На смерть *** (Я знал ее
(сельская элегия) Я знал ее: она была душою Прелестней своего прекрасного лица. Умом живым, мечтательной тоскою, Как бы предчувствием столь раннего конца, Любовию к родным и к нам желаньем счастья, Всем, милая, она несчастлива была, И, как весенний цвет, расцветший в дни несчастья, Она внезапно отцвела. И кто ж? Любовь ей сердце отравила! Она неверного пришельца полюбила: На миг ее пленяся красотой, Он кинулся в объятия другой И навсегда ушел из нашего селенья. Что, что ужаснее любви без разделенья, Простой, доверчивой любви! Несчастная, в душе страдания свои Сокрыла, их самой сестре не поверяла, И грусть безмолвная и жаждущая слез, Как червь цветочный, поедала Ее красу и цвет ланитных роз! Как часто гроб она отцовский посещала! Как часто, видел я, она сидела там С улыбкой, без слезы роптанья на реснице, Как восседит Терпенье на гробнице И улыбается бедам.
Похожие по настроению
На смерть сестры авторовой Бутурлиной
Александр Петрович Сумароков
Стени ты, дух, во мне! стени, изнемогая! Уж нет тебя, уж нет, Элиза дорогая! Во младости тебя из света рок унес. Тебя уж больше нет. О день горчайших слез! Твоею мысль моя мне смертью не грозила. О злая ведомость! Ты вдруг меня сразила. Твой рок судил тебе в цветущих днях умреть, А мой сказать «прости» и ввек тебя не зреть. Как я Московских стен, спеша к Неве, лишался, Я плакал о тебе, однако утешался, И жалость умерял я мысленно судьбой, Что я когда-нибудь увижуся с тобой. Не совершилось то, ты грудь мою расшибла. О сладкая моя надежда, ты погибла! Как мы прощалися, не думали тогда, Что зреть не будем мы друг друга никогда, Но жизнь твоя с моей надеждою промчалась. О мой несчастный век! Элиза, ты скончалась! Оставила ты всех, оставила меня, Любовь мою к себе в мученье пременя. Без утешения я рвуся и рыдаю; Но знать не будешь ты вовек, как я страдаю. Смертельно мысль моя тобой огорчена; Элиза, ты со мной навек разлучена. Когда к другой отсель ты жизни прелетаешь, Почто уже в моей ты мысли обитаешь И представляешься смятенному уму, К неизреченному мученью моему? Чувствительно в мое ты сердце положенна, И живо в памяти моей изображенна: Я слышу голос твой, и зрю твою я тень. О лютая напасть! презлополучный день! О слух! противный слух! известие ужасно! Пролгися; ах, но то и подлинно и ясно! Крепись, моя душа! Стремися то снести! Элиза, навсегда, любезная, прости!
Ты сказала, что Смерть носит
Александр Николаевич Вертинский
Ты сказала, что Смерть носит Котомку с косой — косит, Что она, беззубая, просит: «Дай ему, Господи, срок!»Но Она — без косы, без котомки. Голос нежный у ней, негромкий. Вроде той Она — Незнакомки, О которой писал Блок.Знаешь, много любимых было. Горело сердце. И стыло. И ты бы меня позабыла. Если бы шли года.Но скоро с Дамой Прекрасной От жизни моей напрасной Уйду я в путь безопасный. Чтоб остаться с ней навсегда.А ты и спорить не будешь! Отдашь ей меня, забудешь И где-нибудь раздобудешь Себе другого «меня».Соперницы Ты и Дама. Слышишь, девочка, — Ты и Дама! Но она верней, эта Дама, Что уводит в мир без огня.Вот придет. Постучит тревожно. Ласково спросит: «Можно?» Уведет меня осторожно, Чтоб разлуку с тобой облегчить.Ну а разве ты поручишься, Что ты придешь, постучишься? Ты ведь, маленькая, — ты побоишься С этой Дамой меня разлучить!
