Про Федота-стрельца, удалого молодца
[B]Скоморох-потешник[/B]
Верьте аль не верьте, а жил на белом свете Федот-стрелец, удалой молодец. Был Федот ни красавец, ни урод, ни румян, ни бледен, ни богат, ни беден, ни в парше, ни в парче, а так, вообче. Служба у Федота — рыбалка да охота. Царю — дичь да рыба, Федоту — спасибо. Гостей во дворце — как семян в огурце. Один из Швеции, другой из Греции, третий с Гавай — и всем жрать подавай! Одному — омаров, другому — кальмаров, третьему — сардин, а добытчик один! Как-то раз дают ему приказ: чуть свет поутру явиться ко двору. Царь на вид сморчок, башка с кулачок, а злобности в ем — агромадный объем. Смотрит на Федьку, как язвенник на редьку. На Федьке от страха намокла рубаха, в висках застучало, в пузе заурчало, тут, как говорится, и сказке начало…
[B]Царь[/B]
К нам на утренний рассол Прибыл аглицкий посол, А у нас в дому закуски — Полгорбушки да мосол.
Снаряжайся, братец, в путь Да съестного нам добудь — Глухаря аль куропатку, Аль ишо кого-нибудь.
Не смогешь — кого винить? — Я должон тебя казнить. Государственное дело — Ты улавливаешь нить?..
[B]Федот[/B]
Нешто я да не пойму При моем-то при уму?.. Чай, не лаптем щи хлебаю, Сображаю, что к чему.
Получается, на мне Вся политика в стране: Не добуду куропатку — Беспременно быть войне.
Чтобы аглицкий посол С голодухи не был зол — Головы не пожалею, Обеспечу разносол!..
[B]Скоморох-потешник[/B]
Слово царя тверже сухаря. Пошлет на медведя — пойдешь на медведя, а куда деваться — надо, Федя! Или дичь и рыба — или меч и дыба. Обошел Федот сто лесов, сто болот, да все зазря — ни куропатки, ни глухаря! Устал, нет мочи, да и дело к ночи. Хоть с пустой сумой, а пора домой. Вдруг видит — птица, лесная голубица, сидит, не таится, ружья не боится…
[B]Федот[/B]
Вот несчастье, вот беда, Дичи нету и следа. Подстрелю-ка голубицу, Хоть какая, да еда!
А вообче-то говоря, Голубей ругают зря. Голубь — ежели в подливке — Он не хуже глухаря!..
[B]Голубица[/B]
Ты, Федот, меня не трожь, Пользы в энтом ни на грош,— И кастрюлю не наполнишь, И подушку не набьешь.
Чай, заморский господин Любит свежий галантин, А во мне какое мясо, Так, не мясо, смех один!..
[B]Федот[/B]
То ли леший нынче рьян, То ли воздух нынче пьян, То ли в ухе приключился У меня какой изъян?
То ль из царских из окон Оглашен такой закон, Чтобы птицы говорили Человечьим языком?..
[B]Голубица[/B]
Не твори, Федот, разбой, А возьми меня с собой. Как внесешь меня в светелку Стану я твоей судьбой.
Буду шить, стирать, варить, За обиды не корить, И играть тебе на скрипке, И клопов тебе морить!..
[B]Федот[/B]
Что за притча — не пойму?.. Ладно, лезь ко мне в суму!.. Там, на месте, разберемся, Кто куды и что к чему!
[B]Скоморох-потешник[/B]
Принес Федот горлинку к себе, значит, в горенку. Сидит невесел, головушку повесил. И есть для кручины сурьезные причины. Не сладилась охота у нашего Федота. А царь шутить не любит — враз башку отрубит. Сидит Федот, печалится, с белым светом прощается. Вспомнил про птицу, лесную голубицу. Глядь — а средь горенки заместо той горлинки стоит красна девица, стройная, как деревце!..
[B]Маруся[/B]
Здравствуй, Федя!.. Ты да я — Мы теперь одна семья. Я жена твоя, Маруся, Я супружница твоя.
Что молчишь, мил-друг Федот, Как воды набрамши в рот?.. Аль не тот на мне кокошник, Аль наряд на мне не тот?..
[B]Федот[/B]
На тебя, моя душа, Век глядел бы не дыша, Только стать твоим супругом Мне не светит ни шиша!..
Был я ноне — чуть заря — На приеме у царя, Ну и дал мне царь заданье В смысле, значит, глухаря.
Хоть на дичь и не сезон — Спорить с властью не резон: Ладно, думаю, добуду, Чай, глухарь, а не бизон.
Проходил я цельный день, А удачи — хоть бы тень: Ни одной сурьезной птицы, Все сплошная дребедень!..
И теперь мне, мил-дружку, Не до плясок на лужку — Завтра царь за энто дело Мне оттяпает башку.
А такой я ни к чему Ни на службе, ни в дому, Потому как весь мой смысел Исключительно в уму!..
[B]Маруся[/B]
Не кручинься и не хнычь! Будет стол и будет дичь! Ну-ко станьте предо мною, Тит Кузьмич и Фрол Фомич!
[I](Маруся хлопает в ладоши — появляются два дюжих молодца)[/I]
Коли поняли приказ — Выполняйте сей же час!
[B]Молодцы[/B]
Не извольте сумлеваться, Чай, оно не в первый раз!..
[B]Скоморох-потешник[/B]
А царь с послом уже сидят за столом. Рядом — ты глянь-ка! — царевна да нянька. И все ждут от Феди обещанной снеди. Какая ж беседа без сытного обеда? А на столе пусто: морковь да капуста, укроп да петрушка — вот и вся пирушка. Гость скучает, ботфортой качает, дырки на скатерти изучает. Царь серчает, не замечает, как Федьку по матери величает. Вдруг — как с неба: каравай хлеба, икры бадейка, тушеная индейка, стерляжья уха, телячьи потроха — и такой вот пищи названий до тыщи! При эдакой снеди — как не быть беседе!..
[B]Царь[/B]
Вызывает антирес Ваш технический прогресс: Как у вас там сеют брюкву — С кожурою али без?..
[B]Посол[/B]
Йес!
[B]Царь[/B]
Вызывает антирес Ваш питательный процесс: Как у вас там пьют какаву — С сахарином али без?..
[B]Посол[/B]
Йес!
[B]Царь[/B]
Вызывает антирес И такой ишо разрез: Как у вас там ходют бабы — В панталонах али без?
[B]Посол[/B]
Йес!
[B]Нянька[/B]
Постеснялся хоть посла б!.. Аль совсем башкой ослаб?.. Где бы что ни говорили — Все одно сведет на баб!
[B]Царь[/B]
Ты опять в свою дуду? Сдам в тюрьму, имей в виду! Я ж не просто балабоню, Я ж политику веду!
Девка эвон подросла, А тоща, как полвесла! Вот и мыслю, как бы выдать Нашу кралю за посла!
Только надо пользы для Завлекать его не зля — Делать тонкие намеки Невсурьез и издаля.
[B]Нянька[/B]
Да за энтого посла Даже я бы не пошла,— Так и зыркает, подлюка, Что бы стибрить со стола!
Он тебе все «Йес» да «йес», А меж тем все ест да ест. Отвернись — он пол-Расеи Заглотнет в один присест!
[B]Царь[/B]
Али рот себе зашей, Али выгоню взашей! Ты и так мне распужала Всех заморских атташей!
Даве был гишпанский гранд, Уж и щеголь, уж и франт! В кажном ухе по брильянту — Чем тебе не вариянт?
Ты ж подстроила, чтоб гость Ненароком сел на гвоздь, А отседова у гостя — Политическая злость!..
[B]Нянька[/B]
Как же, помню!.. Энтот гранд Был пожрать большой талант: С головою влез в тарелку, Аж заляпал жиром бант!
Что у гранда не спроси — Он, как попка,— «си» да «си», Ну а сам все налегает На селедку иваси!
[B]Царь[/B]
Я за линию твою На корню тебя сгною! Я с тобою не шуткую, Я сурьезно говорю!
Из Германии барон Был хорош со всех сторон, Дак и тут не утерпела — Нанесла ему урон.
Кто ему на дно ковша Бросил дохлого мыша? Ты же форменный вредитель, Окаянная душа!..
[B]Нянька[/B]
Да уж энтот твои барон Был потрескать недурен! Сунь его в воронью стаю — Отберет и у ворон.
С виду гордый — «я-а» да «я-а», А прожорлив, как свинья, Дай солому — съест солому, Чай, чужая, не своя!..
[B]Царь[/B]
Ну, шпиенка, дай-то срок — Упеку тебя в острог! Так-то я мужик не злобный, Но с вредителями строг.
Вот ответь мне — слов не трать! Где царевне мужа брать? Чай, сама, дурында, видишь — Женихов у ей не рать!
Кабы здесь толпился полк — В пререканьях был бы толк, Ну а нет — хватай любого, Будь он даже брянский волк!..
[B]Царевна[/B]
Коли ты в Расее власть, Дак и правь Расеей всласть, А в мою судьбу не суйся И в любовь мою не влазь!
В доме энтих атташе По сту штук на этаже, Мне от их одеколону Аж не дышится уже!..
[B]Царь[/B]
Коль любовь и вправду зла, Дак полюбишь и посла. А попутно мне поправишь И торговые дела.
Я под энтот антирес Сплавлю им пеньку и лес, Вся обчественность согласна, Только ты идешь вразрез!..
[B]Царевна[/B]
Сколь бы ты не супил бровь — Повторяю вновь и вновь: Индивид имеет право На слободную любовь!
Может, дело наконец И дошло бы до колец,— Кабы вдруг меня сосватал Твой Федотушко-стрелец!..
[B]Царь[/B]
Цыц, дуреха!.. Замолчи!.. Тесту место у печи! Ну-ка, марш к себе в светлицу И сольфеджию учи!
А проклятого стрельца, Наглеца и подлеца, Я плетьми да батогами Враз отважу от дворца!..
[B]Скоморох-потешник[/B]
Был у царя генерал, он сведенья собирал. Спрячет рожу в бороду — и шасть по городу. Вынюхивает, собака, думающих инако. Подслушивает разговорчики: а вдруг в стране заговорщики? Где чаво услышит — в книжечку запишет. А в семь в аккурат — к царю на доклад.
[B]Царь[/B]
Что невесел, генерал? Али корью захворал, Али брагою опился, Али в карты проиграл?
Али служба не мила, Али армия мала, Али в пушке обнаружил Повреждение ствола?
Докладай без всяких врак, Почему на сердце мрак,— Я желаю знать подробно, Кто, куда, чаво и как!..
[B]Генерал[/B]
Был я даве у стрельца, У Федота-удальца, Как узрел его супругу — Так и брякнулся с крыльца.
Третий день — ей-ей не вру! — Саблю в руки не беру, И мечтательность такая, Что того гляди помру!
А намедни был грешок — Чуть не выдумал стишок, Доктора перепужались, Говорят: любовный шок!..
[B]Царь[/B]
Обошел меня стрелец!.. А ведь знал, что я вдовец!. Ну-ко мигом энту кралю Мне доставить во дворец!
А коварного стрельца Сей же час стереть с лица, Чтобы он не отирался Возле нашего крыльца!..
[B]Генерал[/B]
Умыкнуть ее — не труд, Да народец больно крут: Как прознают, чья затея,— В порошок тебя сотрут!
Дерзкий нынче стал народ, Не клади им пальца в рот,— Мы не жалуем Федота, А народ — наоборот!
[B]Царь[/B]
Ты у нас такой дурак По субботам али как? Нешто я должон министру Объяснять такой пустяк?
Чтоб худого про царя Не болтал народ зазря, Действуй строго по закону, То бишь действуй… втихаря.
Ну а я уж тут как тут — Награжу тебя за труд: Кузнецам дано заданье — Орден к завтрему скуют!..
[B]Скоморох-потешник[/B]
Целый день генерал ум в кулак собирал. Все кумекал в поте лица — как избавиться от стрельца. Да в башке мысли от напряга скисли. Вспомнил на досуге о старой подруге, Бабе Яге-костяной ноге. Схожу-ко к ней, она поумней!.. А та середь дубравы собирает травы, варит всяческие отравы. Как увидела генерала — все гербарии растеряла. Соскучилась в глуши без родственной души!..
[B]Баба Яга[/B]
Ты чавой-то сам не свой, Не румяный, не живой!.. Али швед под Петербургом, Али турок под Москвой?..
Съешь осиновой коры — И взбодришься до поры: Чай, не химия какая, Чай, природные дары!
В ейном соке, генерал, Есть полезный минерал,— От него из генералов Ни один не помирал!..
[B]Генерал[/B]
Полно, бабка!.. Я не хвор!.. Отойдем-ка за бугор!.. Расшугай ежей и белок, Есть сурьезный разговор.
Тут у нас один стрелец — Шибко грамотный, стервец!.. Вот и вышло мне заданье Извести его вконец!
Только как? Башку срубить — Дак молва начнет трубить!.. Не поможешь ли советом, Как хитрей его сгубить?..
[B]Баба Яга[/B]
Колдуй, баба, колдуй, дед, Трое сбоку — ваших нет, Туз бубновый, гроб сосновый, Про стрельца мне дай ответ!
Коль он так ретив и скор, Что с царем вступает в спор, — Пусть он к завтрему добудет Шитый золотом ковер.
Чтоб на ем была видна, Как на карте, вся страна. Ну а коли не добудет,— То добытчика вина!..
[B]Генерал[/B]
Ай да бабка! Ай да спец! Вот и хлопотам конец! Хоть вынай тебя из ступы — Да министром во дворец!
Ноне с немцем нелады, Далеко ли до беды, А с тобою я готовый Хоть в разведку, хоть куды!
За добро плачу добром: Хошь — куницей, хошь — бобром, А не хошь — могу монетой, Златом али серебром!..
[B]Баба Яга[/B]
Полно, голубь, не греши, Убери свои гроши,— Я ведь энто не для денег, Я ведь энто для души.
Будет новая беда — Прямиком спеши сюда. Чай, и мы в лесу не звери, Чай, поможем завсегда!..
[B]Скоморох-потешник[/B]
Зовет царь стрельца, удалого молодца. Ишо не дал задание, а уж сердит заранее. Руками сучит, ногами стучит, очами вращает, в обчем, стращает. Уж так ему охота извести Федота, что ажно прямо в костях ломота!..
[B]Царь[/B]
Раздобудь к утру ковер — Шитый золотом узор!.. Государственное дело,— Расшибись, а будь добер!
Чтоб на ем была видна, Как на карте, вся страна, Потому как мне с балкону Нет обзору ни хрена!
Не найдешь, чаво хочу,— На башку укорочу, Передам тебя с рассветом Прямо в лапы палачу!
[B]Потешник[/B]
Пришел Федот домой, от горя немой. Сел в уголок, глядит в потолок, ясные очи слезой заволок. Маня есть кличет, а он шею бычит, ничаво не хочет, супится да хнычет…
[B]Маруся[/B]
Ты чаво сердит, как еж? Ты чаво ни ешь ни пьешь? Али каша подгорела, Али студень нехорош?
[B]Федот[/B]
Да какая там еда! Царь лютует — прям беда! Нет на энтого злодея Ни управы, ни суда!
Раздобудь, кричит, ковер, Шитый золотом узор, Шириной во всю Расею, В сто лесов и в сто озер!..
[B]Маруся[/B]
Не кручинься и не хнычь! Пусть лютует старый хрыч! Ну-ко станьте предо мною, Тит Кузьмич и Фрол Фомич!..
[I](Маруся хлопает в ладоши — появляются два дюжих молодца.)[/I]
Коли поняли приказ — Выполняйте сей же час!
[B]Молодцы[/B]
Не извольте сумлеваться, Чай, оно не в первый раз!
[B]Скоморох-потешник[/B]
Наутро Федот — у царевых ворот. Пришел на прием, и ковер при ем. Стоит улыбается, стражи не пугается. Царь удивился, аж икрой подавился. Злоба его точит, а показать не хочет. Делает взгляд, что вроде бы рад!..
[B]Федот[/B]
Ты вчерась просил ковер,— Ну дак я его припер. Все согласно договору — И рисунок, и колер.
Вся Расеюшка сполна На ковре отражена. Сей ковер тебе в подарок Соткала моя жена!..
[B]Царь[/B]
Ай да ухарь! Ай да хват! На сколькех же ты женат? Али ты сосватал сразу Цельный ткацкий комбинат?
У тебя, Федот, жена Хоть умна, да все ж одна! А соткать такое за ночь — Их дивизия нужна!..
[B]Федот[/B]
Аль ковер не тешит взор? Аль не тот в ковре узор? Ну дак я его под мышку — Да и кончен разговор!
Чтоб не зря пропасть трудам, Я купцам его продам, И пущай он из Расеи Уплывает в Амстердам!..
[B]Царь[/B]
Мне б огреть тебя плетьми, Четырьмя али пятьми, Чтобы ты не изгалялся Над сурьезными людьми!
Но поскольку я спокон Чту порядок и закон,— Вот тебе пятак на водку И пошел отседа вон!..
[B]Скоморох-потешник[/B]
Зовет царь генерала, штырь ему в забрало! У царя рожа на свеклу похожа, а когда он красный — он на руку опасный. Бьет, зараза, не больше раза, но попадает не мимо глаза. Энто генерал на себе проверял: с начала сказки ходит в повязке!..
[B]Царь[/B]
Ну, браток, каков итог? Обмишурился чуток? Только сей чуток потянет Лет примерно на пяток!
Ты у нас широк в плечах, А башкой совсем зачах. Вот умишко и поправишь На казенных-то харчах!..
[B]Генерал[/B]
Упеки меня в острог На какой угодно срок — Все одно сия наука Не пойдет мне, дурню, впрок!
Мне бы саблю да коня — Да на линию огня! А дворцовые интрижки — Энто все не про меня!
[B]Царь[/B]
Ты мне, вашеблагородь, Брось горячку-то пороть! Ты придумай, как без сабли Нам Федота побороть!
Ну а будешь дураком — Не ищи вины ни в ком: Я тебе начищу рыло Лично энтим кулаком!..
[B]Скоморох-потешник[/B]
Зря генерал руки потирал: не вышло с налета — погубить Федота. Опять у бедняги башка в напряге. А в башке — слышь-ка!— ну хоть бы мыслишка! Думал-думал, ничаво не надумал. Как ни крутись — без Яги не обойтись! Поперся опять в дубраву — искать на Федьку управу!..
[B]Баба Яга[/B]
Ты чаво опять смурной? Что причиной, кто виной? Аль гишпанец гоношится, Аль хранцуз пошел войной?
Вот из плесени кисель! Чай, не пробовал досель? Дак испей — и враз забудешь Про мирскую карусель!
Он на вкус не так хорош, Но зато сымает дрожь, Будешь к завтрему здоровый, Если только не помрешь!..
[B]Генерал[/B]
Я опять насчет стрельца! Нет беде моей конца! Оттого я и хвораю, Оттого и спал с лица.
До чего ж, подлец, хитер — Всем вокруг носы утер! Сколь ты тут не колдовала, А добыл он тот ковер!
Хоть на вид он и простак, А башкой варить мастак, Так что впредь колдуй сурьезней, С чувством, так твою растак!
[B]Баба Яга[/B]
Колдуй, баба, колдуй, дед, Трое сбоку — ваших нет, Туз бубновый, гроб сосновый, Про стрельца мне дай ответ!
Так!.. Эге!.. Угу!.. Ага!.. Вот что вызнала Яга: Пусть он сыщет вам оленя, Чтоб из золота рога!..
Обыщи весь белый свет — Таковых в природе нет! Энто я тебе, голуба, Говорю, как краевед!..
[B]Скоморох-потешник[/B]
Зовет царь стрельца, удалого молодца. Не успел наш Федот утереть с рожи пот, а у царя-злодея — новая затея. Царь бурлит от затей, а Федька потей! В обчем, жисть у Федьки — хуже горькой редьки!..
[B]Царь[/B]
Ну-ко, сбрось хандру и лень И — в дорогу сей же день! Государственное дело — Позарез нужон олень!
