Мик

• [B]I[/B]

Сквозь голубую темноту Неслышно от куста к кусту Переползая словно змей, Среди трясин, среди камней Свирепых воинов отряд Идет — по десятеро в ряд, Мех леопарда на плечах, Меч на боку, ружье в руках, — То абиссинцы; вся страна Их негусу покорена, И только племя Гурабе Своей противится судьбе, Сто жалких деревянных пик — И рассердился Менелик. —

Взошла луна, деревня спит, Сам Дух Лесов ее хранит. За всем следит он в тишине, Верхом на огненном слоне: Чтоб Аурарис носорог Напасть на спящего не мог, Чтоб бегемота Гумаре Не окружили на заре И чтобы Азо крокодил От озера не отходил. То благосклонен, то суров, За хвост он треплет рыжих львов. Но, видно, и ему невмочь Спасти деревню в эту ночь! Как стая бешеных волков, Враги пустились… Страшный рев Раздался, и в ответ ему Крик ужаса прорезал тьму. Отважно племя Гурабе, Давно приучено к борьбе, Но бой ночной — как бег в мешке, Копье не держится в руке, Они захвачены врасплох, И слаб их деревянный бог.

Но вот нежданная заря Взошла над хижиной царя. Он сам, вспугнув ночную сонь, Зажег губительный огонь И вышел, страшный и нагой, Маша дубиной боевой. Раздуты ноздри, взор горит, И в грудь, широкую как щит, Он ударяет кулаком… Кто выйдет в бой с таким врагом? Смутились абиссинцы — но Вдруг выступил Ато-Гано, Начальник их. Он был старик, В собраньях вежлив, в битве дик, На все опасные дела Глядевший взорами орла. Он крикнул: «Э, да ты не трус! Все прочь, — я за него возьмусь».

Дубину поднял негр; старик Увертливый к земле приник, Пустил копье, успел скакнуть Всей тяжестью ему на грудь, И, оглушенный, сделал враг Всего один неловкий шаг, Упал — и грудь его рассек С усмешкой старый человек. Шептались воины потом, Что под сверкающим ножом Как будто огненный язык Вдруг из груди его возник И скрылся в небе словно пух. То улетал могучий дух, Чтоб стать бродячею звездой, Огнем болотным в тьме сырой Или поблескивать едва В глазах пантеры или льва.

Но был разгневан Дух Лесов Огнем и шумом голосов И крови запахом, Он встал, Подумал и загрохотал: «Эй, носороги, ай, слоны, И все, что злобны и сильны, От пастбища и от пруда Спешите, буйные, сюда, Ого-го-го, ого-го-го! Да не щадите никого». И словно ожил темный лес Ордой страшилищ и чудес; Неслись из дальней стороны Освирепелые слоны, Открыв травой набитый рот, Скакал, как лошадь, бегемот, И зверь, чудовищный на взгляд, С кошачьей мордой, а рогат — За ними. Я мечту таю, Что я его еще убью И к удивлению друзей, Врагам на зависть, принесу В зоологический музей Его пустынную красу.

• «Ну, ну, — сказал Ато-Гано, — Здесь и пропасть немудрено, Берите пленных — и домой!» И войско бросилось гурьбой. У трупа мертвого вождя Гано споткнулся, уходя, На мальчугана лет семи, Забытого его людьми. «Ты кто?» — старик его спросил, Но тот за палец укусил Гано. «Ну, верно, сын царя» — Подумал воин, говоря: «Тебя с собою я возьму, Ты будешь жить в моем дому». И лишь потом узнал старик, Что пленный мальчик звался Мик.

• [B]II[/B]

В Аддис-Абебе праздник был. Гано подарок получил, И, возвратясь из царских зал, Он Мику весело сказал: «Сняв голову, по волосам Не плачут. Вот теперь твой дом; Служи и вспоминай, что сам Авто-Георгис был рабом». Прошло три года. Служит Мик, Хоть он и слаб, и невелик. То подметает задний двор, То чинит прорванный шатер, А поздно вечером к костру Идет готовить инджиру И, получая свой кусок, Спешит в укромный уголок, А то ведь сглазят на беду Его любимую еду.

Порою от насмешек слуг Он убегал на ближний луг, Где жил, привязан на аркан, Большой косматый павиан. В глухих горах Ато-Гано Его поймал не так давно И ради прихоти привез В Аддис-Абебу, город роз. Он никого не подпускал, Зубами щелкал и рычал, И слуги думали, что вот Он ослабеет и умрет. Но злейшая его беда Собаки были: те всегда Сбегались лаять перед ним, И, дикой яростью томик, Он поднимался на дыбы, Рыл землю и кусал столбы.