Старинный портрет
Белла Ахатовна Ахмадулина
Эта женщина минула, в холст глубоко вошла. А была она милая, молодая была.Прожила б она красивая, вся задор и полнота, если б проголодь крысиная не сточила полотна.Как металася по комнате, как кручинилась по нем. Ее пальцы письма комкали и держали над огнем.А когда входил уверенно, громко спрашивал вина — как заносчиво и ветрено улыбалася она.В зале с черными колоннами маскерады затевал и манжетами холодными ее руки задевал.Покорялись руки бедные, обнимали сгоряча, и взвивались пальцы белые у цыгана скрипача.Он опускался на колени, смычком далеким обольщал и тонкое лицо калеки к высоким звездам обращал.…А под утро в спальне темной тихо свечку зажигал, перстенек, мизинцем теплый, он в ладони зажимал.И смотрел, смотрел печально, как, счастливая сполна, безрассудно и прощально эта женщина спала.Надевала платье черное и смотрела из дверей, как к крыльцу подводят чопорных, приозябших лошадей.Поцелуем долгим, маетным приникал к ее руке, становился тихим, маленьким колокольчик вдалеке.О высокие клавиши разбивалась рука. Как над нею на кладбище трава глубока.
Смерть
Евгений Абрамович Боратынский
Смерть дщерью тьмы не назову я И, раболепною мечтой Гробовый остов ей даруя, Не ополчу ее косой.О дочь верховного Эфира! О светозарная краса! В руке твоей олива мира, А не губящая коса.Когда возникнул мир цветущий Из равновесья диких сил, В твое храненье всемогущий Его устройство поручил.И ты летаешь над твореньем, Согласье прям его лия И в нем прохладным дуновеньем Смиряя буйство бытия.Ты укрощаешь восстающий В безумной силе ураган, Ты, на брега свои бегущий, Вспять возвращаешь океан.Даешь пределы ты растенью, Чтоб не покрыл гигантский лес Земли губительною тенью, Злак не восстал бы до небес.А человек! Святая дева! Перед тобой с его ланитМгновенно сходят пятна гнева, Жар любострастия бежит.Дружится праведной тобою Людей недружная судьба: Ласкаешь тою же рукою Ты властелина и раба.Недоуменье, принужденье – Условье смутных наших дней, Ты всех загадок разрешенье, Ты разрешенье всех цепей.
И она умерла молодой
Игорь Северянин
И она умерла молодой, Как хотела всегда умереть!.. Там, где ива грустит над водой, Там покоится ныне и впредь. Как бывало, дыханьем согреть Не удастся ей сумрак густой, Молодою ждала умереть, И она умерла молодой. От проезжих дорог в стороне Есть кладбище, на нем — островок, И в гробу, как в дубовой броне, Спит царица без слез, без тревог, Спит и видит сквозь землю — насквозь,— Кто-то светлый склонился с мечтой Над могилой и шепчет: «Сбылось,— И она умерла молодой». Этот, грезой молящийся, — кто? Он певал ли с почившей дуэт? Сколько весен душой прожито? Он поэт! Он поэт! Он поэт! Лишь поэту она дорога, Лишь поэту сияет звездой! Мирра в старости зрила врага — И она умерла молодой.