Коли ты царю слуга — Подь за горы, за луга И сыщи мне там оленя, Чтоб из золота рога.
Не гунди и не перечь, А поди и обеспечь, А не то в момент узнаешь, Как башка слетает с плеч!..
[B]Скоморох-потешник[/B]
Пришел Федот домой, сопли — бахромой! Сел перед лучиной в обнимку с кручиной. Жена-красавица на шею бросается, а он к жене и не прикасается! Сидит, плачет — горюет, значит!..
[B]Маруся[/B]
Ты чаво глядишь сычом? Аль кручинишься об чем? Аль в солянке мало соли, Аль бифштекс недоперчен?
[B]Федот[/B]
Да какой уж там обед! Царь замучил — спасу нет! Поутру опять придется Перед ним держать ответ!
Энтот царь лютей врага — Снова шлет меня в бега: Отыщи, кричит, оленя, Чтоб из золота рога!..
[B]Маруся[/B]
Не кручинься и не хнычь! Есть печали и опричь! Ну-ко станьте предо мною, Тит Кузьмич и Фрол Фомич!
[I](Маруся хлопает в ладоши — появляются два дюжих молодца.)[/I]
Коли поняли приказ — Выполняйте сей же час!
[B]Молодцы[/B]
Не извольте сумлеваться — Чай, оно не в первый раз!..
[B]Скоморох-потешник[/B]
Чуть свет Федот — у царевых ворот. Пришел на прием, и олень при ем. У царя от гнева закололо слева. Раздавил бы гниду, но не кажет виду. Сидит, зевает — злобу скрывает!..
[B]Федот[/B]
Чай, заждался? Добрый день! Глянь в окно, когда не лень! Ты заказывал оленя — Ну дак вот тебе олень!
И — заметь! — рога на нем Так и пыхают огнем, От него без всякой лампы По ночам светло, как днем!..
[B]Царь[/B]
Тех оленей — ты не ври! — Нет ни в Туле, ни в Твери. Что в Твери — в самом Багдаде Их от силы штуки три!
А теперь прикинь, солдат, — Где Москва, а где Багдад! Али ты смотался за ночь До Багдада и назад?..
[B]Федот [/B]
Ну, даешь, ядрена вошь! И олень тебе не гож? А вчерась мытарил душу: Вынь оленя да положь!..
Коли ты и так богат, — Я верну его в Багдад. Кто там нонича у власти? — То-то парень будет рад!..
[B]Царь [/B]
Ты мне, Федька, энто брось, Иль с башкою будешь врозь! Я твои намеки вижу Исключительно наскрозь!
Ну да ладно, за престиж Разве черта не простишь! Вот тебе пятак на водку И катись куды хотишь!..
[B]Скоморох-потешник[/B]
Вызывает Царь Генерала — ажно прям из-под одеяла. Генерал в панике, ищет подштанники, понимает — зовут не на пряники! Царь на троне сидит — на весь мир сердит. Черный от злости, как ворон на погосте!..
[B]Царь [/B]
Сколь ни бился ты, милок, — Не попал Федот в силок! Об тебе уже составлен Фицияльный некролог,
Только надобно решить, Как верней тебя решить: Оглоушить канделябром Аль подушкой задушить?
[B]Генерал [/B]
Оплошал я, государь! Вот те сабля, хочешь — вдарь! Только больше тем Федотом Мне мозги не скипидарь!
Что дурак — не обессудь! У меня иная суть! Мне б куды-нибудь в атаку. Аль на штурм куды-нибудь!..
[B]Царь[/B]
Ты с мечом-то боевой, Только вот чаво усвой: Побеждать Федота надо Не мечом, а головой!
Ну, а будешь так же скор, Как ты был до энтих пор, — Я тебя, коровья морда, Сам пристрою под топор!..
[B]Скоморох-потешник[/B]
Наш дурак снова ум напряг. А и было того ума — невеликие закрома. Думал, думал, думал, ничаво не надумал. Свистнул псов ораву — и к Яге в дубраву. Увидала та Генерала — сиганула аж до Урала. Да опомнилась и вернулась: как бы хуже не обернулось!..
[B]Баба Яга[/B]
Ты чавой-то не в себе! Вон и прыщик на губе! Ой, растратишь ты здоровье В политической борьбе!..
Спробуй заячий помет! Он — ядреный! Он проймет! И куды целебней меду, Хоть по вкусу и не мед.
Он на вкус хотя и крут, И с него, бывает, мрут, Но какие выживают — Те до старости живут!..
[B]Генерал[/B]
Ты мне, бабка, не крути! Ты изыскивай пути! Ты придумай, как Федота До могилы довести!
Сколь ни билась ты, Яга, А ни вышло ни фига! Раздобыл Федот оленя — Драгоценные рога!
Ты башку себе продуй Да потщательней колдуй. Наш стрелец, как оказалось, Не такой уж обалдуй!..
[B]Баба Яга[/B]
Вообче-то я хитра В смысле подлости нутра, Но чавой-то мне севодня Не колдуется с утра!..
Все и колет, и болит, И в груди огнем палит!.. Я давно подозреваю У себя энцефалит!..
Ой, чавой-то худо мне! Слышь, как хрумкает в спине? Словом, раз такое дело — Я вообче на бюлютне!
[B]Генерал[/B]
Захворала — не беда! Съешь лягушку из пруда! Нет надежней медицины, Чем природная среда!
Ты морочить мне мозги Даже думать не моги! Лучше всю свою подлючесть На работу напряги!
А полезешь на рожон — Выну саблю из ножон! Ты хотя мне и подруга, А порядок быть должон!..
[B]Баба Яга[/B]
Колдуй, баба, колдуй, дед. Трое сбоку — ваших нет, Туз бубновый, гроб сосновый, Про стрельца мне дай ответ!
Пусть Федот проявит прыть, Пусть сумеет вам добыть То-Чаво-На-белом-свете- Вообче-Не-может-быть!
Ну, Федот, теперь держись! Дело верное, кажись! Вот уж энтого заданья Ты не выполнишь ни в жисть!..
[B]Скоморох-потешник[/B]
Зовет Царь стрельца, удалого молодца. Опять порученье государственного значения. Да когда же окончится это мучение! А меж тем сказке — далеко до развязки!..
[B]Царь[/B]
Исхитрись-ка мне добыть То-Чаво-Не-может-быть! Запиши себе названье, Чтобы в спешке не забыть!
А не выполнишь к утру — В порошок тебя сотру, Потому как твой карахтер Мне давно не по нутру!
Так что неча губы дуть, А давай скорее в путь! Государственное дело — Ты ухватываешь суть?
[B]Скоморох-потешник[/B]
Пришел Федот домой — жутче смерти самой! Бел, как мел, лицом занемел. Сел у окна — в глазах пелена. Кинулась Маня, а он — ноль вниманья!.. Будешь в печали, коль смерть за плечами!..
[B]Маруся[/B]
Ну-ко душу мне излей, Отчаво ты черта злей? Аль в салате по-милански Не хватает трюфелей?..
[B]Федот[/B]
Я твое, Марусь, меню Исключительно ценю, Только жисть мою, Маруся, Загубили на корню!
Что мне делать? Как мне быть?.. Как беду мою избыть? Приказал мне Царь доставить То-Чаво-Не-может-быть!..
[B]Маруся[/B]
Не печалься и не хнычь! Стоит только кинуть клич! Ну-ко, встаньте предо мною, Тит Кузьмич и Фрол Фомич!
[I](Маруся хлопает в ладоши — появляются два дюжих молодца)[/I]
Если поняли приказ — Выполняйте сей же час!
I[/I]
[B]Молодцы[/B]
Извиняемся, хозяйка, Энто дело не про нас!
Кабы схемку аль чертеж — Мы б затеяли вертеж. Ну, а так — ищи, сколь хочешь, Черта лысого найдешь!
Где искать и как добыть То-Чаво-Не-может-быть? Ведь его ж на свете нету, Сколько землю не копыть!..
[B]Маруся [/B]
Не взыщи, мил-друг Федот, Невелик с меня доход! Знать, судьба тебе, любимый, Самому идти в поход!
За границей не блуди, В чистоте себя блюди. В разговоры не мешайся И знакомств не заводи!
Избегай пустых морок, Избегай кривых дорог, Думай больше о здоровье, Ешь сметану и творог!..
[B]Федот[/B]
Ты, Марусь, того, не трусь! Образуется, Марусь! Сполню царское заданье И целехоньким вернусь!
Без меня не унывай! Чаще фикус поливай! Хошь – играй на балалайке, Хошь – на пяльцах вышивай!
Ну, а сунется такой, Кто нарушит твой покой, — Мне тебя учить не надо: Сковородка под рукой!..
[B]Скоморох-потешник[/B]
Ушел Федот в заморский поход. Узнал про то Генерал — последний ум потерял. Бежит наш хитрец к царю во дворец доложить, что стрельцу конец. Уж и дырку для ордена просверлил, толстомордина!..
[B]Царь[/B]
Хороша ль, плоха ли весть, — Докладай мне все как есть! Лучше горькая, но правда, Чем приятная, но лесть!
Только если энта весть Снова будет — не бог весть, Ты за эдакую правду Лет на десять можешь сесть!..
[B]Генерал[/B]
Докладаю: чуть заря Федька поднял якоря! Слава богу, отвязались От него, от упыря!
[B]Царь[/B]
Ну-ко, Нянька, подь сюды, Принимайся за труды — Рви из темечка волосья Те, которые седы.
А какие не седы, — Те расчесывай в ряды. Да полегче гребешком-то, У меня там не сады!..
[B]Нянька[/B]
Что ж, чесать-то, старый черт, Коли лысину печет?! У тебя ж тут каждый волос Надо ставить на учет!..
И на кой тебе нужна В энтом возрасте жена? Ведь тебе же, как мужчине, Извиняюсь, грош цена!..
[B]Царь[/B]
Хоть волосьев я лишен, А жениться я должон! Шах персидский тоже лысый, А имеет сорок жен!
Я ж хочу всего одну Завести себе жену! Нешто я в интимном смысле И одну не потяну?..
[B]Нянька[/B]
Дак у шаха-то, видать, Есть и силушка, и стать, А тебя, сверчок ты дохлый, С-под короны не видать!
У тебя в твои лета Сила все ж таки не та! Поберег бы ты здоровье, Ведь тебе уж больше ста!..
[B]Царь[/B]
Эка важность – больше ста! Лишь бы кровь была густа! Говорят, любви покорны Все буквально возраста!
Так что, нянька, хошь не хошь, А и я на дело гож! Коли все любви покорны, Дак и я покорный тож!..
[B]Нянька[/B]
Ты, дружок, из тех мужей, Что безвреднее ужей — Егозят, а не кусают, Не сказать еще хужей!
Чтоб чужую бабу скрасть, Надо пыл иметь и страсть! А твоя сейчас задача — На кладбище не попасть!..
[B]Царь[/B] I[/I]
Ну, а ты чаво молчишь Да медальками бренчишь? Аль не видишь, как поганют Госудфарственный престиж?
Нянька гнет меня в дугу, А министр — ни гу-гу! Ты у нас на обороне, Вот и дай отпор врагу!..
[B]Генерал[/B]
Да ведь бабьи-то суды Про мужчин всегда худы! Ты в себе не сумлевайся, Ты любовник хоть куды!
Гордый профиль, твердый шаг, Со спины — дак чистый шах! Только сдвинь корону набок, Чтоб не висла на ушах!..
[B]Царь[/B] I[/I]
Вот министр мне не враг, Все как есть сказал без врак, А ведь он мужик не глупый, Не гляди, что он дурак.
От тебя ж — один бедлам, Стыд царю, конфуз послам! Я давно антиресуюсь, Ты не засланная к нам?..
Не шпионь и не вреди, А осмелишься — гляди: Разговор у нас с тобою Будет крупный впереди!..
[B]Скоморох-потешник[/B]
Едет Царь к Мане — оказывать вниманье. Сам в карете сидит, деколоном смердит, За царем свита — напудрена, завита, За свитою сундук — козинаки и фундук. Все честь по чести — едет Царь к невесте!..
[B]Царь[/B]
По заданию царя Федька отбыл за моря! В обчем, я его отседа Сплавил, проще говоря!
Чтоб не бедствовать одной — Становись моей женой! А чаво?.. Мужик я видный И на ласку заводной!..
[B]Маруся[/B]
Не успел ишо Федот Шагу сделать от ворот, А уж вороны слетелись На Федотов огород!..
[B]Царь[/B]
Ты мне, девка, не дури! Предлагают — дак бери! Чай, к тебе не каждый вечер Ходят вдовые цари!..
Сей же час, я говорю, Собирайся к алтарю! Очумела от восторга, Дак нюхни нашатырю!
[B]Маруся[/B]
Ты уж лучше, государь, За другими приударь! Мне ж забота – ждать Федота Да глядеть на календарь!
[B]Царь[/B]
Полно, девка, – слухи врут! Ждать стрельца – напрасный труд. Он в каком-нибудь Гонконге Жрет какой-нибудь гриб-фрут!
Ты сама, дуреха, взвесь: Он-то там, а ты-то здесь! Нет теперича Федота, Был Федот, да вышел весь!
[B]Маруся[/B]
Хоть секи меня бичом, Хоть руби меня мечом, — Все одно твоей супругой Я не стану нипочем!
[B]Царь [/B]
Ты, Марусь меня не зли И конфликт со мной не дли! Мне намедни из Парижу Гильотину привезли!
В свете сказанного мной — Лучше будь моей женой! У меня ведь тоже нервы, Я ведь тоже не стальной!
[B]Маруся[/B]
Уходи, постылый, прочь, И в мужья себя не прочь! Не уйдешь — дак я могу и Сковородкою помочь!
[B]Царь[/B]
Ну-ко те, что у дверей, — В кандалы ее скорей! Энто что еще за мода — Сковородками в царей!
Вот помаешься в тюрьме — И поправишься в уме! Сколь ты, девка, не кобенься, А поженимся к зиме!..
[B]Маруся[/B]
Изловить меня, балда, Много надобно труда! До свиданья, друг мой ситный, Может, свидимся когда!..
[I](Маруся превращается в голубицу и улетает)[/I]
[B]Потешник[/B]
Проплавал Федот без малого год. Ел халву, ел хурму — а свое держал в уму! Чудес в мире — как мух в сортире, а нужного чуда не видать покуда. Тревожится Федот — время-то идет! Решил без истерики: съезжу до Америки! Плывет Федот средь бескрайних вод, впереди — закат, позади — восход. Вдруг середь похода спортилась погода. Не было напасти — и на тебе, здрасте, корабль — хрясь! — и распался на части!.. Стихла гроза — открыл Федот глаза: лежит на волне, невредимый вполне. Видит, островок торчит, как поплавок. Добрался до берега, думал — Америка. Вынул карту, сверился — ан нет, не Америка! Остров Буян, будь он окаян, — может, в карте какой изъян? Сидит Федот, икает, в обстановку вникает...
[B]Федот[/B]
Сколь по прихоти царя Я ни плавал за моря, — Не видал паршивей места, Откровенно говоря!
Ну и остров — прям тоска! — Сплошь из камня и песка, И доколь хватает глазу — Ни речушки, ни леска!..
Да оно бы не беда, Кабы здесь была еда, — Окажись тут лебеда бы, Дак сошла б и лебеда!..
[B]Голос[/B]
Кто охочий до еды — Пусть пожалует сюды: У меня еды навалом, У меня ее пуды!
Вот, к примеру, получи Прям из печки калачи, Вот жаркое из индейки, Вот компот из алычи!
Вот колбасы, вот сыры, Вот полцентнера икры, Вот карибские омары, Вот донские осетры!..
[I](Появляются столы с яствами)[/I]
[B]Федот[/B]
Энто что за чудеса? Энто что за голоса? Тут и спрятаться-то негде — Окиян да небеса!
Окажи, хозяин, честь, Покажись, каков ты есть! Неприлично как-то гостю В одиночку пить да есть!
Чай, на острове твоем Веселей скучать вдвоем — Где картишки раскидаем, Где по чарочке нальем!..
[B]Голос[/B]
Я бы рад, да мой портрет — Для меня и то секрет! Сам порою сумлеваюсь, То ли есть я, то ли нет!..
У меня забот не счесть: Есть еда, да нечем есть, Есть табак, да нечем нюхать, Есть скамья, да нечем сесть!
Так устал за тыщу лет, Что не в радость белый свет! Думал было удавиться, Дак опять же, шеи нет!
[B]Федот[/B]
Ай да встреча!.. Стало быть, Я сумел тебя добыть, — То-Чаво-На-Белом-Свете — Вообче-Не-Может-Быть!
Чем, тоскуя да хандря, Жисть расходовать зазря, Может, сплаваешь со мною До расейского царя?..
Прогуляйся, освежись, С белым светом подружись! Что за жисть без приключений, Просто ужасть, а не жисть!..
[B]Голос[/B]
Я полезных перспектив Никогда не супротив! Я готов хоть к пчелам в улей, Лишь бы только в колефтив!
Дай приказ — и хоть куды, Хоть на добычу руды! Буду вкалывать задаром, Без питья и без еды!
Я к любому делу гож, Я в любые двери вхож, Я тебе что хошь достану, Хоть подкованную вошь!..
[B]Федот[/B]
Вошь, оно, конечно, что ж? Вошь, оно неплохо тож! Но на энтой наскомой Далеко не уплывешь!
Раздобудь мне лучше флот — Али лодку, али плот, Раз уж ты такой искуссный В энтом деле полиглот!
Нам к утру, часам к пяти, Надо быть уже в пути, Потому как нас в Расее Заждались уже, поди!..
[B]Скоморох-потешник[/B]
А царь меж тем не теряет времени – принимает посла людоедского племени. Лондоны-парижи смазали лыжи, царю остались послы пожиже! Царь перед послом так и скачет козлом: мол, вот тебе дочка, бери ее – и точка! Знать, дела уж совсем худы, раз дошло до такой беды! Ну да ладно, бывает и хуже – лишь бы девка была при муже!..
[B]Царь[/B]
Добрый день, веселый час! Рады видеть вас у нас! Вери гуд, салам алейкум, Бона сэра, вас ист дас!
Кто вы родом?.. Сколь вам лет?.. Вы женаты али нет? Не хотите ль с нашей фройлен Покалякать тет-а-тет?
[B]Нянька[/B]
Перед кем ты, старый бес, Тут разводишь политес? Твой посол, я извиняюсь, Третий день как с пальмы слез!
Будь на ем хотя б картуз, — Не такой бы был конфуз, А на ем же из одежи — Ничаво, помимо бус!..
[B]Царь[/B]
Ты – шпиенка, энто факт! Что ни брякнешь – все не в такт! Ты ж со всею заграницей Мне порушила контакт!
Я годами жду гонцов, А она их – из сенцов! За кого ж тогда царевну Отдавать в конце концов?
[B]Нянька[/B]
Ты взгляни ему в лицо: Уши врозь, в носу кольцо! Да и кожа вся рябая, Как кукушкино яйцо!..
Даже я – чаво скрывать? — Не легла бы с ним в кровать! Дак неужто нашу девку За такого отдавать?..
[B]Царь[/B]
Коли шансы на нуле, Ищут злата и в золе! Девка тоже в смысле рожи Далеко не крем-брюле!
Ей сойдет теперь любой — Хоть горбатый, хоть рябой, Потому как и рябые К нам не ломятся гурьбой!..
[B]Нянька[/B]
Дак ведь он из диких мест, Что увидит, то и ест! Помнишь вазу из топазу? Слопал, ирод, – вот те крест!
Кабы он просил, злодей, Лососины да груздей — Дак ведь жрет чаво попало, От фарфору до гвоздей!
[B]Царь[/B]
Что ни просит – он в гостях! Все неси ему в горстях! Чай, у нас нехватки нету Ни в фарфоре, ни в гвоздях?
Коль лосось ему претит, Пусть он жрет чаво хотит. Глядь, на сытый-то желудок И царевну совратит!..