Лишь Мик, вооружась кнутом, Собачий прекращал содом. Он приносил ему плоды И в тыкве срезанной воды, Покуда пленник не привык, Что перед ним проходит Мик.

И наконец они сошлись: Порой, глаза уставя вниз, Обнявшись и рука в руке, На обезьяньем языке Они делились меж собой Мечтами о стране иной, Где обезьяньи города, Где не дерутся никогда, Где каждый счастлив, каждый сыт, Играет вволю, вволю спит.

И клялся старый павиан Седою гривою своей, Что есть цари у всех зверей, И только нет у обезьян. Царь львов — лев белый и слепой, Венчан короной золотой, Живет в пустыне Сомали, Далеко на краю земли. Слоновий царь — он видит сны И, просыпаясь, говорит, Как поступать должны слоны, Какая гибель им грозит. Царица зебр — волшебней сна, Скача, поспорит с ветерком. Давно помолвлена она Со страусовым королем. Но по пустыням говорят, Есть зверь сильней и выше всех, Как кровь, рога его горят, И лоснится кошачий мех. Он мог бы первым быть царем, Но он не думает о том, И если кто его встречал, Тот быстро чах и умирал.

Заслушиваясь друга, Мик От службы у людей отвык, И слуги видели, что он Вдруг стал ленив и несмышлен. Узнав о том, Ато-Гано Его послал толочь пшено, А этот труд — для женщин труд, Мужчины все его бегут. Выла довольна дворня вся, Наказанного понося, И даже девочки, смеясь, В него бросали сор и грязь.

Уже был темен небосклон, Когда работу кончил он, И, от досады сам не свой, Не подкрепившись инджирой, Всю ночь у друга своего Провел с нахмуренным лицом И плакал на груди его Мохнатой, пахнущей козлом. Когда же месяц за утес Спустился, дивно просияв, И ветер утренний донес К ним благовонье диких трав, И павиан, и человек Вдвоем замыслили побег.

• [B]III[/B]

Давно французский консул звал Любимца Негуса, Гано, Почтить большой посольский зал, Испробовать его вино, И наконец собрался тот С трудом, как будто шел в поход. Был мул белей, чем полотно, Был в красной мантии Гано, Прощенный Мик бежал за ним С ружьем бельгийским дорогим, И крики звонкие неслись: «Прочь все с дороги! сторонись!»

Гано у консула сидит, Приветно смотрит, важно льстит, И консул, чтоб дивился он, Пред ним заводит граммофон, Игрушечный аэроплан Порхает с кресла на диван, И электрический звонок Звонит, нетронутый никем. Гано спокойно тянет грог, Любезно восхищаясь всем, И громко шепчет: «Ой ю гут! Ой френджи, все они поймут».

А в это время Мик, в саду Держащий мула за узду, Не налюбуется никак Ни на диковинных собак, Ни на сидящих у дверей Крылатых каменных зверей. Как вдруг он видит, что идет Какой-то мальчик из ворот, И обруч, словно колесо, Он катит для игры в серсо. И сам он бел, и бел наряд, Он весел, словно стрекоза, И светлым пламенем горят Большие смелые глаза. Пред Миком белый мальчик стал, Прищурился и засвистал: «Ты кто?» — «Я абиссинский раб». «Ты любишь драться?» — «Нет, я слаб». — «Отец мой консул.» — «Мой вождем Был». — «Где же он?» — «Убит врагом». — «Меня зовут Луи». — «А я Был прозван Миком». — «Мы друзья».

И Мик, разнежась, рассказал Про павиана своего, Что с ним давно б он убежал И не настигли бы его, Когда б он только мог стянуть Кремень, еды какой-нибудь, Топор иль просто крепкий нож — Без них в пустыне пропадешь. А там охотой можно жить, Никто его не будет бить, Иль стать царем у обезьян, Как обещался павиан. Луи промолвил: «Хорошо, Дитя, что я тебя нашел! Мне скоро минет десять лет, И не был я еще царем. Я захвачу мой пистолет, И мы отправимся втроем. Смотри: за этою горой Дождитесь в третью ночь меня; Не пропадете вы со мной Ни без еды, ни без огня». Он важно сдвинул брови; вдруг Пронесся золотистый жук, И мальчик бросился за ним, А Мик остался недвижим. Он был смущен и удивлен, Он думал: «Это, верно, сон…» В то время как лукавый мул Жасмин и ризы с клумб тянул.