Я знаю, что Вы, светлая, покорно умираете
Илья Эренбург
Я знаю, что Вы, светлая, покорно умираете, Что Вас давно покинули страданье и тоска И, задремавши вечером, Вы тихо-тихо таете, Как тают в горных впадинах уснувшие снега. Вы тихая, Вы хрупкая, взгляну, и мне не верится, Что Вы еще не умерли, что вы еще живы. И мне так странно хочется, затем лишь, чтоб увериться, Рукой слегка дотронуться до Вашей головы. Я Вам пою, и песнею я сердце убаюкаю, Чтоб Вы могли, с улыбкою растаяв, — умереть. Но если б вы увидели, с какою страшной мукою, Когда мне плакать хочется, я начинаю петь…
Молодая узница
Иван Козлов
В полях блестящий серп зеленых нив не жнет; Янтарный виноград, в ту пору, как цветет, Не должен хищных рук бояться; А я лишь начала, красуясь, расцветать… И пусть мне суждено слез много проливать, Я с жизнью не хочу расстаться.Смотри, мудрец, на смерть с холодною душой! Я плачу, и молюсь, и жду, чтоб надо мной Сквозь тучи звезды проглянули. Есть дни ненастные, но красен божий свет; Не каждый сот душист; такого моря нет, Где б ветры бурные не дули.Надежда светлая и в доле роковой Тревожит грудь мою пленительной мечтой, Как ни мрачна моя темница. Так вдруг, освободясь от пагубных сетей, В поля небесные счастливее, быстрей Летит дубравная певица.Мне рано умирать: покой дарит мне ночь, Покой приносит день, его не гонят прочь Ни страх, ни совести укоры. И здесь у всех привет встречаю я в очах, Улыбку милую на пасмурных челах Всегда мои встречают взоры.Прекрасный, дальний путь еще мне предстоит, И даль, в которую невольно всё манит, Передо мной лишь развернулась; На радостном пиру у жизни молодой Устами жадными до чаши круговой Я только-только что коснулась.Я видела весну; хочу я испытать Палящий лета зной, и с солнцем довершать Теченье жизни я желаю. Лилея чистая, краса родных полей, Я только видела блеск утренних огней; Зари вечерней ожидаю.О смерть, не тронь меня! Пусть в мраке гробовом Злодеи бледные с отчаяньем, стыдом От бедствий думают скрываться; Меня ж, невинную, ждет радость на земли, И песни нежные, и поцелуй любви: Я с жизнью не хочу расстаться.Так в узах я слыхал, сам смерти обречен, Прелестной узницы и жалобы и стон, — И думы сердце волновали. Я с лирой соглашал печальный голос мой, И стон и жалобы страдалицы младой Невольно струны повторяли.И лира сладкая, подруга тяжких дней, Быть может, спрашивать об узнице моей Заставит песнию своею. О! знайте ж: радости пленительней она; И так же, как и ей, конечно, смерть страшна Тому, кто жизнь проводит с нею.
На смерть ***
Николай Гнедич
Цвела и блистала И радостью взоров была; Младенчески жизнью играла И смерть, улыбаясь, на битву звала; И вызвав, без боя, в добычу нещадной, С презрением бросив покров свой земной, От плачущей дружбы, любви безотрадной В эфир унеслася крылатой душой.
Искушение
Николай Алексеевич Заболоцкий
Смерть приходит к человеку, Говорит ему: «Хозяин, Ты походишь на калеку, Насекомыми кусаем. Брось житье, иди за мною, У меня во гробе тихо. Белым саваном укрою Всех от мала до велика. Не грусти, что будет яма, Что с тобой умрет наука: Поле выпашется само, Рожь поднимется без плуга. Солнце в полдень будет жгучим, Ближе к вечеру прохладным. Ты же, опытом научен, Будешь белым и могучим С медным крестиком квадратным Спать во гробе аккуратном».«Смерть, хозяина не трогай,— Отвечает ей мужик. — Ради старости убогой Пощади меня на миг. Дай мне малую отсрочку, Отпусти меня. А там Я единственную дочку За труды тебе отдам». Смерть не плачет, не смеется, В руки девицу берет И, как полымя, несется, И трава под нею гнется От избушки до ворот. Холмик во поле стоит, Дева в холмике шумит: «Тяжело лежать во гробе, Почернели ручки обе, Стали волосы как пыль, Из грудей растет ковыль. Тяжело лежать в могиле, Губки тоненькие сгнили, Вместо глазок — два кружка, Нету милого дружка!»Смерть над холмиком летает И хохочет, и грустит, Из ружья в него стреляет И, склоняясь говорит: «Ну, малютка, полно врать, Полно глотку в гробе драть! Мир над миром существует, Вылезай из гроба прочь! Слышишь, ветер в поле дует, Наступает снова ночь. Караваны сонных звезд Пролетели, пронеслись. Кончен твой подземный пост, Ну, попробуй, поднимись!»Дева ручками взмахнула, Не поверила ушам, Доску вышибла, вспрыгнула, Хлоп! И лопнула по швам. И течет, течет бедняжка В виде маленьких кишок. Где была ее рубашка, Там остался порошок. Изо всех отверстий тела Червяки глядят несмело, Вроде маленьких малют Жидкость розовую пьют.Была дева — стали щи. Смех, не смейся, подожди! Солнце встанет, глина треснет, Мигом девица воскреснет. Из берцовой из кости Будет деревце расти, Будет деревце шуметь, Про девицу песни петь, Про девицу песни петь, Сладким голосом звенеть: «Баю, баюшки, баю, Баю девочку мою! Ветер в поле улетел, Месяц в небе побелел. Мужики по избам спят, У них много есть котят. А у каждого кота Были красны ворота, Шубки синеньки у них, Все в сапожках золотых, Все в сапожках золотых, Очень, очень дорогих…»
Оттуда?