[B]Нянька[/B]
Да послы – им дай хоть яд! — На халяву все съедят! Может, он и безопасный, Но пущай за ним следят!
Ты скажи ему, как тесть: Жри, мол, все, но знай, мол, честь! Потому как он в запале И царевну может съесть!
[B]Царевна[/B]
Чтоб с таким – да выйти в свет? Ну уж дудки!.. Ну уж нет!.. Он и так-то неказистый, Дак ишо и людоед!..
Да пущай он, троглодит, Всю меня озолотит, — Никакой ответной страсти Он во мне не возбудит!
[B]Царь[/B]
Ты посла-то отзови Да побудь с ним визави, А обтерпишься маленько — Там дойдет и до любви!
Коли энтот троглодит Твою внешность разглядит, — Он навеки потеряет К людоедству аппетит!..
[B]Царевна[/B]
Сколь, папаша, ты ни ной, — Право выбора за мной! Отравлюся, а не стану Людоедовой женой!
А вот ежели придет С предложением Федот, — Для меня из кандидатов Энтон будет самый тот!..
[B]Царь[/B]
Зарядила, как удод, — Что ни слово – то Федот! Окромя Федота, нету Ни печалей, ни забот!
Твой Федот теперь на дне, В окиянской глубине, И – поскольку утонумший — Не нуждается в жене!..
[B]Царевна[/B]
Коли так оно и есть — Я отказываюсь есть! Вот тебе моя, папаша, Политическая месть!
Вот не стану есть икру, Как обычно, по ведру, — И на почве истощенья Захвораю и помру!..
[B]Царь[/B]
Где ни плюнь, куды ни ткни, — От министров до родни — Все сплошные вольнодумцы, Все вредители одни!..
Ну и жисть – аж в горле ком! Нет сочувствия ни в ком! Вот сыщу лесок поглуше И устроюсь лесником!..
[B]Скоморох-потешник[/B]
Год прошел, другой идет — воротился домой Федот. А дома-то и нет, торчит один скелет, балки да стропила, да кругом крапива. А под карнизом комочком сизым. свернулась птица, лесная Голубица...
[B]Федот[/B]
Ну-ко, женушка, давай Стол для мужа накрывай! Доставай мне из духовки Порумяньше каравай!
Наливай ядреных щей Пожирней да погущей, Я кощея стал тоншее От заморских овощей!
В цельном доме никого, Кроме ветра одного! Подозрительное дело, Не случилось ли чаво?..
[I](Голубица превращается в Марусю)[/I]
[B]Маруся[/B]
С возвращением, Федот! Долго ж длился твой поход! Аль забыл свою Марусю, Что не ехал цельный год?
За границей-то, поди, Развлечений — пруд пруди! Приглядел, небось, подружку Да пригрелся на груди!..
[B]Федот[/B]
Повидал я белый свет, Жозефин и Генриетт, Но, таких, как ты, красавиц Среди них, Маруся, нет!
А ходил я за моря Хоть и долго, да не зря — Сполнил все ж таки заданье Хитроумного царя!..
[B]Маруся[/B]
Кабы ведал ты, Федот, На кого тратишь пот, Дак и шагу бы не сделал От родимых-то ворот!
Ты уехал — он, срамной, Стал ухаживать за мной, Уговаривал, охальник, Стать евойною женой!
[B]Федот[/B]
Да неужто?.. Ах, злодей!.. Вот и верь теперь в людей, Вот и стой за честь мундира, Вот за службу и радей!..
Ну да ладно, я ему Растолкую, что к чему! Я его до самых пяток Распишу под хохлому!..
Хватит делать дураков Из расейских мужиков! Мне терять теперя неча, Кроме собственных оков!
[B]Скоморох-потешник[/B]
Осерчал Федот, созвал честной народ. Решили соседи пособить Феде. Фрол взял кол, Устин взял дрын, Игнат взял ухват. И все за Федотом — к царевым воротам. Навстречу им Генерал, черт бы его подрал! Подскочил бочком, посверкал зрачком, произвел догляд — и к царю на доклад!
[B]Генерал[/B]
Там собрался у ворот Энтот... как его... народ! В обчем, дело принимает Социяльный оборот!
А всему виной Федот, Энто он мутит народ, Подбивает населенье Учинить переворот!..
[B]Царь [/B]
Ну, а ты у нас на кой, С вострой саблею такой? Мы ж за то тебя и держим, Чтоб берег царев покой!
Опосля дождя в четверг Дам еще медальку сверх, Только ты уж постарайся, Чтоб народ меня не сверг!..
[B]Генерал [/B]
Ишь, медаль!.. Большая честь!.. У меня наград не счесть: Весь обвешанный, как елка, На спине — и то их шесть!..
Охранять тебя от бед Мне теперь резону нет! Ты за собственную подлость Сам должон держать ответ!..
[B]Скоморох-потешник[/B]
Дурило из дурил, а как заговорил! Хоть и злится Царь — а попробуй вдарь! Не такое время, чтобы бить в темя. Вышел Царь на крыльцо, сделал строгое лицо, а на площади народу — вся Расея налицо!
[B]Царь[/B]
Энто как же, вашу мать, Извиняюсь, понимать? Мы ж не Хранция какая, Чтобы смуту подымать!
Кто хотит на Колыму — Выходи по одному! Там у вас в момент наступит Просветление в уму!
[B]Федот[/B]
Что касается ума, Он светлехонек весьма: Слава богу, отличаем Незабудку от дерьма!
Ты пошто меня скорей Отослал за сто морей? Не затем ли, чтоб жениться На супружнице моей?..
[B]Царь[/B]
Энто где же ты, злодей, Набрался таких идей, Чтоб клепать чаво попало На порядочных людей!
Да к лицу ли это мне — Приставать к твоей жене?.. Вот и шли вас, обормотов, В заграничные турне!..
[B]Федот[/B]
Ты не больно-то серчай, — Мы к тебе, чай, не на чай! Ну, а будешь гоношиться, — Съезжу в рыло невзначай!
О тебе, о подлеце, Слава аж в Череповце! Ты всему народу в душу Наплевал в моем лице!..
[B]Царь[/B]
Зря ты, Федя!.. Для меня Мой народ — моя родня. Я без мыслей об народе Не могу прожить и дня!..
Утром мажу бутерброд — Сразу мысль: а как народ? И икра не лезет в горло, И компот не льется в рот!
А виновник — Генерал, Интриган и аморал! Энто он, коровья морда, Честь цареву обмарал!
Пусть он выйдет!.. Где он там?.. Я сейчас ему задам!.. Я сорву с него медальку, Да медалькой по мордам!..
[B]Генерал[/B]
Что бы, братцы... Я ж за вас Потерял в атаке глаз!.. Нешто я когда посмею Супротив народных масс!..
Оправдаю. Отслужу. Отстрадаю. Отсижу. К угнетающей верхушке Больше не принадлежу!..
А виновница — Яга! Нет опаснее врага! Перед ней и сам Горыныч — Так, — не змей, а мелюзга!
Ну-ко, где ты, егоза? Погляди людям в глаза! Лично я не удержуся — Врежу саблей два раза!..
[B]Баба Яга[/B]
Я — фольклорный элемент, У меня есть документ. Я вообще могу отседа Улететь в любой момент!
За жару ли, за пургу Все бранят меня, каргу, А во мне вреда не больше, Чем в ромашке на лугу!
Ну, случайно, ну, шутя, Сбилась с верного путя! Дак ведь я — дитя природы, Пусть дурное, но — дитя!
Коль судить — дак тех двоих, Соучастников моих. Энто я по виду нечисть, А по сути чище их!..
[B]Федот[/B]
Ну и ушлый вы народ, Ажно оторопь берет! Всяк другого мнит уродом, Несмотря, что сам урод.
Хоть вобче расейский люд На расправу и не лют, Но придется мне, робяты, Учинить над вами суд.
[B]Царь[/B]
Пощади меня, стрелец! Я – мерзавец! Я – подлец! Я сошлю себя в Воронеж, Я сошлю себя в Елец!..
Только не на Магадан, Энто мне не по годам: Я пока туды доеду, — Опасаюсь, дуба дам!
[B]Генерал[/B]
Сознаю свою вину. Меру. Степень. Глубину. И прошу меня направить На текущую войну.
Нет войны – я все приму — Ссылку. Каторгу. Тюрьму. Но желательно – в июле, И желательно – в Крыму.
[B]Баба Яга[/B]
А куды ж меня, вдову? Разве только что в Хиву! Я и так уж на отшибе — Дальше некуда! – живу!..
Мне для отдыха души Подошли бы Тетюши! Тама в смысле медицины Травы больно хороши!..
[B]Федот[/B]
Мы посадим вас в бадью, Кинем в море и — адью! Обойдетесь и бадьею, Не давать же вам ладью!
И неси вас окиян Прям на остров на Буян! Ну, а чтоб не одичали, Вот вам личный мой баян,
Правда, он — моя вина! — Не играет ни рожна, Но какая-никакая, А культура вам нужна!
[B]Царевна[/B]
Что касается царя, — Пусть он едет за моря. Мне евойные проблемы Глубоко до фонаря!
Он наказанный судьбой За коварство и разбой. Энто он, упырь проклятый, Разлучал меня с тобой!
Слава Богу, наконец, Узюрпатору конец, И теперь мы можем смело Отправляться под венец!..
[B]Федот[/B]
Я бы рад, да мне в дому Две супруги ни к чему! Обратись на энту тему К неженатому кому!..
[B]Нянька[/B]
Ты никак сошел с ума? Рыбка в сеть плывет сама! Чай, не всем такое счастье Достается задарма!
Али думаешь, за ней Мало бегает парней? В ейном списке кандидатов Есть робяты недурней!
Все с волнением в крови Ждут царевниной любви, Конкуренция такая — Прям хоть дустом их трави!
Даве сватались чуть свет Разом турок, грек и швед, — Дак с порогу получили Отрицательный ответ!
А уж нищему стрельцу Спесь и вовсе не к лицу. Забирай, дурак, царевну И тащи ее к венцу!..
[B]Федот[/B]
Я не турок и не грек, Я – семейный человек И с женой моей Марусей Не расстануся вовек!
[B]Царевна[/B]
Стало быть, тебе невмочь Горю девичью помочь? Но ведь я ишо покамест Как-никак царева дочь!
Коли я не получу От тебя чаво хочу — Ты отправишься отседа Прямо в лапы к палачу!
[B]Нянька[/B]
Где ты – ох и горяча! — Ноне сыщешь палача? Он, когда папаню свергли, Тут же задал стрекача!
Нам теперь – имей в виду! — Надо быть с толпой в ладу: Деспотизм сейчас не в моде, Демократия в ходу.
Уезжала б ты отсель В энтот… как его… в Бруссель, Раз такая происходит, Извиняюсь, карусель!
Ты прости ее, Федот, — У нее в уму разброд, У нее от книжек мысли Стали задом наперед.
Начиталася Дюма — Вот и сбрендила с ума! Перебесится маленько — Успокоится сама!..
[B]Федот[/B]
Брось, царевна, не грусти! И мослами не хрусти! Что любовь у нас не вышла, — Ты за то меня прости!
Но поскольку я в долгу Оставаться не могу, Я тебе в твоем несчастье — Как сумею – помогу!
Я от Тулы до Торжка Все обшарю до вершка, Хоть со дна тебе морского — А добуду женишка!
[B]Царевна[/B]
Я согласна!.. Только все ж Не любой мне будет гож. Я хочу такого мужа, На тебя чтоб был похож!
Будь он швец там али жнец, Лекарь, пекарь аль кузнец, — У меня одно условье: Пусть он будет твой близнец!..
[B]Федот[/B]
Я твою, дружок, мечту Обязательно учту, Хоть такие экземпляры Все в Расее на счету.
Что касается ума — Дубликатов мне нема. Впрочем, энто, я надеюсь, Ты заметила сама.
Ну да слово молодца Все ж не жиже холодца: Раз уж я пообещался — Раздобуду близнеца!
А теперь, честной народ, Вынь-ка рожи из бород! Чай , у нас не панихида, А совсем наоборот!
Нам теперь не слезы лить, — Песни петь да меды пить!.. Ну-ко, встань передо мною, То-Чаво-Не-Может-Быть!..
[B]Голос[/B]
Я давно уж тут стою, У крылечка на краю, Жду, покамест ты закончишь Совещанию свою!..
[B]Федот[/B]
Угости честной народ От заморских-то щедрот! Чай, они таковской пищи Отродясь не брали в рот!
Предложи им наяву Самаркандскую халву, И турецкую фисташку, И персидскую айву!
Ставь на скатерть все подряд — Шоколад и мармелад, И голандскую грудинку, И чухонский сервилат!
Не забудь швейцарский сыр! Тот, который весь из дыр! Закати нам пир на славу, Каковых не видел мир!
Ну, а коль попросит кто Бражки граммов эдак сто — Так и быть!.. Сегодня можно!.. Слава богу, есть за что!..
[B]Скоморох-потешник[/B]
Был и я на том пиру, ел зернистую икру. Пров ел плов. Филат ел салат. Устин ел галантин. А Федот-стрелец ел соленый огурец. А как съел он огурец — тут и сказке конец! А что сказка дурна — то рассказчика вина. Изловить бы дурака да отвесить тумака, ан нельзя никак — ведь рассказчик-то дурак! А у нас спокон веков нет суда на дураков!..
Похожие по настроению
Сон
Афанасий Афанасьевич Фет
*Nemesis. Muette encore! Elle n’est pas des notres: elle appartient aux autres aurres puissances. Byron. «Manfred»* 1 Мне не спалось. Томителен и жгуч Был темный воздух, словно в устьях печки. Но всё я думал: сколько хочешь мучь Бессонница, а не зажгу я свечки. Из ставень в стену падал лунный луч, В резные прорываяся сердечки И шевелясь, как будто ожило На люстре всё трехгранное стекло, 2 Вся зала. В зале мне пришлось с походу Спать в качестве служащего лица. Любя в домашних комнатах свободу, Хозяин в них не допускал жильца И, указав мне залу по отводу, Просил ходить с парадного крыльца. Я очень рад был этой благодати И поместился на складной кровати. 3 Не много в Дерпте есть таких домов, Где веет жизнью средневековою, Как наш. И я, признаться был готов Своею даже хвастаться судьбою. Не выношу я низких потолков, А тут как купол своды надо мною, Кольчуги, шлемы, ветхие портреты И всякие ожившие предметы. 4 Но ко всему привыкнешь. Я привык К немного строгой сумрачной картине. Хозяин мой, уживчивый старик, Жил вдалеке, на новой половине. Все в доме было тихо. Мой денщик В передней спал, забыв о господине. Я был один. Мне было душно, жарко, И стекла люстры разгорались ярко. 5 Пора была глухая. Все легли Давно на отдых. Улицы пустели. Два-три студента под окном прошли И «Gaudeamus igitur» пропели, Потом опять все замерло вдали, Один лишь я томился на постели. Недвижный взор мой, словно очарован, К блестящим стеклам люстры был прикован. 6 На ратуше в одиннадцатый раз Дрогнула медь уклончиво и туго. Ночь стала так тиха, что каждый час Звучал как голос нового испуга. Гляжу на люстру. Свет ее не гас, А ярче стал средь радужного круга. Круг этот рос в глазах моих — и зала Вся пламенем лазурным засияла. 7 О ужас! В блеске трепетных лучей Всё желтые скелеты шевелятся, Без глаз, без щек, без носа, без ушей, И скалят зубы, и ко мне толпятся. «Прочь, прочь! Не нужно мне таких гостей! Ни шагу ближе! Буду защищаться… Я вот как вас!» Ударом полновесным По призракам махнул я бестелесным 8 Но вот иные лица. Что за взгляд! В нем жизни блеск и неподвижность смерти. Арапы, трубочисты — и наряд Какой-то пестрый, дикий. Что за черти? «У нас сегодня праздник, маскарад, — Сказал один преловкий, — но, поверьте, Мы вежливы, хотя и беспокоим. Не спится вам, так мы здесь бал устроим.» 9 «Эй! живо там, проклятые! Позвать Сюда оркестр, да вынесть фортепьяны. Светло и так достаточно». Я глядь Вдоль стен под своды: пальмы да бананы!.. И виноград под ними наклонять Стал злак ветвей. По всем углам фонтаны; В них радуга и пляшет и смеется. Таких балов вам видеть не придется. 10 Но я подумал: «Если не умру До завтрашнего дня, что может статься, То выкину им штуку поутру: Пусть будут немцы надо мной смеяться, Пусть их смеются, но не по нутру Мне с господами этими встречаться, И этот бал мне вовсе не потребен, — Пусть батюшка здесь отпоет молебен». 11 Как завопили все: «За что же гнать Вы нас хотите? Без того мы нищи! Наш бедный клуб! Ужели притеснять Нас станете вы в нашем же жилище?» — «Дом разве ваш?» — «Да, ночью. Днем мы спать Уходим на старинное кладбище. Приказывайте, — все, что вам угодно, Мы в точности исполним благородно.» 12 «Хотите славы? — слава затрубит Про Лосева поручика повсюду. Здоровья? — врач наш так вас закалит, Что плюйте и на зной и на простуду. Богатства? — вечно кошелек набит Ваш будет. Денег натаскаем груду. Неси сундук!» Раскрыли — ярче солнца! Всё золотые, весом в три червонца. 13 «Что, мало, что ли? Эти вороха Мы просим вас считать ничтожной платой». Смотрю — кой черт? Да что за чепуха? А, впрочем, что ж? Они народ богатый. Взяло раздумье. Долго ль до греха! Ведь соблазнят. Уж род такой проклятый. Брать иль не брать? Возьму, — чего я трушу? Ведь не контракт, не продаю им душу. 14 Так, стало быть, все это забирать! Но от кого я вдруг разбогатею? О, что б сказала ты, кого назвать При этих грешных помыслах не смею? Ты, дней моих минувших благодать, Тень, пред которой я благоговею, Хотя бы ты мой разум озарила! Но ты давно, безгрешная, почила. 15 «Вам нужно посоветоваться? что ж, И это можно. Мы на всё артисты. Нам к ней нельзя, наш брат туда не вхож; Там страшно, — ведь и мы не атеисты; Зато живых мы ставим не во грош. Вы, например, кажись, не больно чисты. Мы вам покажем то, что видим сами, Хоть с ужасом, духовными очами». 16 «Вон, вон отсюда!» — крикнул старший. Вдруг Исчезли все, юркнув в одно мгновенье, И до меня донесся светлый звук, Как утреннего жаворонка пенье, Да шорох шелка. Ты ли это, друг? Постой, прости невольное смущенье! Все это сон, какой-то бред напрасный. Так, так, я сплю и вижу сон прекрасный! 17 О нет, не сон и не обман пустой! Ты воскресила сердца злую муку. Как ты бледна, как лик печален твой! И мне она, подняв тихонько руку, Утишь порыв души твоей больной, — Сказала кротко. Сладостному звуку Ее речей внимая с умиленьем, Пред светлым весь я трепетал виденьем. 18 Мой путь окончен. Ты еще живешь, Еще любви в груди твоей так много, Но если смело, честно ты пойдешь, Еще светла перед тобой дорога. Тоской о прошлом только ты убьешь Те силы, что даны тебе от бога. Бесплотный дух, к земному не ревнуя, Не для себя уже тебя люблю я. 19 Ты помнишь ли на юге тень ветвей И свет пруда, подобный блеску стали, Беседку, стол, скамью в конце аллей?.. Цветущих лип вершины трепетали, Ты мне читал «Онегина». Смелей Дышала грудь твоя, глаза блистали. Полудитя, сестра моя влетела, Как бабочка, и рядом с нами села. 20 «А счастье было, — говорил поэт, — Возможно так и близко». Ты ответил Ему едва заметным вздохом. Нет! Нет, никогда твой взор так не был светел. И по щеке у Вари свежий след Слезы прошел. Но ты — ты не заметил… Да! счастья было в этот миг так много, Что страшно больше и просить у бога. 21 С какой тоской боролась жизнь моя Со дня разлуки — от тебя не скрою. Перед кончиной лишь узнала я, Как нежно ты любим моей сестрою. В безвестной грусти слезы затая, Она томится робкою душою. Но час настал. Ее ты скоро встретишь — И в этот раз, поверь, уже заметишь. 22 А этого, — и нежный звук речей, Я слышу, перешел в оттенок строгий, — Хоть собственную душу пожалей И грешного сокровища не трогай, Уйди от них — и не забудь: смелей Ступай вперед открытою дорогой. Прощай, прощай! — И вкруг моей постели Опять толпой запрыгали, запели. 23 Проворно каждый подбежит и мне Трескучих звезд в лицо пригоршню бросит. Как мелкий иней светятся оне, Колеблются — и ветер их разносит. Но бросят горсть — и я опять в огне, И нет конца, никто их не упросит. Шумят, хохочут, едкой злобы полны, И зашатались сами, словно волны. 24 Вот приутихли. Но во мглу понес Челнок меня, и стала мучить качка. И вижу я: с любовью лижет нос Мне белая какая-то собачка. Уж тут не помню. Утро занялось, И говорят, что у меня горячка Была дней шесть. Оправившись помалу, Я съехал — и чертям оставил залу.