Доволен, пьян, скача домой, Гано болтал с самим собой: «Ой френджи! Как они ловки На выдумки и пустяки! Запрятать в ящик крикуна, Чтоб говорил он там со дна, Им любо… Но зато в бою, Я ставлю голову свою, Не победит никто из них Нас, бедных, глупых и слепых. Не обезьяны мы, и нам Не нужен разный детский хлам», А Мик в мечтаньях о Луи, Шаги не рассчитав свои, Чуть не сорвался с высоты В переплетенные кусты.

Угрюмо слушал павиан О мальчике из дальних стран, Что хочет, свой покинув дом, Стать обезьяньим королем. Звериным сердцем чуял он, Что в этом мире есть закон, Которым каждому дано Изведать что-нибудь одно: Тем — жизнь средь городских забав, Тем — запахи пустынных трав. Но долго спорить он не стал, Вздохнул, под мышкой почесал И пробурчал, хлебнув воды: «Смотри, чтоб не было беды!»

• [B]IV[/B]

Луна склонялась, но чуть-чуть, Когда они пустились в путь Через канавы и бурьян, — Луи и Мик, и павиан. Луи смеялся и шутил, Мешок с мукою Мик тащил, А павиан среди камней Давил тарантулов и змей. Они бежали до утра, А на день спрятались в кустах, И хороша была нора В благоухающих цветах.

Они боялись — их найдут. Кругом сновал веселый люд: Рабы, сановники, купцы, С большими лютнями певцы, Послы из дальней стороны И в пестрых тряпках колдуны. Поклонник дьявола порой С опущенною головой Спешил в нагорный Анкобер, Где в самой темной из пещер Живет священная змея, Земного матерь бытия.

Однажды утром, запоздав, Они не спрятались средь трав, И встретил маленький отряд Огромный и рябой солдат. Он Мика за руку схватил, Ременным поясом скрутил. «Мне улыбается судьба, Поймал я беглого раба! — Кричал. — И деньги, и еду За это всюду я найду». Заплакал Мик, а павиан Рычал, запрятавшись в бурьян. Но, страшно побледнев; Луи Вдруг поднял кулаки свои И прыгнул бешено вперед: «Пусти, болван, пусти, урод! Я — белый, из моей земли Придут большие корабли И с ними тысячи солдат… Пусти иль будешь сам не рад!» «Ну, ну, — ответил, струсив, плут, — Идите с Богом, что уж тут».

И в вечер этого же дня, Куда-то скрывшись, павиан Вдруг возвратился к ним, стеня, Ужасным горем обуян. Он бил себя в лицо и грудь, От слез не мог передохнуть И лишь катался по песку, Стараясь заглушить тоску. Увидя это, добрый Мик Упал и тоже поднял крик Такой, что маленький шакал Его за милю услыхал И порешил, пускаясь в путь: «Наверно умер кто-нибудь». Луи, не зная их беды, К ручью нагнулся поскорей И, шляпой зачерпнув воды, Плеснул на воющих друзей. И павиан, прервав содом, Утершись, тихо затянул: «За этою горой есть дом, И в нем живет мой сын в плену. Я видел, как он грыз орех, В сторонке сидя ото всех. Его я шепотом позвал, Меня узнал он, завизжал, И разлучил нас злой старик, С лопатой выскочив на крик. Его немыслимо украсть, Там псы могучи и хитры, И думать нечего напасть — Там ружья, копья, топоры». Луи воскликнул: «Ну, смотри! Верну я сына твоего, Но только выберешь в цари У вас меня ты одного». Он принял самый важный вид, Пошел на двор и говорит «Я покупаю обезьян. У вас есть крошка-павиан — Продайте! — «Я не продаю«, — Старик в ответ. «А я даю Вам десять талеров. «Ой! ой! Да столько стоит бык большой. Бери», И вот Луи понес Виновника столь горьких слез. Над сыном радостный отец Скакал, как мячик; наконец Рванул его за хвост, любя. «Что, очень мучили тебя?» — «Я никаких не видел мук. Хозяин мой — мой первый друг! Я ем медовые блины, Катаю обруч и пляшу, Мне сшили красные штаны, Я их по праздникам ношу». И рявкнул старый павиан: «Ну, если это не обман, Тебе здесь нечего торчать! Вернись к хозяину опять. Стремись науки все пройти: Трубить, считать до десяти… Когда ж умнее станешь всех, Тогда и убежать не грех».