Зинаида Николаевна Гиппиус
Она никогда не знала, как я любил её, как эта любовь пронзала всё бытие моё. Любил её бедное платье, волос её каждую прядь… Но если б и мог сказать я — она б не могла понять. И были слова далёки… И так — до последнего дня, когда в мой путь одинокий она проводила меня… Ни жалоб во мне, ни укора… Мне каждая мелочь близка, над каждой я плачу, которой касалась её рука… Не знала — и не узнает, как я любил её, каким острием пронзает любовь — бытие моё. И, может быть, лишь оттуда, — если она уж там, — поймет любви моей чудо она по этим слезам…
Другие стихи этого автора
Всего: 178Друзьям
Антон Антонович Дельвиг
Вечер осенний сходил на Аркадию. — Юноши, старцы, Резвые дети и девы прекрасные, с раннего утра Жавшие сок виноградный из гроздий златых, благовонных, Все собралися вокруг двух старцев, друзей знаменитых. Славны вы были, друзья Палемон и Дамет! счастливцы! Знали про вас и в Сицилии дальней, средь моря цветущей; Там, на пастушьих боях хорошо искусившийся в песнях, Часто противников дерзких сражал неответным вопросом: Кто Палемона с Даметом славнее по дружбе примерной? Кто их славнее по чудному дару испытывать вина? Так и теперь перед ними, под тенью ветвистых платанов, В чашах резных и глубоких вино молодое стояло, Брали они по порядку каждую чашу — и молча К свету смотрели на цвет, обоняли и думали долго, Пили, и суд непреложный вместе вину изрекали: Это пить молодое, а это на долгие годы Впрок положить, чтобы внуки, когда соизволит Кронион Век их счастливо продлить, под старость, за трапезой шумной Пивши, хвалилися им, рассказам пришельца внимая. Только ж над винами суд два старца, два друга скончали, Вакх, языков разрешитель, сидел уж близ них и, незримый, К дружеской тихой беседе настроил седого Дамета: «Друг Палемон,- с улыбкою старец промолвил,- дай руку! Вспомни, старик, еще я говаривал, юношей бывши: Здесь проходчиво всё, одна не проходчива дружба! Что же, слово мое не сбылось ли? как думаешь, милый? Что, кроме дружбы, в душе сохранил ты? — но я не жалею, Вот Геркулес! не жалею о том, что прошло; твоей дружбой Сердце довольно вполне, и веду я не к этому слово. Нет, но хочу я — кто знает?- мы стары! хочу я, быть может Ныне впоследнее, всё рассказать, что от самого детства В сердце ношу, о чем много говаривал, небо за что я Рано и поздно молил, Палемон, о чем буду с тобою Часто беседовать даже за Стиксом и Летой туманной. Как мне счастливым не быть, Палемона другом имея? Матери наши, как мы, друг друга с детства любили, Вместе познали любовь к двум юношам милым и дружным, Вместе плоды понесли Гименея; друг другу, младые, Новые тайны вверяя, священный обет положили: Если боги мольбы их услышат, пошлют одной дочерь, Сына другой, то сердца их, невинных, невинной любовью Крепко связать и молить Гименея и бога Эрота, Да уподобят их жизнь двум источникам, вместе текущим, Иль виноградной лозе и сошке прямой и высокой. Верной опорою служит одна, украшеньем другая; Если ж две дочери или два сына родятся, весь пламень Дружбы своей перелить в их младые, невинные души. Мы родилися: нами матери часто менялись, Каждая сына другой сладкомлечною грудью питала; Впили мы дружбу, и первое, что лишь