Балаганчик (Пьеса)
Александр Александрович Блок
Возможно, вы искали: одноименное стихотворение Блока — Балаганчик.ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦАОбыкновенная театральная комната с тремя стенами, окном и дверью. У освещенного стола с сосредоточенным видом сидят мистики обоего пола — в сюртуках и модных платьях. Несколько поодаль, у окна сидит Пьеро в белом балахоне, мечтательный, расстроенный, бледный, безусый и безбровый, как все Пьеро. Мистики некоторое время молчат.Первый мистикТы слушаешь?Второй мистикДа.Третий мистикНаступит событие.ПьероО, вечный ужас, вечный мрак!Первый мистикТы ждешь?Второй мистикЯ жду.Третий мистикУж близко прибытие: За окном нам ветер подал знак.ПьероНеверная! Где ты? Сквозь улицы сонные Протянулась длинная цепь фонарей, И, пара за парой, идут влюбленные, Согретые светом любви своей. Где же ты? Отчего за последней парою Не вступить и нам в назначенный круг? Я пойду бренчать печальной гитарою Под окно, где ты пляшешь в хоре подруг! Нарумяню лицо мое, лунное, бледное, Нарисую брови и усы приклею, Слышишь ты, Коломбина, как сердце бедное Тянет, тянет грустную песню свою?Пьеро размечтался и оживился. Но из-за занавеса сбоку вылезает обеспокоенный автор.АвторЧто он говорит? Почтеннейшая публика! Спешу уверить, что этот актер жестоко насмеялся над моими авторскими правами. Действие происходит зимой в Петербурге. Откуда же он взял окно и гитару? Я писал мою драму не для балагана… Уверяю вас…Внезапно застыдившись своего неожиданного появления, прячется обратно за занавес.Пьеро (Он не обратил внимания на автора. Сидит и мечтательно вздыхает)Коломбина!Первый мистикТы слушаешь?Второй мистикДа.Третий мистикПриближается дева из дальней страны.Первый мистикО, как мрамор — черты!Второй мистикО, в очах — пустота!Третий мистикО, какой чистоты и какой белизны!Первый мистикПодойдет — и мгновенно замрут голоса.Второй мистикДа. Молчанье наступит.Третий мистикНадолго ли?Первый мистикДа.Второй мистикВся бела, как снега.Третий мистикЗа плечами — коса.Первый мистикКто ж она?Второй наклоняется и что-то шепчет на ухо первому.Второй мистикТы не выдашь меня?Первый мистик (в неподдельном ужасе)Никогда!Автор опять испуганно высовывается, но быстро исчезает, как будто его оттянул кто-то за фалды.Пьеро (по-прежнему, мечтательно)Коломбина! Приди!Первый мистикТише! Слышишь шаги!Второй мистикСлышу шелест и вздохи.Третий мистикО, кто среди нас?Первый мистикКто в окне?Второй мистикКто за дверью?Третий мистикНе видно ни зги.Первый мистикПосвети. Не она ли пришла в этот час?Второй мистик поднимает свечу. Совершенно неожиданно и непонятно откуда, появляется у стола необыкновенно красивая девушка с простым и тихим лицом матовой белизны. Она в белом. Равнодушен взор спокойных глаз. За плечами лежит заплетенная коса. Девушка стоит неподвижно. Восторженный Пьеро молитвенно опускается на колени. Заметно, что слезы душат его. Все для него — неизреченно. Мистики в ужасе откинулись на спинки стульев. У одного беспомощно болтается нога. Другой производит странные движения рукой. Третий выкатил глаза. Через некоторое время очнувшись, громко шепчут:— Прибыла! — Как бела ее одежда! — Пустота в глазах ее! — Черты бледны, как мрамор! — За плечами коса! — Это — смерть!Пьеро услыхал. Медленно поднявшись, он подходит к девушке, берет ее за руку и выводит на средину сцены. Он говорит голосом звонким и радостным, как первый удар колокола.ПьероГоспода! Вы ошибаетесь! Это — Коломбина! Это — моя невеста!Общий ужас. Руки всплеснулись. Фалды сюртуков раскачиваются. Председатель собрания торжественно подходит к Пьеро.ПредседательВы с ума сошли. Весь вечер мы ждали событий. Мы дождались. Она пришла к нам — тихая избавительница. Нас посетила смерть.Пьеро (звонким, детским голосом)Я не слушаю сказок. Я — простой человек. Вы не обманете меня. Это — Коломбина. Это — моя невеста.ПредседательГоспода! Наш бедный друг сошел с ума от страха. Он никогда не думал о том, к чему мы готовились всю жизнь. Он не измерил глубин и не приготовился встретить покорно Бледную Подругу в последний час. Простим великодушно простеца. (Обращается к Пьеро.) Брат, тебе нельзя оставаться здесь. Ты помешаешь нашей последней вечере. Но, прошу тебя, вглядись еще раз в ее черты: ты видишь, как бела ее одежда; и какая бледность в чертах; о, она бела, как снега на вершинах! Очи ее отражают зеркальную пустоту. Неужели ты не видишь косы за плечами? Ты не узнаешь смерти?Пьеро (по бледному лицу бродит растерянная улыбка)Я ухожу. Или вы правы, и я — несчастный сумасшедший. Или вы сошли с ума — и я одинокий, непонятый вздыхатель. Носи меня, вьюга, по улицам! О, вечный ужас! Вечный мрак!Коломбина (идет к выходу вслед за Пьеро)Я не оставлю тебя.Пьеро остановился, растерян. Председатель умоляюще складывает руки.ПредседательЛегкий призрак! Мы всю жизнь ждали тебя! Не покидай нас!Появляется стройный юноша в платье Арлекина. На нем серебристыми голосами поют бубенцы.Арлекин (подходит к Коломбине)Жду тебя на распятьях, подруга, В серых сумерках зимнего дня! Над тобою поет моя вьюга, Для тебя бубенцами звеня!Он кладет руку на плечо Пьеро.- Пьеро свалился навзничь и лежит без движения в белом балахоне. Арлекин уводит Коломбину за руку. Она улыбнулась ему. Общий упадок настроения. Все безжизненно повисли на стульях. Рукава сюртуков вытянулись и закрыли кисти рук, будто рук и не было. Головы ушли в воротники. Кажется, на стульях висят пустые сюртуки. Вдруг Пьеро вскочил и убежал. Занавес сдвигается. В ту же минуту на подмостки перед занавесом выскакивает взъерошенный и взволнованный автор.АвторМилостивые государи и государыни! Я глубоко извиняюсь перед вами, но снимаю с себя всякую ответственность! Надо мной издеваются! Я писал реальнейшую пьесу, сущность которой считаю долгом изложить перед вами в немногих словах: дело идет о взаимной любви двух юных душ! Им преграждает путь третье лицо; но преграды наконец падают, и любящие навеки соединяются законным браком! Я никогда не рядил моих героев в шутовское платье! Они без моего ведома разыгрывают какую-то старую легенду! Я не признаю никаких легенд, никаких мифов и прочих пошлостей! Тем более — аллегорической игры словами: неприлично называть косой смерти женскую косу! Это порочит дамское сословие! Милостивые государи…Высунувшаяся из-за занавеса рука хватает автора за шиворот. Он с криком исчезает за кулисой. Занавес быстро раздергивается. Бал. Маски кружатся под тихие звуки танца. Среди них прогуливаются другие маски, рыцари, дамы, паяцы. Грустный Пьеро сидит среди сцены на той скамье, где обыкновенно целуются Венера и Тангейзер.ПьероЯ стоял меж двумя фонарями И слушал их голоса, Как шептались, закрывшись плащами, Целовала их ночь в глаза.И свила серебристая вьюга Им венчальный перстень-кольцо. И я видел сквозь ночь — подруга Улыбнулась ему в лицо.Ах, тогда в извозчичьи сани Он подругу мою усадил! Я бродил в морозном тумане, Издали за ними следил.Ах, сетями ее он опутал И, смеясь, звенел бубенцом! Но, когда он ее закутал,- Ах, подруга свалилась ничком!Он ее ничем не обидел, Но подруга упала в снег! Не могла удержаться, сидя!.. Я не мог сдержать свой смех!..И, под пляску морозных игол, Вкруг подруги картонной моей — Он звенел и высоко прыгал, Я за ним плясал вкруг саней!И мы пели на улице сонной: «Ах, какая стряслась беда!» А вверху — над подругой картонной — Высоко зеленела звезда.И всю ночь по улицам снежным Мы брели — Арлекин и Пьеро… Он прижался ко мне так нежно, Щекотало мне нос перо!Он шептал мне: «Брат мой, мы вместе, Неразлучны на много дней… Погрустим с тобой о невесте, О картонной невесте твоей!»Пьеро грустно удаляется. Через некоторое время на той же скамье обнаруживается пара влюбленных. Он в голубом, она в розовом, маски — цвета одежд. Они вообразили себя в церкви и смотрят вверх, в купола.ОнаМилый, ты шепчешь — «склонись…» Я, лицом опрокинута, в купол смотрю.ОнЯ смотрю в непомерную высь — Там, где купол вечернюю принял зарю.ОнаКак вверху позолота ветха. Как мерцают вверху образа.ОнНаша сонная повесть тиха. Ты безгрешно закрыла глаза.Поцелуй.Она…Кто-то темный стоит у колонны И мигает лукавым зрачком! Я боюсь тебя, влюбленный! Дай закрыться твоим плащом!Молчание.ОнПосмотри, как тихи свечи, Как заря в куполах занялась.ОнаДа. С тобою сладки нам встречи. Пусть я сама тебе предалась.Прижимается к нему. Первую пару скрывает от зрителей тихий танец масок и паяцов. В средину танца врывается вторая пара влюбленных. Впереди — она в черной маске и вьющемся красном плаще. Позади — он — весь в черном, гибкий, в красной маске и черном плаще. Движения стремительны. Он гонится за ней, то настигая, то обгоняя ее. Вихрь плащей.ОнОставь меня! Не мучь, не преследуй! Участи темной мне не пророчь! Ты торжествуешь свою победу! Снимешь ли маску? Канешь ли в ночь?ОнаИди за мной! Настигни меня! Я страстней и грустней невесты твоей! Гибкой рукой обними меня! Кубок мой темный до дна испей!ОнЯ клялся в страстной любви — другой! Ты мне сверкнула огненным взглядом, Ты завела в переулок глухой, Ты отравила смертельным ядом!ОнаНе я манила,- плащ мой летел Вихрем за мной — мой огненный друг! Ты сам вступить захотел В мой очарованный круг!ОнСмотри, колдунья! Я маску сниму! И ты узнаешь, что я безлик! Ты смела мне черты, завела во тьму, Где кивал, кивал мне — черный двойник!ОнаЯ — вольная дева! Путь мой — к победам! Иди за мной, куда я веду! О, ты пойдешь за огненным следом И будешь со мной в бреду!ОнИду, покорен участи строгой, О, вейся, плащ, огневой проводник! Но трое пойдут зловещей дорогой: Ты — и я — и мой двойник!Исчезают в вихре плащей. Кажется, за ними вырвался из толпы кто-то третий, совершенно подобный влюбленному, весь — как гибкий язык черного пламени. В среде танцующих обнаружилась третья пара влюбленных. Они сидят посреди сцены. Средневековье. Задумчиво склонившись, она следит за его движениями. — Он, весь в строгих линиях, большой и задумчивый, в картонном шлеме,- чертит перед ней на полу круг огромным деревянным мечом.ОнВы понимаете пьесу, в которой мы играем не последнюю роль?Она (как тихое и внятное эхо)Роль.ОнВы знаете, что маски сделали нашу сегодняшнюю встречу чудесной?ОнаЧудесной.ОнТак вы верите мне? О, сегодня вы прекрасней, чем всегда.ОнаВсегда.ОнВы знаете все, что было и что будет. Вы поняли значение начертанного здесь круга.ОнаКруга.ОнО, как пленительны ваши речи! Разгадчица души моей! Как много ваши слова говорят моему сердцу!ОнаСердцу.ОнО, Вечное Счастье! Вечное Счастье!ОнаСчастье.Он (со вздохом облегчения и торжества)Близок день. На исходе — эта зловещая ночь.ОнаНочь.В эту минуту одному из паяцов пришло в голову выкинуть штуку Он подбегает к влюбленному и показывает ему длинный язык Влюбленный бьет с размаху паяца по голове тяжким деревянным мечом. Паяц перегнулся через рампу и повис. Из головы его брыжжет струя клюквенного сока.Паяц (пронзительно кричит)Помогите! Истекаю клюквенным соком!Поболтавшись, удаляется. Шум. Суматоха. Веселые крики: «Факелы! Факелы! Факельное шествие!» Появляется хор с факелами. Маски толпятся, смеются прыгают.ХорВ сумрак — за каплей капля смолы Падает с легким треском! Лица, скрытые облаком мглы, Озаряются тусклым блеском! Капля за каплей, искра за искрой! Чистый, смолистый дождь! Где ты, сверкающий, быстрый, Пламенный вождь!Арлекин выступает из хора, как корифей.АрлекинПо улицам сонным и снежным Я таскал глупца за собой! Мир открылся очам мятежным, Снежный ветер пел надо мной! О, как хотелось юной грудью Широко вздохнуть и выйти в мир! Совершить в пустом безлюдьи Мой веселый весенний пир! Здесь никто понять не смеет, Что весна плывет в вышине!Здесь никто любить не умеет, Здесь живут в печальном сне! Здравствуй, мир! Ты вновь со мною! Твоя душа близка мне давно! Иду дышать твоей весною В твое золотое окно!Прыгает в окно. Даль, видимая в окне, оказывается нарисованной на бумаге. Бумага лопнула. Арлекин полетел вверх ногами в пустоту. В бумажном разрыве видно одно светлеющее небо. Ночь истекает, копошится утро. На фоне занимающейся зари стоит, чуть колеблемая дорассветным ветром, — Смерть, в длинных белых пеленах, с матовым женственным лицом и с косой на плече. Лезвее серебрится, как опрокинутый месяц, умирающий утром. Все бросились в ужасе в разные стороны. Рыцарь споткнулся на деревянный меч. Дамы разроняли цветы по всей сцене. Маски, неподвижно прижавшиеся, как бы распятые у стен, кажутся куклами из этнографического музея. Любовницы спрятали лица в плащи любовников. Профиль голубой маски тонко вырезывается на утреннем небе. У ног ее испуганная, коленопреклоненная розовая маска прижалась к его руке губами. Как из земли выросший Пьеро медленно идет через всю сцену, простирая руки к Смерти. По мере его приближения черты Ее начинают оживать. Румянец заиграл на матовости щек. Серебряная коса теряется в стелющемся утреннем тумане. На фоне зари, в нише окна, стоит с тихой улыбкой на спокойном лице красивая девушка — Коломбина. В ту минуту, как Пьеро подходит и хочет коснуться ее руки своей рукой,- между ним и Коломбиной просовывается торжествующая голова автора.АвторПочтеннейшая публика! Дело мое не проиграно! Права мои восстановлены! Вы видите, что преграды рухнули! Этот господин провалился в окошко! Вам остается быть свидетелями счастливого свиданья двух влюбленных после долгой разлуки! Если они потратили много сил на преодоление препятствий,- то теперь зато они соединяются навек!Автор хочет соединить руки Коломбины и Пьеро. Но внезапно все декорации взвиваются и улетают вверх. Маски разбегаются. Автор оказывается склоненным над одним только Пьеро, который беспомощно лежит на пустой сцене в белом балахоне своем с красными пуговицами. Заметив свое положение, автор убегает стремительно.Пьеро (приподнимается и говорит жалобно и мечтательно)Куда ты завел? Как угадать? Ты предал меня коварной судьбе. Бедняжка Пьеро, довольно лежать, Пойди, поищи невесту себе. (Помолчав.) Ах, как светла — та, что ушла (Звенящий товарищ ее увел). Упала она (из картона была). А я над ней смеяться пришел.Она лежала ничком и бела. Ах, наша пляска была весела! А встать она уж никак не могла. Она картонной невестой была.И вот, стою я, бледен лицом, Но вам надо мной смеяться грешно. Что делать! Она упала ничком… Мне очень грустно. А вам смешно?Пьеро задумчиво вынул из кармана дудочку и заиграл песню о своем бледном лице, о тяжелой жизни и о невесте своей Коломбине.
