укрыв на дне столетних сундуков Кровавой ржавчиной подернутые клады, Они боятся бурь и сквозняков, Насыпав в окна нафталин и ладан.У двери стерегут закормленные псы, Чтоб не ворвался свежей мысли шорох, И днем и ночью вешают весы: Для сытых — золото, а для голодных — порох.Бесстыден облик старческих страстей, — Наркотиком рожденные улыбки, И яркий блеск фальшивых челюстей, И жадный взор, завистливый и липкий.Толпа лакеев в золоте ливрей Боится доложить, что близок час последний И что стоит, как призрак у дверей, Суровый, молодой, решительный наследник!Страна моя! Зрачками смелых глаз Ты пристально глядишь в грядущие столетья, Тебя родил рабочий бодрый класс, Твои любимцы — юноши и дети!Ты не боишься натисков и бурь, Твои друзья — природа, свет и ветер, Штурмуешь ты небесную лазурь С энергией, невиданной на свете!И недра черные и полюс голубой — Мы все поймем, отыщем и подымем. Как весело, как радостно с тобой Быть смелыми, как ты, и молодыми!Как радостно, что мысли нет преград, Что мир богов, и старческий и узкий, У нас не давит взрослых и ребят, И труд свободный наливает мускул!Чтоб мыслить, жить, работать и любить, Не надо быть ни знатным, ни богатым, И каждый может знания добыть — И бывший слесарь расщепляет атом!Страна моя — всемирная весна! Ты — знамя мужества и бодрости и чести! Я знаю, ты кольцом врагов окружена И на тебя вся старь в поход собралась вместе.Но жизнь и молодость — повсюду за тобой, Твой каждый шаг дает усталым бодрость! Ты победишь, когда настанет бой, Тому порукой твой цветущий возраст!
Быль о Степане Седове
Василий Лебедев-Кумач
Большой Медведицы нет ковша, Луна не глядит с небес. Ночь темна… Затих Черемшан. Гасит огни Мелекесс.Уснул и Бряндинский колхоз… Только на дальних буграх Ночь светла без луны и звезд, — Там тарахтят трактора.Другие кончают осенний сев, Стыдно им уступать — Вот почему сегодня не все Бряндинцы могут спать.Пускай осенняя ночь дрожа Холодом бьет в ребро, — Люди работают и сторожат Свое трудовое добро…Амбар — копилка общих трудов — Полон отборных семян. Его сторожит Степан Седов, По прозвищу Цыган.Крепок амбара железный запор, Зорок у сторожа глаз. Не потревожат враг и вор Семян золотой запас.Слышит Степан, как новые га С бою берут трактора. И ночь идет, темна и долга, И долго еще до утра.Мысли плывут, как дым махры: «Колхоз… ребятишки… жена… Скоро всем для зимней поры Обувка будет нужна…»Осенняя ночь долга и глуха, И утра нет следов, Еще и первого петуха Не слышал Степан Седов…И вдруг — испуг расширил зрачок Черных цыганских глаз: На небе огненный язычок Вспыхнул и погас.И следом дым, как туман с реки, Клубом поплыл седым. И взвились новые языки И палевым сделали дым.Глядит Степан из черной тьмы, И губы шепчут дрожа: Или соседи… или мы… В нашем конце пожар!Огонь присел в дыму глухом, Невидимый, но живой, И прыгнул огненным петухом, Вздымая гребень свой.Степаново сердце бьет набат, Забегал сонный колхоз. И вспыхнул крик: «Седовы горят!» И прогремел обоз…Искры тучами красных мух Носятся над огнем… Степан едва переводит дух, — И двое спорят о нем.— Степан! Колхозные семена Не время тебе стеречь! Смотри! В огне семья и жена! — Так первый держит речь.— Горит твой дом! Горит твой кров! Что тебе до людей? Беги, Седов! Спеши, Седов! Спасай жену и детей!Но в этот яростный разговор Крикнул голос второй: — Постой, Степан! И враг и вор Ходят ночной порой!Такого часа ждут они, Готовы к черным делам!.. Жена и дети там не одни, — Ты здесь нужней, чем там.Амбар получше обойди, Быть может, неспроста Горит твой дом! Не уходи, Не уходи с поста!Тебе плоды колхозных трудов Недаром доверил мир!..- И был на посту Степан Седов, Пока не снял бригадир.Утих пожар. Как дым белёс, Холодный встал рассвет. И тут увидел весь колхоз, Что черный сторож сед.И рассказало всем без слов Волос его серебро, Как сторожил Степан Седов Колхозное добро.
На катке
Василий Лебедев-Кумач
У "ремесленницы" Зинки Крепко врезаны пластинки В каблуки. Пусть не модные ботинки У "ремесленницы" Зинки — У нее в руках коньки! Ни в кино и ни к подругам Нынче Зинка не пойдет, — По катку навстречу вьюгам Будет мчаться круг за кругом, Будет звонко резать лед… Ну, скорее на трамвай — Не зевай! Тормоши людской поток. На каток! На каток! Барабан, стучи! Дуйте лучше, трубачи! Нынче праздник на катке, В ледяном городке. Люди, как чаинки в блюдце, Вкруг катка легко несутся По дорожке беговой; Флаги вьются, Льются, Бьются Высоко над головой…У закованной реки Ждут в теплушке огоньки, Манит крепкий, синий лед, Ноги сделались легки… Поскорей надеть коньки… Вот!.. — Ой, Петров, я упаду! Глупый. Ну, куда несется? Вдруг ремень с ноги сорвется На ходу?.. Разобьюсь тогда на льду! Я устала. Стойте! Ну же! Вон туда, под елку, в тень… Затяните мне потуже Мой ремень!..- Спину гнет Петров дугой. — Не на этой, на другой! Вот тюлень!..Зинке жарко. Часто дышит, Щеки алы, как заря. А Петров, поднявшись, пишет Возле лавки вензеля. На ходу Вывел четкую звезду, А потом быстрей волчка Букву "Зе" вплетает в "Ка". Буква "Ка" не без причин: Звать Петрова — Константин.