запомнил я,- ты был; С первым чувством во мне развилася любовь к Палемону. Выросли мы — и в жизни много опытов тяжких Боги на нас посылали, мы дружбою всё усладили. Скор и пылок я смолоду был, меня всё поражало, Всё увлекало; ты кроток, тих и с терпеньем чудесным, Свойственным только богам, милосердым к Япетовым детям. Часто тебя оскорблял я,- смиренно сносил ты, мне даже, Мне не давая заметить, что я поразил твое сердце. Помню, как ныне, прощенья просил я и плакал, ты ж, друг мой, Вдвое рыдал моего, и, крепко меня обнимая, Ты виноватым казался, не я.- Вот каков ты душою! Ежели все меня любят, любят меня по тебе же: Ты сокрывал мои слабости; малое доброе дело Ты выставлял и хвалил; ты был всё для меня, и с тобою Долгая жизнь пролетела, как вечер веселый в рассказах. Счастлив я был! не боюсь умереть! предчувствует сердце — Мы ненадолго расстанемся: скоро мы будем, обнявшись, Вместе гулять по садам Елисейским, и, с новою тенью Встретясь, мы спросим: «Что на земле? всё так ли, как прежде? Други так ли там любят, как в старые годы любили?» Что же услышим в ответ: по-старому родина наша С новой весною цветет и под осень плодами пестреет, Но друзей уже нет, подобных бывалым; нередко Слушал я, старцы, за полною чашей веселые речи: «Это вино дорогое!- Его молодое хвалили Славные други, Дамет с Палемоном; прошли, пролетели Те времена! хоть ищи, не найдешь здесь людей, им подобных, Славных и дружбой, и даром чудесным испытывать вина».
Дифирамб
Антон Антонович Дельвиг
Други, пусть года несутся, О годах не нам тужить! Не всегда и грозди вьются! Так скорей и пить, и жить! Громкий смех над докторами! При плесканьи полных чаш Верьте мне, Игея с нами, Сам Лиэй целитель наш! Светлый Мозель восхищенье Изливает в нашу кровь! Пейте ж с ним вы мук забвенье И болтливую любовь. Выпили? Еще! Веселье Пышет розой по щекам, И беспечное похмелье Уж манит Эрота к нам.
Эпилог (Любви моей напевы)
Антон Антонович Дельвиг
Так певал без принужденья, Как на ветке соловей, Я живые впечатленья Полной юности моей. Счастлив другом, милой девы Всё искал душою я. И любви моей напевы Долго кликали тебя.
Вдохновение
Антон Антонович Дельвиг
Не часто к нам слетает вдохновенье, И краткий миг в душе оно горит; Но этот миг любимец муз ценит, Как мученик с землею разлученье. В друзьях обман, в любви разуверенье И яд во всем, чем сердце дорожит, Забыты им: восторженный пиит Уж прочитал свое предназначенье. И презренный, гонимый от людей, Блуждающий один под небесами, Он говорит с грядущими веками; Он ставит честь превыше всех частей, Он клевете мстит славою своей И делится бессмертием с богами.
Элегия
Антон Антонович Дельвиг
Когда, душа, просилась ты Погибнуть иль любить, Когда желанья и мечты К тебе теснились жить, Когда еще я не пил слёз Из чаши бытия, — Зачем тогда, в венке из роз, К теням не отбыл я! Зачем вы начертались так На памяти моей, Единый молодости знак, Вы, песни прошлых дней! Я горько долы и леса И милый взгляд забыл, — Зачем же ваши голоса Мне слух мой сохранил! Не возвратите счастья мне, Хоть дышит в вас оно! С ним в промелькнувшей старине Простился я давно. Не нарушайте ж, я молю, Вы сна души моей И слова страшного «люблю» Не повторяйте ей!