Богдан Хмельницкий
Кондратий Рылеев
B]ПРОЛОГ[/BПлощадь в Чигирине./II]Юрко[/I Будь ласков, Янкель, дай ключи от церкви; Лишь только хлеб сберем с своих полей, Церковную мы подать всю внесем. Теперь, ты знаешь сам, мы обнищали: Кто лошадь, кто овцу, а кто пожитки Последние из бедной хаты продал, Чтоб только чинш Чаплицкому отдать. Вот уж прошло шесть воскресений сряду, Как в церковь нас ты не велел пускать; Священникам в парафиях окрестных Ты отправлять все требы запретил: Недели три, как бог послал мне сына, — Отец Карпо его крестить не смеет… BНачыпор/I Мой сын уж целый год Настусю любит, Ты обвенчать не позволяешь их. BСвырыд/I А у меня мать при смерти лежит И третий день всё исповеди просит. BЮрко/I Умилосердись, Янкель, дай ключи… BНастуся/I Будь ласков к нам… BГрицько/I Позволь нас обвенчать. BСвырыд/I Позволь отцу Карпу на хутор съездить; Божусь, внесем мы подать всю сполна. BЯнкель/I Мне не слова, мне гроши ваши нужны. BСвырыд/I Где летом их достать мы можем, Янкель? BЯнкель/I Как не достать, когда захочешь только. Ну, что-нибудь продай… BСвырыд/I Да что продать? Всё у тебя ж давно в закладе, Янкель, Иль отнято на пана подстаросту… BЯнкель/I Ну, так займи… ведь твой сосед, Пылып, Недавно в дом из Сечи воротился. Я слышал, много он добычи разной Привез с собой — ив клуне закопал. Он даст тебе взаймы; он должен дать: В нужде должно друг другу помогать; А если он не даст, так ты… BСвырыд/I Так что? BЯнкель/I Ну, что?.. ты разве глух и не слыхал, Что он зарыл свою добычу в клуне… BСвырыд/I Проклятый жид!.. еще он недоволен, Что грабит нас, обманывает, мучит; Ругаться стал! уж воровать нас учит… BЯнкель/I Я жид! Безбожник я! как смеешь ты?.. Гоим, сизматик, бунтовщик… гвальт, гвальт! BСвырыд/I Так я ж тебя, чтоб пропадать недаром; Давай ключи, иль задушу на месте. BРахиль/I I/I] Ай! гвальт, гвальт, гвальт! [BЯнкель/I I/I] Рахиль, беги скорей И принеси ключи… Да отпусти ж… Эк рассердился он; с тобой нельзя И пошутить… [BНачыпор/I Ага, скрутил свой хвост… BСвырыд/I Я никогда с чертями не шучу… Смотри ж, вперед не трогай нас, не то Еще не так тебя я проучу. Терпенью есть конец; то испытали Уже не раз и ляхи и жиды; Мы терпим, как быки, но как быки же Рассвирепеть против врагов мы можем… BЯнкель/I Свырыд, Свырыд! да я ж чем виноват? Что мне велят, я исполняю только; Ты знаешь сам, как пан Чаплицкий зол; На откуп брать церквей в Чигирине Я не хотел, да он меня принудил… BСвырыд/I Мы знаем, как тебя он принуждал: Когда на откуп он все церкви отдавал, К нему жиды сбежались, как собаки, У вас тогда чуть не дошло до драки… Но где ж ключи?.. BЯнкель/I Ключи? — вот их несут. Ай, гвальт, гвальт, гвальт! меня убить хотят. BСотник/I Кто тут шумит? Кто обижал еврея? BЯнкель/I Вот, этот чуб! Он бунтовщик, пан сотник, Вельможного он пана подстаросту Бранил при всех, меня чуть не убил И возмущал сизматиков на ляхов! BСвырыд/I Он врет… BСотник/I Молчи. Связать его, в тюрьму. I]Козаки неохотно приближаются к Свырыду.[/II]Свырыд[/I За что вязать, за что меня в тюрьму? За то, что не позволил я жиду Ругаться над собой? — Поляки рады Беде украинца; чтоб погубить Его, для них довольно пары слов Клеветника еврея иль цыгана. BСотник/I Что ж стали вы? Связать его скорей. BСвырыд/I Не смейте! прочь! Он лях, я ваш земляк; Сегодня свяжете меня, а завтра Кого-нибудь из вас другие свяжут; Пора узнать, что лях над козаками Тиранствует посредством Козаков же. BРахиль/I Эй, Янкель, быть беде; ты видишь сам, Как чигиринцы ненавидят нас, Какою злобою дышат против поляков, — Отсюда лучше нам заране прочь, Придет опять Тарасовская ночь. Опять, предчувствую, прольется снова От Козаков израильская кровь! Бог наших праотцев тогда чудесно Одних лишь нас избавил в Переславле. Теперь точь-в-точь как и тогда: везде Такие ж страшные и злые лица В ночь сходятся и шепчутся… При ляхах же или при нас ни слова Не говорят; эй, Янкель, будет худо. BЯнкель/I Давно я сам предчувствую беду; Но делать нечего; два года здесь Еще прожить необходимо нам; Не бросить же другим доход церковный. BРахиль/I Да он уж нас обогатил довольно, Не лучше ль нам сберечь, что есть теперь, И без беды убраться из Украины? BЯнкель/I Всё так: но я, что б ни было, решился Еще скопить хоть тысячу червонных… I]Уходят.[/II]1-й малороссиянин[/I Ушли… Ну вот, еще один погиб. Эх, брат Юрко, прогневали мы бога, — Всем на Руси пришельцы завладели, В своей земле житья мы не находим. Нет больше сил терпеть. Бегу отсель, Бегу за Днепр к удалым запорожцам, Чтоб притупить об кости дерзких ляхов От деда мне доставшуюся саблю. Прощай. BГрицько/I И я с тобой. Благослови Меня, отец; прощай, не плачь, Настуся. BЮрко/I За Днепр… и я б туда, когда б не дети… Чего, чего не вытерпели мы За то, что не хотим на униатство Переменить мы православной веры. Всё отнято у нас: права, уряды, Имения, и даже церкви наши Ограблены погаными жидами, Священные сосуды перелиты В подсвечники для грешных их суббот, А ризы пышные жидовки Употребить дерзнули на одежду. B2-й малороссиянин/I Уж видно, так создателю угодно… BЮрко/I Нет, нет, поверь, создатель зла не хочет; Не он, не он виной бед Украины, Но мы с своим терпением воловьим. Нет головы, нет гетмана у нас. Когда был жив наш гетман Сагайдашный, И крымцам мы и ляхам были страшны, Никто тогда нас оскорблять не смел. Теперь же всё пошло у нас вверх дном И весь народ стал польским ясырем. B2-й малороссиянин/I Опять католики без страха стали Нас в унию насильно обращать И православную святую веру Холопскою в глаза нам называют.
Зоя
Маргарита Алигер
Вступление Я так приступаю к решенью задачи, как будто конца и ответа не знаю. Протертые окна бревенчатой дачи, раскрыты навстречу московскому маю. Солнце лежит на высоком крылечке, девочка с книгой сидит на пороге. «На речке, на речке, па том бережочке, мыла Марусенька белые ноги…» И словно пронизана песенка эта журчанием речки и смехом Маруси, окрашена небом и солнцем прогрета… «Плыли к Марусеньке серые гуси…» Отбросила книгу, вокруг поглядела. Над медными соснами солнце в зените… Откинула голову, песню допела: «Вы, гуси, летите, воды не мутите…» Бывают на свете такие мгновенья, такое мерцание солнечных пятен, когда до конца изчезают сомненья и кажется, мир абсолютно понятен. И жизнь твоя будет отныне прекрасна — и это навек, и не будет иначе. Все в мире устроено прочно и ясно — для счастья, для радости, для удачи. Особенно это бывает в начале дороги, когда тебе лет еще мало и если и были какие печали, то грозного горя еще не бывало. Все в мире открыто глазам человека, Он гордо стоит у высокого входа … Почти середина двадцатого века. Весна девятьсот сорок первого года. Она начиналась экзаменом школьным, тревогой неясною и дорогою, манила на волю мячом волейбольным, игрою реки, тополиной пургою. Московские неповторимые весны. Лесное дыхание хвои и влаги. …Район Тимирязевки, медные сосны, белья на веревках веселые флаги. Как мудро, что люди не знают заране того, что стоит неуклонно пред ними. — Как звать тебя, девочка? — Зоей. — А Таня? — Да, есть и такое хорошее имя. Ну что же, поскольку в моей это власти тебя отыскать в этой солнечной даче, мне хочется верить, что ждет тебя счастье, и я не желаю, чтоб было иначе. В сияющей рамке зеленого зноя, на цыпочки приподымаясь немножко, выходит семнадцатилетняя Зоя, московская школьница-длинноножка. Первая глава Жизнь была скудна и небогата. Дети подрастали без отца. Маленькая мамина зарплата — месяц не дотянешь до конца. Так-то это так, а на поверку не скучали. Вспомни хоть сейчас, как купила мама этажерку, сколько было радости у нас. Столик переставь, кровати двигай, шума и силенок не жалей. Этажерка краше с каждой книгой, с каждым переплетом веселей. Скуки давешней как не бывало! Стало быть, и вывод будет прост: человеку нужно очень мало, чтобы счастье встало в полный рост. Девочка, а что такое счастье? Разве разобрались мы с тобой? Может, это значит — двери настежь, в ветер окунуться с головой, чтобы хвойный мир колол на ощупь и горчил на вкус и чтобы ты в небо поднялась — чего уж проще б! — а потом спустилась с высоты. Чтоб перед тобой вилась дорога, ни конца, ни краю не видать. Нам для счастья нужно очень много. Столько, что и в сказке не сказать. Если в сказке не сказать, так скажет золотая песня, верный стих. Пусть мечта земной тропинкой ляжет у чиненых туфелек твоих. Все, за что товарищи боролись, все, что увидать Ильич хотел… Чтоб уже не только через полюс — вкруг планеты Чкалов полетел. Чтобы меньше уставала мама за проверкой письменных работ. Чтоб у гор Сиерра-Гвадаррама победил неистовый народ. Чтоб вокруг сливались воедино вести из газет, мечты и сны. И чтобы папанинская льдина доплыла отважно до весны. Стала жизнь богатой и веселой, ручейком прозрачным потекла. Окнами на юг стояла школа, вся из света, смеха и стекла. Места много, мир еще не тесен. Вечностью сдается каждый миг. С каждым днем ты знаешь больше песен, с каждым днем читаешь больше книг. Девочка, ты все чему-то рада, все взволнованней, чем день назад. Ты еще не знаешь Ленинграда! Есть еще на свете Ленинград! Горячась, не уступая, споря, милая моя, расти скорей! Ты еще не видывала моря, а у нас в Союзе сто морей. Бегай по земле, не знай покоя, все спеши увидеть и понять. Ты еще не знаешь, что такое самого любимого обнять. Дверь толкнешь — и встанешь у порога. Все-то мы с утра чего-то ждем. Нам для счастья нужно очень много. Маленького счастья не возьмем. Горы на пути — своротим гору, вычерпаем реки и моря. Вырастай такому счастью впору, девочка богатая моя. И встал перед ней переполненный мир, туманен и солнечен, горек и сладок, мир светлых садов, коммунальных квартир, насущных забот, постоянных нехваток, различных поступков и разных людей. Он встал перед ней и велел ей пробиться сквозь скуку продмаговских очередей, сквозь длинную склоку квартирных традиций. Он встал перед ней, ничего не тая, во всей своей сущности, трезвой и черствой. И тут начинается правда твоя, твое знаменитое единоборство. Правда твоя. Погоди, не спеши. Ты глянула вдаль не по-детски сурово, когда прозвучало в твоей тиши это тяжелое русское слово. Не снисходящее ни до чего, пристрастное и неподкупное право. Звучит это слово, как будто его Ильич произносит чуть-чуть картаво. И столько в нем сухого огня, что мне от него заслониться нечем, как будто бы это взглянул на меня Дзержинский, накинув шинель на плечи. И этому слову навеки дано быть нашим знаменем и присягой. Издали пахнет для нас оно печатною краской, газетной бумагой. Так вот ты какой выбираешь путь! А что, если знаешь о нем понаслышке? Он тяжкий. Захочется отдохнуть, но нет и не будет тебе передышки. Трудна будет доля твоя, трудна. Когда ты с прикушенною губою из школы уходишь домой одна, не зная, что я слежу за тобою, или когда отвернешься вдруг, чтобы никто не увидел, глотая упрек педагога, насмешку подруг, не видя, что я за тобой наблюдаю, я подойду и скажу тебе: — Что ж, устала, измучилась, стала угрюмой. А может, уже поняла: не дойдешь. Пока еще можно свернуть, подумай. Недолго в твои молодые лета к другим, не к себе, относиться строже. Есть прямолинейность и прямота, но это совсем не одно и то же. Подруги боятся тебя чуть-чуть, им неуютно и трудно с тобою. Подумай: ты вынесешь этот путь? Сумеешь пробиться ценою любою? Но этот настойчивый, пристальный свет глаз, поставленных чуточку косо. Но ты подымаешься мне в ответ, и стыдно становится мне вопроса. И сделалась правда повадкой твоей, порывом твоим и движеньем невольным в беседах со взрослыми, в играх детей, в раздумьях твоих и в кипении школьном. Как облачко в небе, как след от весла, твоя золотистая юность бежала. Твоя пионерская правда росла, твоя комсомольская правда мужала. И шла ты походкой, летящей вперед, в тебе приоткрытое ясное завтра, и над тобою, как небосвод, сияла твоя большевистская правда. И, устав от скучного предмета, о своем задумаешься ты. …Кончатся зачеты. Будет лето. Сбивчивые пестрые мечты… Ты отложишь в сторону тетрадку. Пять минут потерпит! Не беда! Ну, давай сначала, по порядку. Будет все, как в прошлые года. По хозяйству сделать все, что надо, и прибраться наскоро в дому, убежать в березы палисада, в желтую сквозную кутерьму. И кусок косой недолгой тени в солнечном мельканье отыскать, и, руками охватив колени, книжку интересную читать. Тени листьев, солнечные пятна… Голова закружится на миг. У тебя составлен аккуратно длинный список непрочтенных книг. Сколько их! Народы, судьбы, люди… С ними улыбаться и дрожать. Быть собой и знать, что с ними будет, с ними жить и с ними умирать. Сделаться сильнее и богаче, с ними ненавидя и любя. Комнатка на коммунальной даче стала целым миром для тебя. Вглядываться в судьбы их и лица, видеть им невидимую нить. У одних чему-то научиться и других чему-то научить. Научить чему-то. Но чему же? Прямо в душу каждого взглянуть, всех проверить, всем раздать оружье, всех построить и отправить в путь. Жить судьбою многих в каждом миге, помогать одним, винить других… Только разве так читают книги? Так, пожалуй, люди пишут их. Может быть. И ты посмотришь прямо странными глазами. Может быть… С тайною тревогой спросит мама: — Ты решила, кем ты хочешь быть? Кем ты хочешь быть! И сердце взмоет прямо в небо. Непочатый край дел на свете. Мир тебе откроет все свои секреты. Выбирай!Есть одно, заветное, большое, — как бы только путь к нему открыть? До краев наполненной душою обо всем с другими говорить, Это очень много, понимаешь? Силой сердца, воли и ума людям открывать все то, что знаешь и во что ты веруешь сама. Заставлять их жить твоей тревогой, выбирать самой для них пути. Но откуда, как, какой дорогой к этому величию прийти? Можно стать учительницей в школе. Этим ты еще не увлеклась? Да, но это только класс, не боле. Это мало, если только класс. Встать бы так, чтоб слышны стали людям сказанные шепотом слова. Этот путь безжалостен и труден. Да, но это счастье. Ты права. Ты права, родная, это счастье — все на свете словом покорить. Чтоб в твоей неоспоримой власти было с целым миром говорить, чтобы слово музыкой звучало, деревом диковинным росло, как жестокий шквал, тебя качало, как ночной маяк, тебя спасло, чтобы все, чем ты живешь и дышишь, ты могла произнести всегда, а потом спросила б землю: — Слышишь? — И земля в ответ сказала б: — Да. Как пилот к родному самолету, молчаливый, собранный к полету, трезвый и хмелеющий идет, так и я иду в свою работу, в каждый свой рискованный полет. И опять я счастлива, и снова песней обернувшееся слово от себя самой меня спасет. (Путник, возвращаясь издалека, с трепетом глядит из-под руки — так же ли блестят из милых окон добрые, родные огоньки. И такая в нем дрожит тревога, что передохнуть ему нельзя. Так и я взглянула от порога в долгожданные твои глаза. Но война кровава и жестока, и, вернувшись с дальнего пути, можно на земле ни милых окон, ни родного дома не найти. Но осталась мне моя отвага, тех, что не вернутся, голоса да еще безгрешная бумага, быстролетной песни паруса.) Так и проходили день за днем. Жизнь была обычной и похожей. Только удивительным огнем проступала кровь под тонкой кожей. Стал решительнее очерк рта, легче и взволнованней походка, и круглее сделалась черта детского прямого подбородка. Только, может, плечики чуть-чуть по-ребячьи вздернуты и узки, но уже девическая грудь мягко подымает ситец блузки. И еще непонятая власть в глубине зрачков твоих таится. Как же это должен свет упасть, как должны взлететь твои ресницы, как должна ты сесть или привстать, тишины своей не нарушая? Только вдруг всплеснет руками мать: — Девочка, да ты совсем большая! Или, может, в солнечный денек, на исходе памятного мая, ты из дому выбежишь, дружок, на бегу на цыпочки вставая, и на старом платьице твоем кружево черемуховой ветки. — Зоя хорошеет с каждым днем, — словом перекинутся соседки. В школьных коридорах яркий свет. Ты пройдешь в широком этом свете. Юноша одних с тобою лет удивится, вдруг тебя заметив. Вздрогнет, покраснеет, не поймет. Сколько лет сидели в классе рядом, спорили, не ладили…И вот глянула косым коротким взглядом, волосы поправила рукой, озаренная какой-то тайной. Так когда ж ты сделалась такой — новой, дорогой, необычайной? Нет, совсем особенной, не той, что парнишку мучила ночами. Не жемчужною киномечтой, не красоткой с жгучими очами. — Что ж таится в ней? — Не знаю я. — Что, она красивая? — Не знаю. Но,- какая есть, она — моя, золотая, ясная, сквозная.- И увидит он свою судьбу в девичьей летающей походке, в прядке, распушившейся на лбу, в ямочке на круглом подбородке. (Счастье, помноженное на страданье, в целом своем и дадут, наконец, это пронзительное, как рыданье, тайное соединение сердец. Как началось оно? Песнею русской? Длинной беседой в полуночный час? Или таинственной улочкой узкой, никому не ведомой, кроме нас? Хочешь — давай посмеемся, поплачем! Хочешь — давай пошумим, помолчим! Мы — заговорщики. Сердцем горячим я прикоснулась к тебе в ночи.) Вот они — дела! А как же ты? Сердца своего не понимая, ты жила. Кругом цвели цветы, наливались нивы силой мая. Травы просыпались ото сна, все шумнее делалась погода, и стояла поздняя весна твоего осьмнадцатого года. За пронзенной солнцем пеленой та весна дымилась пред тобою странною, неназванной, иной, тайной и заманчивой судьбою. Что-то будет! Скоро ли? А вдруг! Тополя цветут по Подмосковью, и природа светится вокруг странным светом, может быть, любовью.