• [B]V[/B]

Луны уж не было, и высь Как низкий потолок была. Но звезды крупные зажглись — И стала вдруг она светла, Переливалась… А внизу Стеклянный воздух ждал грозу. И слышат путники вдали Удары бубна, гул земли. И видят путники: растет Во мгле сомнительный восход. Пятьсот огромных негров в ряд Горящие стволы влачат, Другие пляшут и поют, Трубят в рога и в бубны бьют. А на носилках из парчи Царевна смотрит и молчит. То дочка Мохамед-Али, Купца из Йеменской земли, Которого нельзя не знать, Так важен он, богат и стар, Наряды едет покупать Из Дире-Дауа в Харрар, В арабских сказках принца нет, Калифа, чтобы ей сказать: «Моя жемчужина, мой свет, Позвольте мне вам жизнь отдать!» В арабских сказках гурий нет, Чтоб с этой девушкой сравнять.

Она увидела Луи И руки подняла свои. Прозрачен, тонок и высок, Запел как флейта голосок: «О, милый мальчик, как ты бел, Как стан твой прям, как взор твой смел! Пойдем со мной. В моих садах Есть много желтых черепах, И попугаев голубых, И яблок, соком налитых. Мы будем целый день-деньской Играть, кормить послушных серн И бегать взапуски с тобой Вокруг фонтанов и цистерн. Идем», Но, мрачный словно ночь, Луи внимал ей, побледнев, И не старался превозмочь Свое презрение и гнев: «Мне — слушать сказки, быть пажом, Когда я буду королем, Когда бесчисленный народ Меня им властвовать зовет? Но если б и решился я, С тобою стало б скучно мне: Ты не стреляешь из ружья, Боишься ездить на коне».

Печальный, долгий, кроткий взор Царевна подняла в упор На гордого Луи — и вдруг, Вдруг прыснула… И все вокруг Захохотали. Словно гром Раздался в воздухе ночном: Ведь хохотали все пятьсот Огромных негров, восемьсот Рабов, и тридцать поваров, И девятнадцать конюхов. Но подала царевна знак, Все выстроились кое-как И снова двинулись вперед, Держась от смеха за живот. Когда же скрылся караван, Тоскуя, Мик заговорил: «Не надо мне волшебных стран, Когда б рабом ее я был. Она, поклясться я готов, — Дочь Духа доброго Лесов, Живет в немыслимом саду, В дворце, похожем на звезду. И никогда, и никогда Мне, Мику, не войти туда», Луи воскликнул: Ну, не трусь, Войдешь, как я на ней женюсь,

• [B]VI[/B]

Еще три дня, и их глазам Предстал, как первобытный храм, Скалистый и крутой отвес, Поросший редкою сосной, Вершиной вставший до небес, Упершийся в дремучий лес Своею каменной пятой. То был совсем особый мир: Чернели сотни крутых дыр Соединяясь меж собой Одною узкою тропой; И как балконы, здесь и там Площадки с глиной по краям Висели, и из всех бойниц Торчали сотни, страшных лиц. Я, и ложась навеки в гроб, Осмелился бы утверждать, Что это был ни дать ни взять Американский небоскреб. В восторге крикнул павиан, Что это город обезьян.

По каменистому хребту Они взошли на высоту. Мик тихо хныкал, он устал, Луи же голову ломал, Как пред собой он соберет На сходку ветреный народ. Но павиан решил вопрос: Обезьяненка он принес И начал хвост ему щипать, А тот — визжать и верещать; Таков обычай был, и вмиг Все стадо собралось на крик.

И начал старый павиан: «О племя вольных обезьян, Из плена к вам вернулся я, Со мной пришли мои друзья, Освободители мои, Чтоб тот, кого мы изберем, Стал обезьяньим королем… Давайте, изберем Луи». Он, кончив, важно замолчал. Луи привстал, и Мик привстал, Кругом разлился страшный рев, Гул многих сотен голосов: «Мы своего хотим царем!» — «Нет, лучше Мика изберем! «Луи!. — «Нет, Мика!» — «Нет, Луи!» Все, зубы белые свои Оскалив, злятся… Наконец Решил какой-то молодец: «Луи с ружьем, он — чародей… К тому ж он белый и смешней».

Луи тотчас же повели На холмик высохшей земли, Надев на голову ему Из трав сплетенную чалму И в руки дав слоновый клык, Знак отличительный владык. И, мир преображая в сад Алеющий и золотой, Горел и искрился закат За белокурой головой. Как ангел мил, как демон горд, Луи стоял один средь морд Клыкастых и мохнатых рук, К нему протянутых вокруг. Для счастья полного его Недоставало одного: Чтобы сестра, отец и мать Его могли здесь увидать Хоть силою волшебных чар, И в «Вокруг Света» обо всем Поведал мальчикам потом Его любимый Буссенар.

• [BR]