Четыре возраста фантазии
Антон Антонович Дельвиг
Вместе с няней фантазия тешит игрушкой младенцев, Даже во сне их уста сладкой улыбкой живит; Вместе с любовницей юношу мучит, маня непрестанно В лучший и лучший мир, новой и новой красой; Мужа степенного лавром иль веткой дубовой прельщает, Бедному ж старцу она тщетным ничем не блестит! Нет! на земле опустевшей кажет печальную урну С прахом потерянных благ, с надписью: в небе найдёшь.
Тихая жизнь
Антон Антонович Дельвиг
Блажен, кто за рубеж наследственных полей Ногою не шагнет, мечтой не унесется; Кто с доброй совестью и с милою своей Как весело заснет, так весело проснется; Кто молоко от стад, хлеб с нивы золотой И мягкую волну с своих овец сбирает, И для кого свой дуб в огне горит зимой, И сон прохладою в день летний навевает. Спокойно целый век проводит он в трудах, Полета быстрого часов не примечая, И смерть к нему придет с улыбкой на устах, Как лучших, новых дней пророчица благая. Так жизнь и Дельвигу тихонько провести. Умру — и скоро все забудут о поэте! Что нужды? Я блажен, я мог себе найти В безвестности покой и счастие в Лилете!
Фани
Антон Антонович Дельвиг
Мне ль под оковами Гимена Все видеть то же и одно? Мое блаженство — перемена, Я дев меняю, как вино. Темира, Дафна и Лилета Давно, как сон, забыты мной, И их для памяти поэта Хранит лишь стих удачный мой. Чем с девой робкой и стыдливой Случайно быть наедине, Дрожать и миг любви счастливой Ловить в ее притворном сне — Не слаще ли прелестной Фани Послушным быть учеником, Платить любви беспечно дани И оживлять восторги сном?
В альбом Б
Антон Антонович Дельвиг
У нас, у небольших певцов, Рука и сердце в вечной ссоре: Одно тебе, без лишних слов, Давно бы несколько стихов Сердечных молвило, на горе Моих воинственных врагов; Другая ж лето всё чертила В стихах тяжелых вялый вздор, А между тем и воды с гор И из чернильницы чернила Рок увлекал с толпой часов. О, твой альбом-очарователь! С ним замечтаться я готов. В теченьи стольких вечеров Он, как старинный мой приятель, Мне о былом воспоминал! С ним о тебе я толковал, Его любезный обладатель! И на листках его встречал Черты людей, тобой любимых И у меня в душе хранимых По доброте, по ласкам их И образованному чувству К свободно-сладкому искусству Сестёр бессмертно-молодых.
Твой друг ушел
Антон Антонович Дельвиг
Твой друг ушел, презрев земные дни, Но ты его, он молит, вспомяни. С одним тобой он сердцем говорил, И ты один его не отравил. Он не познал науки чудной жить: Всех обнимать, всех тешить и хвалить, Чтоб каждого удобней подстеречь И в грудь ловчей воткнуть холодный меч. Но он не мог людей и пренебречь: Меж ними ты, старик отец и мать.
Слёзы любви
Антон Антонович Дельвиг
Сладкие слёзы первой любви, как росы, вы иссохли! — Нет! на бессмертных цветах в светлом раю мы блестим!
Сонет о любви
Антон Антонович Дельвиг
Я плыл один с прекрасною в гондоле, Я не сводил с нее моих очей; Я говорил в раздумье сладком с ней Лишь о любви, лишь о моей неволе. Брега цвели, пестрело жатвой поле, С лугов бежал лепечущий ручей, Все нежилось.- Почто ж в душе моей Не радости, унынья было боле? Что мне шептал ревнивый сердца глас? Чего еще душе моей страшиться? Иль всем моим надеждам не свершиться? Иль и любовь польстила мне на час? И мой удел, не осушая глаз, Как сей поток, с роптанием сокрыться?