* Ну вот. Такой я вижу Зою в то воскресенье, в полдне там, когда военною грозою пахнуло в воздухе сухом. Теперь, среди военных буден, в часок случайной тишины, охотно вспоминают люди свой самый первый день войны. До мелочей припоминая свой мир, свой дом, свою Москву, усмешкой горькой прикрывая свою обиду и тоску. Ну что ж, друзья! Недолюбили, недоработали, не так, как нынче хочется, дожили до первых вражеских атак. Но разве мы могли б иначе на свете жить? Вины ничьей не вижу в том, что мы поплачем, бывало, из-за мелочей. Мы все-таки всерьез дружили, любили, верили всерьез. О чем жалеть? Мы славно жили, как получилось, как пришлось. Но сразу вихрь, толчок, минута, и, ничего не пощадив, на полутоне сорван круто с трудом налаженный метив. Свинцовым зноем полыхнуло, вошло без стука в каждый дом и наши окна зачеркнуло чумным безжалостным крестом. Крест-накрест синие полоски на небо, солнце и березки, на наше прошлое легли, чтоб мы перед собой видали войной зачеркнутые дали, чтоб мы забыться не могли. Глаза спросонок открывая, когда хлестнет по окнам свет, мы встрепенемся, вспоминая, что на земле покоя нет. Покоя нет и быть не может. Окно как раненая грудь. Нехитрый путь доныне прожит. Отныне начат новый путь. Все в мире стало по-другому. Неверен шум, коварна тишь. Ты выйдешь вечером из дому, вокруг пытливо поглядишь. Но даже в этой старой даче, в тревожный погруженной мрак, все изменилось, все иначе, еще никто не знает как. С девятого класса, с минувшего лета, у тебя была книжечка серого цвета. Ее ты в отдельном кармане носила и в месяц по двадцать копеек вносила. Мы жили настолько свободно и вольно, не помня о том, что бывает иначе, что иногда забывали невольно, что мы комсомольцы и что это значит. Все праздником было веселым и дерзким, жилось нам на свете светло и просторно. Развеялось детство костром пионерским, растаяло утренней песенкой горна. Вы в мирное время успели родиться, суровых препятствий в пути не встречали, но ритмом былых комсомольских традиций сердца возмужавшие застучали. И в знойные ночи военного лета вы всей своей кровью почуяли это. Еще тебе игр недоигранных жалко, и книг непрочитанных жаль, и еще ты припрячешь — авось пригодится — шпаргалку. А вдруг еще будут какие зачеты! Еще вспоминаешь в тоске неминучей любимых товарищей, старую парту… Ты все это помнишь и любишь? Тем лучше. Все это поставлено нынче на карту. Настала пора, и теперь мы в ответе за каждый свой взнос в комсомольском билете. И Родина нынче с нас спрашивать вправе за каждую буковку в нашем Уставе. Тревожное небо клубится над нами. Подходит война к твоему изголовью. И больше нам взносы платить не рублями, а может быть, собственной жизнью и кровью. Притоптанным житом, листвою опалой, сожженная солнцем, от пыли седая, Советская Армия, ты отступала, на ноги истертые припадая. Искрились волокна сухой паутины, летели на юг неизменные гуси, ты шла, покидая поля Украины, ты шла, оставляя леса Беларуси. А люди? А дети? Не буду, не буду… Ты помнишь сама каждой жизнью своею. Но кровь свою ты оставляла повсюду, наверно затем, чтоб вернуться за нею. О запах шинельного черного пота! О шарканье ног по кровавому следу! А где-то уже подхихикивал кто-то, трусливо и жалко пиная победу. Как страшно и горько подумать, что где-то уже суетились, шипя и ругая… О чем ты? Не вздрагивай, девочка, это не те, за кого ты стоишь, дорогая. Нет, это не те, чьи любимые люди в окопах лежат у переднего края, что в лад громыханью советских орудий и дышат и верят, Не те, дорогая. Нет, это не те, что в казенном конверте, в бессильных, неточных словах извещенья услышали тихое сердце бессмертья, увидели дальнее зарево мщенья. Нет, это не те, что вставали за Пресню, Владимирским трактом в Сибирь уходили, что плакали, слушая русскую песню, и пушкинский стих, как молитву, твердили, Они — это нелюди, копоть и плесень, мышиные шумы, ухмылки косые. И нет у них родины, нет у них песен, и нет у них Пушкина и России! Но Зоя дрожит и не знает покоя, от гнева бледнея, от силы темнея: «Мне хочется что-нибудь сделать такое, чтоб стала победа слышней и виднее!» Стояло начало учебного года. Был утренний воздух прохладен и сладок. Кленовая, злая, сухая погода, шуршание листьев и шорох тетрадок. Но в этом учебном году по-другому. Зенитки, взведенные в сквериках рыжих. В девятом часу ты выходишь из дому, совсем налегке, без тетрадок и книжек. Мне эта дорога твоя незнакома. В другой стороне двести первая школа. Осенней Москвой, по путевке райкома, идет комсомолка в МК комсомола. Осенней Москвою, октябрьской Москвою… Мне видится взгляд твой, бессонный и жесткий, Я только глаза от волненья закрою и сразу увижу твои перекрестки. Душе не забыть тебя, сердцу не бросить, как женщину в горе, без маски, без позы. Морщины у глаз, промелькнувшая проседь, на горьких ресницах повисшие слезы. Все запахи жизни, проведенной вместе, опять набежали, опять налетели,- обрызганной дождиком кровельной жести и острой листвы, отметенной к панели. Все двигалось, шло, продолжалась работа, и каждая улица мимо бежала. Но тихая, тайная, тонкая нота в осенних твоих переулках дрожала. Звенели твои подожженные клены, но ты утешала их теплой рукою. Какой же была ты тогда? Оскорбленной? Страдающей? Плачущей? Нет, не такою. Ты за ночь одну на глазах возмужала, собралась, ремни подтянула потуже. Как просто заводы в тайгу провожала и между бойцами делила оружье. Какою ты сделалась вдруг деловитой. Рассчитаны, взвешены жесты и взгляды. Вколочены рельсы, и улицы взрыты, и в переулках стоят баррикады. Как будто с картины о битвах на Пресне, которая стала живой и горячей. И нету похожих стихов или песни. Была ты Москвой — и не скажешь иначе. И те, кто родился на улицах этих и здесь, на глазах у Москвы, подрастали, о ком говорили вчера, как о детях, сегодня твоими солдатами стали. Они не могли допустить, чтоб чужая железная спесь их судьбу затоптала. А там, у Звенигорода, у Можая, шла грозная битва людей и металла. В твоих переулках росли баррикады. Железом и рвами Москву окружали. В МК отбирали людей в отряды. В больших коридорах толпились, жужжали вчерашние мальчики, девочки, дети, встревоженный рой золотого народа. Сидел молодой человек в кабинете, москвич октября сорок первого года. Пред ним проходили повадки и лица. Должно было стать ему сразу понятно, который из них безусловно годится, которого надо отправить обратно. И каждого он оглядывал сразу, едва появлялся тот у порога, улавливал еле заметные глазу смущенье, случайного взгляда тревогу. Он с разных сторон их старался увидеть, от гнева в глазах до невольной улыбки, смутить, ободрить, никого не обидеть, любою ценою не сделать ошибки. Сначала встречая, потом провожая, иных презирал он, гордился другими. Вопросы жестокие им задавая, он сам себя тоже опрашивал с ними. И если ответить им было нечем, и если они начинали теряться, он всем своим юным чутьем человечьим до сути другого старался добраться. Октябрьским деньком, невысоким и мглистым, в Москве, окруженной немецкой подковой, товарищ Шелепин, ты был коммунистом со всей справедливостью нашей суровой. Она отвечала сначала стоя, сдвигая брови при каждом ответе: — Фамилия? — Космодемьянская. — Имя? — Зоя. — Год рождения? — Двадцать третий. Потом она села на стул. А дальше следил он, не кроется ли волненье, и нет ли рисовки, и нет ли фальши, и нет ли хоть крошечного сомненья. Она отвечала на той же ноте. — Нет, не заблудится. — Нет, не боится. И он, наконец, записал в блокноте последнее слово свое: «Годится». Заметил ли он на ее лице играющий отблеск далекого света? Ты не ошибся в этом бойце, секретарь Московского Комитета. Отгорели жаркие леса, под дождем погасли листья клена. Осень поднимает в небеса отсыревшие свои знамена. Но они и мокрые горят, занимаясь с западного края. Это полыхает не закат, это длится бой, не угасая. Осень, осень. Ввек не позабудь тихий запах сырости и тленья, выбитый, размытый, ржавый путь, мокрые дороги отступленья, и любимый город без огня, и безлюдных улочек морщины… Ничего, мы дожили до дня самой долгожданной годовщины. И возник из ветра и дождя смутного, дымящегося века гордый голос нашего вождя, утомленный голос человека. Длинный фронт — живая полоса человечьих судеб и металла. Сквозь твоих орудий голоса слово невредимым пролетало. И разноязыкий пестрый тыл, зной в Ташкенте, в Шушенском — поземка. И повсюду Сталин говорил, медленно, спокойно и негромко. Как бы мне надежнее сберечь вечера того любую малость? Как бы мне запомнить эту речь, чтоб она в крови моей осталась? Я запомню неотступный взгляд вставшей в строй московской молодежи и мешки арбатских баррикад — это, в сущности, одно и то же. Я запомню старого бойца, ставшего задумчивей и строже, и сухой огонь его лица — это, в сущности, одно и то же. Он сказал: — Победа! Будет так. Я запомню, как мой город ожил, сразу став и старше и моложе, первый выстрел наших контратак — это, в сущности, одно и то же. Это полновесные слова невесомым схвачены эфиром. Это осажденная Москва гордо разговаривает с миром. Дети командиров и бойцов, бурей разлученные с отцами, будто голос собственных отцов, этот голос слушали сердцами. Жены, проводившие мужей, не заплакавшие на прощанье, в напряженной тишине своей слушали его, как обещанье. Грозный час. Жестокая пора. Севастополь. Ночь. Сапун-гора тяжело забылась после боя. Длинный гул осеннего прибоя. Только вдруг взорвались рупора. Это Сталин говорит с тобою. Ленинград безлюдный и седой. Кировская воля в твердом взгляде. Встретившись лицом к лицу с бедой, Ленинград не молит о пощаде. Доживешь? Дотерпишь? Достоишь? Достою, не сдамся! Раскололась чистая, отчетливая тишь, и в нее ворвался тот же голос. Между ленинградскими домами о фанеру, мрамор и гранит бился голос сильными крылами. Это Сталин с нами говорит. Предстоит еще страданий много, но твоя отчизна победит. Кто сказал: «Воздушная тревога!»? Мы спокойны — Сталин говорит. Что такое радиоволна? Это колебания эфира. Это значит — речь его слышна отовсюду, в разных точках мира. Прижимают к уху эбонит коммунисты в харьковском подполье. Клонится березка в чистом поле… Это Сталин с нами говорит. Что такое радиоволна? Я не очень это понимаю. Прячется за облако луна. Ты бежишь, кустарники ломая. Все свершилось. Все совсем всерьез. Ты волочишь хвороста вязанку. Между расступившихся берез ветер настигает партизанку. И она, вступая в лунный круг, ветром захлебнется на минуту. Что со мною приключилось вдруг? Мне легко и славно почему-то. Что такое радиоволна? Ветер то московский — ты и рада. И, внезапной радости полна, Зоя добежала до отряда. Как у нас в лесу сегодня сыро! Как ни бейся, не горит костер. Ветер пальцы тонкие простер. Может быть, в нем та же дрожь эфира? Только вдруг как вспыхнула береста! Это кто сказал, что не разжечь? Вот мы и согрелись! Это просто к нам домчалась сталинская речь. Будет день большого торжества. Как тебе ни трудно — верь в победу! И летит осенняя листва по ее невидимому следу. За остановившейся рекою партизаны жили на снегу. Сами отрешившись от покоя, не давали отдыха врагу. Ко всему привыкнешь понемногу. Жизнь прекрасна! Горе — не беда! Разрушали, где могли, дорогу, резали связные провода. Начались декабрьские метели. Дули беспощадные ветра. Под открытым небом три недели, греясь у недолгого костра, спит отряд, и звезды над отрядом… Как бы близко пуля ни была, если даже смерть почти что рядом, люди помнят про свои дела, думают о том, что завтра будет, что-то собираются решить. Это правильно. На то мы люди. Это нас спасает, может быть. И во мраке полночи вороньей Зоя вспоминает в свой черед: «Что там в Тимирязевском районе? Как там мама без меня живет? Хлеб, наверно, ей берет соседка. Как у ней с дровами? Холода! Если дров не хватит, что тогда?» А наутро донесла разведка, что в селе Петрищеве стоят, отдыхают вражеские части. — Срок нам вышел, можно и назад. Можно задержаться. В нашей власти. — Три недели мы на холоду. Отогреться бы маленько надо.- Смотрит в землю командир отряда. И сказала Зоя: — Я пойду. Я еще нисколько не устала. Я еще успею отдохнуть. Как она негаданно настала, жданная минута. Добрый путь! Узкая ладошка холодна — от мороза или от тревоги? И уходит девочка одна по своей безжалостной дороге. Тишина, ах, какая стоит тишина! Даже шорохи ветра нечасты и глухи. Тихо так, будто в мире осталась одна эта девочка в ватных штанах и треухе. Значит, я ничего не боюсь и смогу сделать все, что приказано… Завтра не близко. Догорает костер, разожженный в снегу, и последний, дымок его стелется низко. Погоди еще чуточку, не потухай. Мне с тобой веселей. Я согрелась немного. Над Петрищевом — три огневых петуха. Там, наверное, шум, суета и тревога. Это я подожгла! Это я! Это я! Все исполню, верна боевому приказу. И сильнее противника воля моя, и сама я невидима вражьему глазу. Засмеяться? Запеть? Погоди, погоди!.. Вот когда я с ребятами встречусь, когда я.., Сердце весело прыгает в жаркой груди, и счастливей колотится кровь молодая. Ах, какая большая стоит тишина! Приглушенные елочки к шороху чутки. Как досадно, что я еще крыл лишена. Я бы к маме слетала хоть на две минутки. Мама, мама, какой я была до сих пор? Может быть, недостаточно мягкой и нежной? Я другою вернусь. Догорает костер. Я одна остаюсь в этой полночи снежной. Я вернусь, я найду себе верных подруг, стану сразу доверчивей и откровенней… Тишина, тишина нарастает вокруг. Ты сидишь, обхвативши руками колени. Ты одна. Ах, какая стоит тишина!.. Но не верь ей, прислушайся к ней, дорогая. Тихо так, что отчетливо станет слышна вся страна, вся война, до переднего края. Ты услышишь все то, что не слышно врагу. Под защитным крылом этой ночи вороньей заскрипели полозья на крепком снегу, тащат трудную тягу разумные кони. Мимо сосенок четких и лунных берез, через линию фронта, огонь и блокаду, нагруженный продуктами красный обоз осторожно и верно ползет к Ленинграду. Люди, может быть, месяц в пути, и назад не вернет их ни страх, ни железная сила. Это наша тоска по тебе, Ленинград, наша русская боль из немецкого тыла. Чем мы можем тебе хоть немного помочь? Мы пошлем тебе хлеба, и мяса, и сала. Он стоит, погруженный в осадную ночь, этот город, которого ты не видала. Он стоит под обстрелом чужих батарей. Рассказать тебе, как он на холоде дышит? Про его матерей, потерявших детей и тащивших к спасенью чужих ребятишек. Люди поняли цену того, что зовут немудреным таинственным именем жизни, и они исступленно ее берегут, потому что — а вдруг? — пригодится Отчизне, Это проще — усталое тело сложить, никогда и не выйдя к переднему краю. Слава тем, кто решил до победы дожить! Понимаешь ли, Зоя? — Я все понимаю. Понимаю. Я завтра проникну к врагу, и меня не заметят, не схватят, не свяжут. Ленинград, Ленинград! Я тебе помогу. Прикажи мне! Я сделаю все, что прикажут… И как будто в ответ тебе, будто бы в лад застучавшему сердцу услышь канонаду. На высоких басах начинает Кронштадт, и Малахов курган отвечает Кронштадту. Проплывают больших облаков паруса через тысячи верст человечьего горя. Артиллерии русской гремят голоса от Балтийского моря до Черного моря. Севастополь. Но как рассказать мне о нем? На светящемся гребне девятого вала он причалил к земле боевым кораблем, этот город, которого ты не видала. Сходят на берег люди. Вздыхает вода. Что такое геройство? Я так и не знаю. Севастополь… Давай помолчим… Но тогда, понимаешь, он был еще жив. — Понимаю! Понимаю. Я завтра пойду и зажгу и конюшни и склады согласно приказу. Севастополь, я завтра тебе помогу! Я ловка и невидима вражьему глазу. Ты невидима вражьему глазу. А вдруг… Как тогда? Что тогда? Ты готова на это? Тишина, тишина нарастает вокруг. Подымается девочка вместо ответа. Далеко-далеко умирает боец… Задыхается мать, исступленно рыдая, страшной глыбой заваленный, стонет отец, и сирот обнимает вдова молодая. Тихо так, что ты все это слышишь в ту ночь, потрясенной планеты взволнованный житель: — Дорогие мои, я хочу вам помочь! Я готова. Я выдержу все. Прикажите! А кругом тишина, тишина, тишина… И мороз, не дрожит, не слабеет, не тает.., И судьба твоя завтрашним днем решена. И дыханья и голоса мне не хватает. Третья глава Вечер освещен сияньем снега. Тропки завалило, занесло. Запахами теплого ночлега густо дышит русское село. Путник, путник, поверни на запах, в сказочном лесу не заблудись. На таинственных еловых лапах лунной бархомою снег повис. Мы тебя, как гостя, повстречаем. Место гостю красное дадим. Мы тебя согреем крепким чаем, молоком душистым напоим. Посиди, подсолнушки полузгай. Хорошо в избе в вечерний час! Сердцу хорошо от ласки русской. Что же ты сторонишься от нас? Будто все, как прежде. Пышет жаром докрасна натопленная печь. Но звучит за медным самоваром непевучая, чужая речь. Грязью перепачканы овчины. Людям страшно, людям смерть грозит, И тяжелым духом мертвечины от гостей непрошеных разит. Сторонись от их горючей злобы. Обойди нас, страшен наш ночлег. Хоронись в лесах, в полях, в сугробах, добрый путник, русский человек. Что же ты идешь, сутуля плечи? В сторону сворачивай скорей! Было здесь селенье человечье, а теперь здесь логово зверей. Были мы радушны и богаты, а теперь бедней худой земли. В сумерки немецкие солдаты путника к допросу привели. Как собачий лай, чужая речь. …Привели ее в избу большую. Куртку ватную сорвали с плеч. Старенькая бабка топит печь. Пламя вырывается, бушуя… Сапоги с трудом стянули с ног. Гимнастерку сняли, свитер сняли. Всю, как есть, от головы до ног, всю обшарили и обыскали. Малые ребята на печи притаились, смотрят и не дышат. Тише, тише, сердце, не стучи, пусть враги тревоги не услышат. Каменная оторопь — не страх. Плечики остры, и руки тонки. Ты осталась в стеганых штанах и в домашней старенькой кофтенке. И на ней мелькают там и тут мамины заштопки и заплатки, и родные запахи живут в каждой сборочке и в каждой складке. Все, чем ты дышала и росла, вплоть до этой кофточки измятой, ты с собою вместе принесла — пусть глядят фашистские солдаты. Постарался поудобней сесть офицер, бумаги вынимая. Ты стоишь пред ним, какая есть, — тоненькая, русская, прямая. Это все не снится, все всерьез. Вот оно надвинулось, родная. Глухо начинается допрос. — Отвечай! — Я ничего не знаю.- Вот и все. Вот это мой конец. Не конец. Еще придется круто. Это все враги, а я — боец. Вот и наступила та минута. — Отвечай, не то тебе капут! — Он подходит к ней развалкой пьяной. — Кто ты есть и как тебя зовут? Отвечай! — Меня зовут Татьяной. (Можно мне признаться? Почему-то ты еще родней мне оттого, что назвалась в страшную минуту именем ребенка моего. Тоненькая смуглая травинка, нас с тобой разбило, разнесло. Унесло тебя, моя кровинка, в дальнее татарское село. Как мне страшно!.. Только бы не хуже. Как ты там, подруженька, живешь? Мучаешь кота, купаешь куклу в луже, прыгаешь и песенки поешь. Дождь шумит над вашими полями, облака проходят над Москвой, и гудит пространство между нами всей моей беспомощной тоской. Как же вышло так, что мы не вместе? Длинным фронтом вытянулся бой. Твой отец погиб на поле чести. Мы одни на свете, я — с тобой. Почему же мы с тобою розно? Чем же наша участь решена? Дымен ветер, небо дышит грозно, требует ответа тишина. Начинают дальние зенитки, и перед мучителем своим девочка молчит под страхом пытки, называясь именем твоим. Родина, мне нет другой дороги. Пусть пройдут, как пули, сквозь меня все твои раненья и тревоги, все порывы твоего огня! Пусть во мне страданьем отзовется каждая печаль твоя и боль. Кровь моя твоим порывом бьется. Дочка, отпусти меня, позволь. Все, как есть, прости мне, дорогая. Вырастешь, тогда поговорим. Мне пора! Горя и не сгорая, терпит пытку девочка другая, называясь именем твоим.) Хозяйка детей увела в закут. Пахнет капустой, скребутся мыши. — Мама, за что они ее бьют? — За правду, доченька. Тише, тише. — Мама, глянь-ка в щелочку, глянь: у нее сорочка в крови. Мне страшно, мама, мне больно!.. — Тише, доченька, тише, тише… — Мама, зачем она не кричит? Она небось железная? Живая бы давно закричала. — Тише, доченька, тише, тише… — Мама, а если ее убьют, стадо быть, правду убили тоже? — Тише, доченька, тише…- Нет! Девочка, слушай меня без дрожи. Слушай, тебе одиннадцать лет. Если ни разу она не заплачет, что бы ни делали изверги с ней, если умрет, но не сдастся — значит, правда ее даже смерти сильней. Лучшими силами в человеке я бы хотела тебе помочь, чтобы запомнила ты навеки эту кровавую, страшную ночь. Чтобы чудесная Зоина сила, как вдохновенье, тебя носила, стала бы примесью крови твоей. Чтобы, когда ты станешь большою, сердцем горячим, верной душою ты показала, что помнишь о ней. Неужели на свете бывает вода? Может быть, ты ее не пила никогда голубыми, большими, как небо, глотками? Помнишь, как она сладко врывается в рот? Ты толкаешь ее языком и губами, и она тебе в самое сердце течет. Воду пить… Вспомни, как это было. Постой! Можно пить из стакана — и вот он пустой. Можно черпать ее загорелой рукою. Можно к речке сбежать, можно к луже припасть, и глотать ее, пить ее, пить ее всласть. Это сон, это бред, это счастье такое! Воду пьешь, словно русскую песню поешь, словно ветер глотаешь над лунной рекою. Как бы славно, прохладно она потекла… — Дайте пить…- истомленная девушка просит, Но горящую лампочку, без стекла, к опаленным губам ее изверг подносит. Эти детские губы, сухие огни, почерневшие, стиснутые упрямо. Как недавно с усильем лепили они очень трудное, самое главное — «мама». Пели песенку, чуть шевелились во сне, раскрывались, взволнованы страшною сказкой, перепачканы ягодами по весне, выручали подругу удачной подсказкой. Эти детские губы, сухие огни, своевольно очерчены женскою силой. Не успели к другим прикоснуться они, никому не сказали «люблю» или «милый». Кровяная запекшаяся печать. Как они овладели святою наукой не дрожать, ненавидеть, и грозно молчать, и надменней сжиматься под смертною мукой. Эти детские губы, сухие огни, воспаленно тоскующие по влаге, без движенья, без шороха шепчут они, как признание, слово бойцовской присяги. Стала ты под пыткою Татьяной, онемела, замерла без слез. Босиком, в одной рубашке рваной Зою выгоняли на мороз. И своей летающей походкой шла она под окриком врага. Тень ее, очерченная четко, падала на лунные снега: Это было все на самом деле, и она была одна, без нас. Где мы были? В комнате сидели? Как могли дышать мы в этот час? На одной земле, под тем же светом, по другую сторону черты? Что-то есть чудовищное в этом. — Зоя, это ты или не ты? Снегом запорошенные прядки коротко остриженных волос. — Это я, не бойтесь, все в порядке. Я молчала. Кончился допрос. Только б не упасть, ценой любою… — Окрик: — Рус! — И ты идешь назад. И опять глумится над тобою гитлеровской армии солдат. Русский воин, юноша, одетый в справедливую шинель бойца, ты обязан помнить все приметы этого звериного лица. Ты его преследовать обязан, как бы он ни отступал назад, чтоб твоей рукою был наказан гитлеровской армии солдат, чтобы он припомнил, умирая, на снегу кровавый Зоин след. Но постой, постой, ведь я не знаю всех его отличий и примет. Малого, большого ль был он роста? Черномазый, рыжий ли? Бог весть! Я не знаю. Как же быть? А просто. Бей любого! Это он и есть. Встань над ним карающей грозою. Твердо помни: это он и был, это он истерзанную Зою по снегам Петрищева водил. И покуда собственной рукою ты его не свалишь наповал, я хочу, чтоб счастья и покоя воспаленным сердцем ты не знал. Чтобы видел, будто бы воочью, русское село — светло как днем. Залит мир декабрьской лунной ночью, пахнет ветер дымом и огнем. И уже почти что над снегами, легким телом устремись вперед, девочка последними шагами босиком в бессмертие идет. Коптящая лампа, остывшая печка. Ты спишь или дремлешь, дружок? …Какая-то ясная-ясная речка, зеленый крутой бережок. Приплыли к Марусеньке серые гуси, большими крылами шумят… Вода достает по колено Марусе, но белые ноги горят… Вы, гуси, летите, воды не мутите, пускай вас домой отнесет… От песенки детской до пытки немецкой зеленая речка течет.Ты в ясные воды ее загляделась, но вдруг повалилась ничком. Зеленая речка твоя загорелась, и все загорелось кругом. Идите скорее ко мне на подмогу! Они поджигают меня. Трубите тревогу, трубите тревогу! Спасите меня от огня! Допрос ли проходит? Собаки ли лают? Все сбилось и спуталось вдруг. И кажется ей, будто села пылают, деревни пылают вокруг, Но в пламени этом шаги раздаются. Гремят над землею шаги. И падают наземь, и в страхе сдаются, и гибнут на месте враги. Гремят барабаны, гремят барабаны, труба о победе поет. Идут партизаны, идут партизаны, железное войско идет. Сейчас это кончится. Боль прекратится. Недолго осталось терпеть. Ты скоро увидишь любимые лица, тебе не позволят сгореть. И вся твоя улица, вся твоя школа к тебе на подмогу спешит… Но это горят не окрестные села — избитое тело горит. Но то не шаги, не шаги раздаются — стучат топоры у ворот. Сосновые бревна стоят и не гнутся. И вот он готов, эшафот. Лица непроспавшиеся хмуры, будто бы в золе или в пыли. На рассвете из комендатуры Зоину одежду принесли. И старуха, ежась от тревоги, кое-как скрывая дрожь руки, на твои пылающие ноги натянула старые чулки. Светлым ветром память пробегала по ее неяркому лицу: как-то дочек замуж отдавала, одевала бережно к венцу. Жмурились от счастья и от страха, прижимались к высохшей груди… Свадебным чертогом встала плаха, — голубица белая; гряди! Нежили, голубили, растили, а чужие провожают в путь, — Как тебя родные окрестили? Как тебя пред богом помянуть? Девушка взглянула краем глаза, повела ресницами верней… Хриплый лай немецкого приказа — офицер выходит из дверей. Два солдата со скамьи привстали, и, присев на хромоногий стул, он спросил угрюмо: — Где ваш Сталин? Ты сказала: — Сталин на посту. Вдумайтесь, друзья, что это значит для нее в тот час, в тот грозный год… …Над землей рассвет еще плывет. Дымы розовеют. Это начат новый день сражений и работ. Управляясь с хитрыми станками, в складке губ достойно скрыв печаль, женщина домашними руками вынимает новую деталь. Семафоры, рельсы, полустанки, скрип колес по мерзлому песку. Бережно закутанные танки едут на работу под Москву. Просыпаются в далеком доме дети, потерявшие родных. Никого у них на свете, кроме родины. Она согреет их. Вымоет, по голове погладит, валенки натянет,- пусть растут! — молока нальет, за стол посадит. Это значит — Сталин на посту, Это значит: вдоль по горизонту, где садится солнце в облака, по всему развернутому фронту бой ведут советские войска. Это значит: до сердцебиенья, до сухого жжения в груди в черные недели отступленья верить, что победа впереди. Это значит: наши самолеты плавно набирают высоту. Дымен ветер боя и работы. Это значит — Сталин на посту. Это значит: вставши по приказу, только бы не вскрикнуть при врагах, — ты идешь, не оступись ни разу, на почти обугленных ногах. Как морозно! Как светла дорога, утренняя, как твоя судьба! Поскорей бы! Нет, еще немного! Нет, еще не скоро… От порога… по тропинке… до того столба… Надо ведь еще дойти дотуда, этот длинный путь еще прожить… Может ведь еще случиться чудо. Где-то я читала… Может быть!.. Жить… Потом не жить… Что это значит? Видеть день… Потом не видеть дня… Это как? Зачем старуха плачет? Кто ее обидел? Жаль меня? Почему ей жаль меня? Не будет ни земли, ни боли… Слово «жить»… Будет свет, и снег, и эти люди. Будет все, как есть. Не может быть! Если мимо виселицы прямо все идти к востоку — там Москва. Если очень громко крикнуть: «Мама!» Люди смотрят. Есть еще слова… — Граждане, не стойте, не смотрите! (Я живая,- голос мой звучит.) Убивайте их, травите, жгите! Я умру, но правда победит! Родина!- Слова звучат, как будто это вовсе не в последний раз. — Всех не перевешать, много нас! Миллионы нас!..- Еще минута — и удар наотмашь между глаз. Лучше бы скорей, пускай уж сразу, чтобы больше не коснулся враг. И уже без всякого приказа делает она последний шаг. Смело подымаешься сама ты. Шаг на ящик, к смерти и вперед. Вкруг тебя немецкие солдаты, русская деревня, твой народ. Вот оно! Морозно, снежно, мглисто. Розовые дымы… Блеск дорог… Родина! Тупой сапог фашиста выбивает ящик из-под ног.* * * (Жги меня, страдание чужое, стань родною мукою моей. Мне хотелось написать о Зое так, чтоб задохнуться вместе с ней. Мне хотелось написать про Зою, чтобы Зоя начала дышать, чтобы стала каменной и злою русская прославленная мать. Чтоб она не просто погрустила, уронив слезинку на ладонь. Ненависть — не слово, это — сила, бьющий безошибочно огонь. Чтобы эта девочка чужая стала дочкой тысяч матерей. Помните о Зое, провожая в путь к победе собственных детей. Мне хотелось написать про Зою, чтобы той, которая прочтет, показалось: тропкой снеговою в тыл врага сама она идет. Под шинелью спрятаны гранаты. Ей дано заданье. Все всерьез. Может быть, немецкие солдаты ей готовят пытку и допрос? Чтоб она у совести спросила, сможет ли, и поняла: «Смогу!» Зоя о пощаде не просила. Ненависть — не слово, это — сила, гордость и презрение к врагу. Ты, который встал на поле чести, русский воин, где бы ты ни был, пожалей о ней, как о невесте, как о той, которую любил. Но не только смутною слезою пусть затмится твой солдатский взгляд. Мне хотелось написать про Зою так, чтоб ты не знал пути назад. Потому что вся ее отвага, устремленный в будущее взгляд, — шаг к победе, может быть, полшага, но вперед, вперед, а не назад. Шаг к победе — это очень много. Оглянись, подумай в свой черед и ответь обдуманно и строго, сделал ли ты этот шаг вперед?Близкие, товарищи, соседи, все, кого проверила война, если б каждый сделал шаг к победе, как бы к нам приблизилась она! Нет пути назад! Вставай грозою. Что бы ты ни делал, ты — в бою. Мне хотелось написать про Зою, будто бы про родину свою. Вся в цветах, обрызганных росою, в ярких бликах утренних лучей… Мне хотелось написать про Зою так, чтоб задохнуться вместе с ней. Но когда в петле ты задыхалась, я веревку с горла сорвала. Может, я затем жива осталась чтобы ты в стихах не умерла.) Навсегда сохрани фотографию Зои. Я, наверно, вовеки ее позабыть не смогу. Это девичье тело, не мертвое и не живое. Это Зоя из мрамора тихо лежит на снегу. Беспощадной петлей перерезана тонкая шея. Незнакомая власть в запрокинутом лике твоем. Так любимого ждут, сокровенной красой хорошея, изнутри озаряясь таинственным женским огнем. Только ты не дождалась его, снеговая невеста. Он — в солдатской шинели, на запад лежит его путь, может быть, недалеко от этого страшного места, где ложились снежинки на строгую девичью грудь. Вечной силы и слабости неповторимо единство. Ты совсем холодна, а меня прожигает тоска. Не ворвалось в тебя, -не вскипело в тебе материнство, теплый ротик ребенка не тронул сухого соска. Ты лежишь на снегу. О, как много за нас отдала ты, чтобы гордо откинуться чистым, прекрасным лицом! За доспехи героя, за тяжелые ржавые латы, за святое блаженство быть храбрым бойцом. Стань же нашей любимицей, символом правды и силы, чтоб была наша верность, как гибель твоя, высока. Мимо твоей занесенной снегами могилы — на запад, на запад! — идут, присягая, войска. Эпилог Когда страна узнала о войне, в тот первый день, в сумятице и бреде, я помню, я подумала о дне, когда страна узнает о победе. Каким он будет, день великий тот? Конечно, солнце! Непременно лето! И наш любимый город зацветет цветами электрического света. И столько самолетов над Москвой, и город так волнующе чудесен, и мы пойдем раздвинутой Тверской среди цветов, и музыки, и песен. Смеясь и торжествуя, мы пойдем, сплетая руки в тесные объятья. Все вместе мы! Вернулись в каждый дом мужья и сыновья, отцы и братья. Война окончена! Фашизма в мире нет! Давайте петь и ликовать, как дети! И первый год прошел, как день, как десять лет, как несколько мгновений, как столетье. Год отступлений, крови и утрат. Потерь не счесть, страданий не измерить. Припомни все и оглянись назад — и разум твой откажется поверить. Как многих нет, и не сыскать могил, и памятников славы не поставить. Но мы живем, и нам хватило сил. Всех сил своих мы не могли представить. Выходит, мы сильней самих себя, сильнее камня и сильнее стали. Всей кровью ненавидя и любя, мы вынесли, дожили, достояли. Мы достоим! Он прожит, этот год. Мы выросли, из нас иные седы. Но это все пустое! Он придет, он будет, он наступит, День Победы! Пока мы можем мыслить, говорить и подыматься по команде: «К бою!», пока мы дышим и желаем жить, мы видим этот день перед собою. Она взойдет, усталая заря, согретая дыханием горячим, живого кровью над землей горя всех тех, о ком мы помним и не плачем. Не можем плакать. Слишком едок дым, и солнце светит слишком редким светом. Он будет, этот день, но не таким, каким он представлялся первым летом. Пускай наступит в мире тишина. Без пышных фраз, без грома, без парада судьба земли сегодня решена. Не надо песен. Ничего не надо. Снять сапоги и ноги отогреть, поесть, умыться и поспать по чести… Но мы не сможем дома усидеть, и все-таки мы соберемся вместе, и все-таки, конечно, мы споем ту тихую, ту русскую, ту нашу. И встанем и в молчанье разопьем во славу павших дружескую чашу. За этот день отдали жизнь они. И мы срываем затемненье с окон. Пусть загорятся чистые огни во славу павших в воздухе высоком. Смеясь и плача, мы пойдем гулять, не выбирая улиц, как попало, и незнакомых будем обнимать затем, что мы знакомых встретим мало. Мой милый друг, мой сверстник, мой сосед! Нам этот день — за многое награда. Война окончена. Фашизма в мире нет. Во славу павших радоваться надо. Пусть будет солнце, пусть цветет сирень, пусть за полночь затянутся беседы… Но вот настанет следующий день, тот первый будний день за праздником Победы. Стук молотов, моторов и сердец… И к творчеству вернувшийся художник вздохнет глубоко и возьмет резец. Резец не дрогнет в пальцах осторожных. Он убивал врагов, он был бойцом, держал винтовку сильными руками. Что хочет он сказать своим резцом? Зачем он выбрал самый трудный камень? Он бросил дом, работу и покой, он бился вместе с тысячами тысяч затем, чтоб возмужавшею рукой лицо победы из гранита высечь. В какие дали заглядишься ты, еще неведомый, уже великий? Но мы узнаем Зоины черты в откинутом, чудесном, вечном лике.
Боярин Орша
Михаил Юрьевич Лермонтов
B]Глава I[/BТогда сердце ее разорвалось в одном протяжном крике, И на землю она упала, как камень Или статуя, сброшенная с своего пьедестала. Байрон/I] Во время оно жил да был В Москве боярин Михаил, Прозваньем Орша. — Важный сан Дал Орше Грозный Иоанн; Он дал ему с руки своей Кольцо, наследие царей; Он дал ему в веселый миг Соболью шубу с плеч своих; В день воскресения Христа Поцеловал его в уста И обещался в тот же день Дать тридцать царских деревень С тем, чтобы Орша до конца Не отлучался от дворца. Но Орша нравом был угрюм: Он не любил придворный шум, При виде трепетных льстецов Щипал концы седых усов, И раз, опричным огорчен, Так Иоанну молвил он: «Надежа-царь! пусти меня На родину — я день от дня Все старе — даже не могу Обиду выместить врагу: Есть много слуг в дворце твоем. Пусти меня! — мой старый дом На берегу Днепра крутом Близ рубежа Литвы чужой Оброс могильною травой; Пробудь я здесь еще хоть год, Он догниет — и упадет; Дай поклониться мне Днепру… Там я родился — там умру!» И он узрел свой старый дом. Покои темные кругом Уставил златом и сребром; Икону в ризе дорогой В алмазах, в жемчуге, с резьбой Повесил в каждом он углу, И запестрелись на полу Узоры шелковых ковров. Но лучше царских всех даров Был божий дар — младая дочь; Об ней он думал день и ночь, В его глазах она росла Свежа, невинна, весела, Цветок грядущего святой, Былого памятник живой! Так средь развалин иногда Растет береза; молода, Мила над плитами гробов Игрою шепчущих листов, И та холодная стена Ее красой оживлена!.. Туманно в поле и темно, Одно лишь светится окно В боярском доме — как звезда Сквозь тучи смотрит иногда. Тяжелый звякнул уж затвор, Угрюм и пуст широкий двор. Вот, испытав замки дверей, С гремучей связкою ключей К калитке сторож подошел И взоры на небо возвел: «А завтра быть грозе большой! — Сказал крестясь старик седой, — Смотри-ка, молния вдали Так и доходит до земли, И белый месяц, как монах, Завернут в черных облаках; И воет ветер будто зверь. Дай кучу злата мне теперь, С конюшни лучшего коня Сейчас седлайте для меня — Нет, не отъеду от крыльца Ни для родимого отца!» — Так рассуждая сам с собой, Кряхтя, старик пошел домой. Лишь вдалеке едва гремят Его ключи вокруг палат Всё снова тихо и темно, Одно лишь светится окно. Всё в доме спит — не спит один Его угрюмый властелин В покое пышной и большом На ложе бархатном своем. Полусгоревшая свеча Пред ним, сверкая и треща, Порой на каждый льет предмет Какой-то странный полусвет. Висят над ложем образа; Их ризы блещут, их глаза Вдруг оживляются, глядят — Но с чем сравнить подобный взгляд? Он непонятней и страшней Всех мертвых и живых очей! Томит боярина тоска; Уж поздно. Под окном река Шумит — и с бурей заодно Гремучий дождь стучит в окно. Чернеет тень во всех углах — И — странно — Оршу обнял страх! Бывал он в битвах, хоть и стар, Против поляков и татар, Слыхал он грозный царский глас, Встречал и взор, в недобрый час: Ни разу дух его крутой Не ослабел перед бедой; Но тут, — он свистнул, и взошел Любимый раб его. Сокол. И молвил Орша: «Скучно мне, Всё думы черные одне. Садись поближе на скамью, И речью грусть рассей мою… Пожалуй,, сказку ты начни Про прежние златые дни, И я, припомнив старину, Под говор слов твоих засну». — И на скамью присел Сокол И речь такую- он завел: «Жил-был за тридевять земель В тридцатом княжестве отсель Великий и премудрый царь. Ни в наше времечко, ни встарь Никто не видывал пышней Его палат — и много дней В веселье жизнь его текла. Покуда дочь не подросла. «Тот царь был слаб и хил и стар, А дочь непрочный ведь товар! Ее, как лучший свой алмаз, Он скрыл от молодецких глаз; И на его царевну-дочь Смотрел лишь день да темна ночь, И целовать красотку мог Лишь перелетный ветерок. «И царь тот раза три на дню Ходил смотреть на дочь свою; Но вздумал вдруг он в темну ночь Взглянуть, как спит младая дочь. Свой ключ серебряный он взял, Сапожки шелковые снял, И вот приходит в башню ту, Где скрыл царевну-красоту!.. «Вошел — в светлице тишина; Дочь сладко спит, но не одна; Припав на грудь ее главой, С ней царский конюх молодой. И прогневился царь тогда, И повелел он без суда Их вместе в бочку засмолить И в сине море укатить…» И быстро на устах раба, Как будто тайная борьба В то время совершалась в нем, Улыбка вспыхнула — потом Он очи на небо возвел, Вздохнул и смолк. «Ступай, Сокол! Махнув дрожащею рукой, Сказал боярин, — в час иной Расскажешь сказку до конца Про оскорбленного отца!» И по морщинам старика, Как тени облака, слегка Промчались тени черных дум, Встревоженный и быстрый ум Вблизи предвидел много бед. Он жил: он знал людей и свет. Он злом не мог быть удивлен; Добру ж давно не верил он, Не верил, только потому, Что верил некогда всему! И вспыхнул в нем остаток сил, Он с ложа мягкого вскочил, Соболью шубу на плеча Накинул он — в руке свеча, И вот, дрожа, идет скорей К светлице дочери своей. Ступени лестницы крутой Под тяжкою его стопой Скрыпят — и свечка раза два Из рук не выпала едва. Он видит, няня в уголке Сидит на старом сундуке И спит глубоко, и порой Во сне качает головой; На ней, предчувствием объят, На миг он удержал свой взгляд И мимо — но послыша стук, Старуха пробудилась вдруг, Перекрестилась, и потом Опять заснула крепким сном, И, занята своей мечтой, Вновь закачала головой. Стоит боярин у дверей Светлицы дочери своей, И чутким ухом он приник К замку — и думает старик; «Нет! непорочна дочь моя, А ты. Сокол, ты раб, змея, За дерзкий, хитрый свой намек Получишь гибельный урок!» Но вдруг… о горе, о позор! Он слышит тихий разговор!.. [I]1-й голос[/I] О! погоди, Арсений мой! Вчера ты был совсем другой. День без меня — и миг со мной?.. [I]2-й голос[/I] Не плачь… утешься! — близок час И будет мир ничто для нас. В чужой, но близкой стороне Мы будем счастливы одне, И не раба обнимешь ты Среди полночной темноты. С тех пор, ты помнишь, как чернец Меня привез, и твой отец Вручил ему свой кошелек, С тех пор задумчив, одинок, Тоской по вольности томим, Но нежным голосом твоим И блеском ангельских очей Прикован у тюрьмы моей, Задумал я свой край родной Навек оставить, но с тобой!.. И скоро я в лесах чужих Нашел товарищей лихих, Бесстрашных, твердых, как булат. Людской закон для них не свят, Война их рай, а мир их ад. Я отдал душу им в заклад, Но ты моя — и я богат!.. И голоса замолкли вдруг. И слышит Орша тихий звук, Звук поцелуя… и другой… Он вспыхнул, дверь толкнул рукой И исступленный и немой Предстал пред бледною четой… Боярин сделал шаг назад, На дочь он кинул злобный взгляд, Глаза их встретились — и вмиг Мучительный, ужасный крик Раздался, пролетел — и стих. И тот, кто крик сей услыхал, Подумал, верно, иль сказал, Что дважды из груди одной Не вылетает звук такой. И тяжко на цветной ковер, Как труп бездушный с давних пор, Упало что-то. И на зов Боярина толпа рабов, Во всем послушная орда, Шумя сбежалася тогда, И без усилий, без борьбы Схватили юношу рабы. Нем и недвижим он стоял, Покуда крепко обвивал Все члены, как змея, канат; В них проникал могильный хлад, И сердце громко билось в нем Тоской, отчаяньем, стыдом. Когда ж безумца увели И шум шагов умолк вдали, И с ним остался лишь Сокол, Боярин к двери подошел; В последний раз в нее взглянул, Не вздрогнул, даже не вздохнул И трижды ключ перевернул В ее заржавленном замке… Но… ключ дрожал в его руке! Потом он отворил окно: Все было на небе темно, А под окном меж диких скал Днепр беспокойный бушевал. И в волны ключ от двери той Он бросил сильною рукой, И тихо ключ тот роковой Был принят хладною рекой. Тогда, решив свою судьбу, Боярин верному рабу На волны молча указал, И тот поклоном отвечал… И через час уж в доме том Все спало снова крепким сном, И только не спал в нем один Его угрюмый властелин. [BRГлава II/BОстальное тебе уже известно, И грехи мои — целиком, и скорбь моя — наполовину, Но не говори мне более о покаянии… Байрон/I] Народ кипит в монастыре; У врат святых и на дворе Рабы боярские стоят. Их копья медные горят, Их шапки длинные кругом Опушены густым бобром; За кушаком блестят у них Ножны кинжалов дорогих. Меж них стремянный молодой, За гриву правою рукой Держа боярского коня, Стоит; по временам, звеня, Стремена бьются о бока; Истерт ногами седока В пыли малиновый чепрак; Весь в мыле серый аргамак, Мотает гривою густой, Бьет землю жилистой ногой, Грызет с досады удила, И пена легкая, бела, Чиста, как первый снег в полях, С железа падает на прах. Но вот обедня отошла, Гудят, ревут колокола; Вот слышно пенье — из дверей Мелькает длинный ряд свечей; Вослед игумену-отцу Монахи сходят по крыльцу И прямо в трапезу идут: Там грозный суд, последний суд Произнесет отец святой Над бедной грешной головой! Безмолвна трапеза была. К стене налево два стола И пышных кресел полукруг, Изделье иноческих рук, Блистали тканью парчевой; В большие окна свет дневной, Врываясь белой полосой, Дробяся в искры по стеклу, Играл на каменном полу. Резьбою мелкою стена Была искусно убрана, И на двери в кружках златых Блистали образа святых. Тяжелый, низкий потолок Расписывал как знал, как мог Усердный инок… жалкий труд! Отнявший множество минут У бога, дум святых и дел: Искусства горестный удел!.. На мягких креслах пред столом Сидел в бездействии немом Боярин Орша. Иногда Усы седые, борода, С игривым встретившись лучом, Вдруг отливали серебром, И часто кудри старика От дуновенья ветерка Приподымалися слегка. Движеньем пасмурных очей Нередко он искал дверей, И в нетерпении порой Он по столу стучал рукой. В конце противном залы той Один, в цепях, к нему спиной, Покрыт одеждою раба, Стоял Арсений у столба. Но в молодом лице его Вы не нашли б ни одного Из чувств, которых смутный рой Кружится, вьется над душой В час расставания с землей. Хотел ли он перед врагом Предстать с бесчувственным челом, С холодной важностью лица И мстить хоть этим до конца? Иль он невольно в этот миг Глубокой мыслию постиг, Что он в цепи существ давно Едва ль не лишнее звено?.. Задумчив, он смотрел в окно На голубые небеса; Его манила их краса; И кудри легких облаков, Небес серебряный покров, Неслись свободно, быстро там, Кидая тени по холмам; И он увидел; у окна, Заботой резвою полна, Летала ласточка — то вниз, То вверх под каменный карниз Кидалась с дивной быстротой И в щели пряталась сырой; То, взвившись на небо стрелой, Тонула в пламенных лучах… И он вздохнул о прежних днях, Когда он жил, страстям чужой, С природой жизнию одной. Блеснули тусклые глаза, Но это блеск был — не слеза; Он улыбнулся, но жесток В его улыбке был упрек! И вдруг раздался звук шагов, Невнятный говор голосов, Скрыл отворяемых дверей… Они! — взошли! — толпа людей В высоких, черных клобуках, С свечами длинными в руках. Согбенный тягостью вериг Пред ними шел слепой старик, Отец игумен. Сорок лет Уж он не знал, что божий свет; Но ум его был юн, богат, Как сорок лет тому назад. Он шел, склонясь на посох свой, И крест держал перед собой; И крест осыпан был кругом Алмазами и жемчугом. И трость игумена была Слоновой кости, так бела, Что лишь с седой его брадой Могла равняться белизной. Перекрестясь, он важно сел, И пленника подвесть велел, И одного из чернецов Позвал по имени — суров И холоден был вид лица Того святого чернеца. Потом игумен, наклонясь, Сказал боярину, смеясь, Два слова на ухо. В ответ На сей вопрос или совет Кивнул боярин головой… И вот слепец махнул рукой! И понял данный знак монах, Укор готовый на устах Словами книжными убрал И так преступнику вещал: «Безумный, бренный сын земли! Злой дух и страсти привели Тебя медовою тропой К границе жизни сей земной. Грешил ты много, но из всех Грехов страшней последний грех. Простить не может суд земной, Но в небе есть судья иной: Он милосерд — ему теперь При нас дела свои поверь!» [I]Арсений[/I] Ты слушать исповедь мою Сюда пришел! — благодарю. Не понимаю, что была У вас за мысль? — мои дела И без меня ты должен знать, А душу можно ль рассказать? И если б мог я эту грудь Перед тобою развернуть, Ты, верно, не прочел бы в ней, Что я бессовестный злодей! Пусть монастырский ваш закон Рукою бога утвержден, Но в этом сердце есть другой, Ему не менее святой: Он оправдал меня — один Он сердца полный властелин! Когда б сквозь бедный мой наряд Не проникал до сердца яд, Тогда я был бы виноват. Но всех равно влечет судьба: И под одеждою раба, Но полный жизнью молодой, Я человек, как и другой. И ты, и ты, слепой старик, Когда б ее небесный лик Тебе явился хоть во сне, Ты позавидовал бы мне; И в исступленье, может быть, Решился б также согрешить, И клятвы б грозные забыл, И перенесть бы счастлив был За слово, ласку или взор Мое мученье, мой позор!.. [I]Орша[/I] Не поминай теперь об ней; Напрасно!.. у груди моей, Хоть ныне поздно вижу я, Согрелась, выросла змея!.. Но ты заплатишь мне теперь За хлеб и соль мою, поверь. За сердце ж дочери моей Я заплачу тебе, злодей, Тебе, найденыш без креста, Презренный раб и сирота!.. [I]Арсений[/I] Ты прав… не знаю, где рожден! Кто мой отец, и жив ли он? Не знаю… люди говорят, Что я тобой ребенком взят, И был я отдан с ранних пор Под строгий иноков надзор, И вырос в тесных я стенах Душой дитя — судьбой монах! Никто не смел мне здесь сказать Священных слов: «отец» и «мать»! Конечно, ты хотел, старик, Чтоб я в обители отвык От этих сладостных имен? Напрасно: звук их был рожден Со мной. Я видел у других Отчизну, дом, друзей, родных, А у себя не находил Не только милых душ — могил! Но нынче сам я не хочу Предать их имя палачу И все, что славно было б в нем, Облить и кровью и стыдом: Умру, как жил, твоим рабом!.. Нет, не грози, отец святой; Чего бояться нам с тобой? Обоих нас могила ждет… Не все ль равно, что день, что год? Никто уж нам не господин; Ты в рай, я в ад — но путь один! С тех пор, как длится жизнь моя, Два раза был свободен я: Последний ныне. В первый раз, Когда я жил еще у вас, Среди молитв и пыльных книг, Пришло мне в мысли хоть на миг Взглянуть на пышные поля, Узнать, прекрасна ли земля, Узнать, для воли иль тюрьмы На этот свет родимся мы! И в час ночной, в ужасный час, Когда гроза пугала вас, Когда, столпясь при алтаре, Вы ниц лежали на земле, При блеске молний роковых Я убежал из стен святых; Боязнь с одеждой кинул прочь, Благословил и хлад и ночь, Забыл печали бытия И бурю братом назвал я. Восторгом бешеным объят, С ней унестись я был бы рад, Глазами тучи я следил, Рукою молнию ловил! О старец, что средь этих стен Могли бы дать вы мне взамен Той дружбы краткой, но живой Меж бурным сердцем и грозой?.. [I]Игумен[/I] На что нам знать твои мечты? Не для того пред нами ты! В другом ты ныне обвинен, И хочет истины закон. Открой же нам друзей своих, Убийц, разбойников ночных, Которых страшные дела Смывает кровь и кроет мгла, С которыми, забывши честь, Ты мнил несчастную увезть. [I]Арсений[/I] Мне их назвать? Отец святой, Вот что умрет во мне, со мной. О нет, их тайну — не мою — Я неизменно сохраню, Пока земля в урочный час Как двух друзей не примет нас. Пытай железом и огнем, Я не признаюся ни в чем; И если хоть минутный крик Изменит мне… тогда, старик, Я вырву слабый мой язык!.. [I]Монах[/I] Страшись упорствовать, глупец! К чему? уж близок твой конец, Скорее тайну нам предай. За гробом есть и ад и рай, И вечность в том или другом!.. [I]Арсений[/I] Послушай, я забылся сном Вчера в темнице. Слышу вдруг Я приближающийся звук, Знакомый, милый разговор, И будто вижу ясный взор… И, пробудясь во тьме, скорей Ищу тех звуков, тех очей… Увы! они в груди моей! Они на сердце, как печать, Чтоб я не смел их забывать, И жгут его, и вновь живят… Они мой рай, они мой ад! Для вспоминания об них Жизнь — ничего, а вечность — миг! [I]Игумен[/I] Богохулитель, удержись! Пади на землю, плачь, молись, Прими святую в грудь боязнь… Мечтанья злые — божья казнь! Молись ему… [I]Арсений[/I] Напрасный труд! Не говори, что божий суд Определяет мне конец: Всё люди, люди, мой отец! Пускай умру… но смерть моя Не продолжит их бытия, И дни грядущие мои Им не присвоить — и в крови, Неправой казнью пролитой, В крови безумца молодой Им разогреть не суждено Сердца, увядшие давно; И гроб без камня и креста, Как жизнь их ни была свята, Не будет слабым их ногам Ступенью новой к небесам; И тень несчастного, поверь, Не отопрет им рая дверь!.. Меня могила не страшит: Там, говорят, страданье спит В холодной, вечной тишине, Но с жизнью жаль расстаться мне! Я молод, молод — знал ли ты, Что́ значит молодость, мечты? Или не знал? Или забыл, Как ненавидел и любил? Как сердце билося живей При виде солнца и полей С высокой башни угловой, Где воздух свеж и где порой В глубокой трещине стены, Дитя неведомой страны, Прижавшись, голубь молодой Сидит, испуганный грозой?.. Пускай теперь прекрасный свет Тебе постыл… ты слеп, ты сед, И от желаний ты отвык… Что за нужда? ты жил, старик; Тебе есть в мире что забыть, Ты жил — я также мог бы жить!.. Но тут игумен с места встал, Речь нечестивую прервал, И негодуя все вокруг На гордый вид и гордый дух, Столь непреклонный пред судьбой, Шептались грозно меж собой, И слово «пытка» там и там Вмиг пробежало по устам; Но узник был невозмутим, Бесчувственно внимал он им. Так бурей брошен на песок, Худой, увязнувший челнок, Лишенный весел и гребцов, Недвижим ждет напор валов, …Светает. В поле тишина. Густой туман, как пелена С посеребренною каймой, Клубится над Днепром-рекой. И сквозь него высокий бор, Рассыпанный по скату гор, Безмолвно смотрится в реке, Едва чернея вдалеке. И из-за тех густых лесов Выходят стаи облаков, А из-за них, огнем горя, Выходит красная заря. Блестят кресты монастыря; По длинным башням и стенам И по расписанным вратам Прекрасный, чистый и живой, Как счастье жизни молодой, Играет луч ее златой. Унылый звон колоколов Созвал уж в храм святых отцов; Уж дым кадил между столбов, Вился струей, и хор звучал… Вдруг в церковь служка прибежал, Отцу игумену шепнул Он что-то скоро — тот вздрогнул И молвил: «Где же казначей? Поди спроси его скорей, Не затерял ли он ключей!» И казначей из алтаря Пришел, дрожа и говоря, Что все ключи еще при нем, Что не виновен он ни в чем! Засуетились чернецы, Забегали во все концы, И свод нередко повторял Слова: бежал! кто? как бежал? И в монастырскую тюрьму Пошли один по одному, Загадкой мучаясь простой, Жильцы обители святой!.. Пришли, глядят: распилена Решетка узкого окна, Во рву притоптанный песок Хранил следы различных ног; Забытый на песке лежал Стальной, зазубренный кинжал, И польский шелковый кушак Изорван, скручен кое-как, К ветвям березы под окном Привязан крепким был узлом. Пошли прилежно по следам: Они вели к Днепру — и там Могли заметить на мели Рубец отчалившей ладьи. Вблизи, на прутьях тростника Лоскут того же кушака Висел в воде одним концом, Колеблем ранним ветерком. «Бежал! Но кто ж ему помог? Конечно, люди, а не бог!.. И где же он нашел друзей? Знать, точно он большой злодей!» — Так, собираясь, меж собой Твердили иноки порой. [BRГлава III/BЭто он, это он! Я теперь узнаю его; Я узнаю его по бледному челу… Байрон[/I] Зима! из глубины снегов Встают, чернея, пни дерёв, Как призраки, склонясь челом Над замерзающим Днепром. Глядится тусклый день в стекло Прозрачных льдин — и занесло Овраги снегом. На заре Лишь заяц крадется к норе И, прыгая назад, вперед, Свой след запутанный кладет; Да иногда, во тьме ночной, Раздастся псов протяжный вой, Когда, голодный и худой, Обходит волк вокруг гумна. И если в поле тишина, То даже слышны издали Его тяжелые шаги, И скрып, и щелканье зубов; И каждый вечер меж кустов Сто ярких глаз, как свечи в ряд, Во мраке прыгают, блестят… Но вьюги зимней не страшась, Однажды в ранний утра час Боярин Орша дал приказ Собраться челяди своей, Точить ножи, седлать коней; И разнеслась везде молва, Что беспокойная Литва С толпою дерзких воевод На землю русскую идет. От войска русского гонцы Во все помчалися концы. Зовут бояр и их людей На славный пир — на пир мечей! Садится Орша на коня, Дал знак рукой гремя, звеня, Средь вопля женщин и детей Все повскакали на коней, И каждый с знаменьем креста За ним проехал в ворота; Лишь он, безмолвный, не крестясь, Как бусурман, татарский князь, К своим приближась воротам, Возвел глаза — не к небесам; Возвел он их на терем тот, Где прежде жил он без забот, Где нынче ветер лишь живет И где, качая изредка Дверь без ключа и без замка, Как мать качает колыбель, Поет гульливая метель!.. Умчался дале шумный бой, Оставя след багровый свой… Между поверженных коней, Обломков копий и мечей В то время всадник разъезжал; Чего-то, мнилось, он искал, То низко голову склоня, До гривы черного коня, То вдруг привстав на стременах… Кто ж он? не русский! и не лях — Хоть платье польское на нем Пестрело ярко серебром, Хоть сабля польская, звеня, Стучала по ребрам коня! Чела крутого смуглый цвет, Глаза, в которых мрак и свет В борьбе сменялися не раз, Почти могли б уверить вас, Что в нем кипела кровь татар… Он был не молод — и не стар. Но, рассмотрев его черты, Не чуждые той красоты Невыразимой, но живой, Которой блеск печальный свой Мысль неизменная дала, Где все что есть добра и зла В душе, прикованной к земле, Отражено как на стекле, — Вздохнувши, всякий бы сказал, Что жил он меньше, чем страдал. Среди долины был курган. Корнистый дуб, как великан, Его пятою попирал И горделиво расстилал Над ним по прихоти своей Шатер чернеющих ветвей. Тут бой ужасный закипел, Тут и затих. Громада тел, Обезображенных мечом, Пестрела на кургане том, И снег, окрашенный в крови, Кой-где протаял до земли; Кора на дубе вековом Была изрублена кругом, И кровь на ней видна была, Как будто бы она текла Из глубины сих новых ран… И всадник взъехал на курган, Потом с коня он соскочил И так в раздумье говорил: «Вот место — мертвый иль живой Он здесь… вот дуб — к нему спиной Прижавшись, бешеный старик Рубился — видел я хоть миг, Как, окружен со всех сторон, С пятью рабами бился он, И дорого тебе, Литва, Досталась эта голова!.. Здесь сквозь толпу, издалека Я видел, как его рука Три раза с саблей поднялась И опустилась — каждый раз, Когда она являлась вновь, По ней ручьем бежала кровь… Четвертый взмах я долго ждал! Но с поля он не побежал, Не мог бежать, хотя б желал!..» И вдруг он внемлет слабый стон, Подходит, смотрит: «Это он!» Главу, омытую в крови, Боярин приподнял с земли И слабым голосом сказал: «И я узнал тебя! узнал! Ни время, ни чужой наряд Не изменят зловещий взгляд И это бледное чело, Где преступление и зло Печать оставили свою. Арсений! Так, я узнаю, Хотя могилы на краю, Улыбку прежнюю твою И в ней шипящую змею! Я узнаю и голос твой Меж звуков стороны чужой, Которыми ты, может быть, Его желаешь изменить. Твой умысел постиг я весь, Я знаю, для чего ты здесь. Но верный родине моей, Не отверну теперь очей, Хоть ты б желал, изменник-лях, Прочесть в них близкой смерти страх, И сожаленье, и печаль… Но знай, что жизни мне не жаль, А жаль лишь то, что час мой бил, Покуда я не отомстил; Что не могу поднять меча, Что на руках моих, с плеча Омытых кровью до локтей Злодеев родины моей, Ни капли крови нет твоей!..» «Старик! о прежнем позабудь… Взгляни сюда, на эту грудь, Она не в ранах, как твоя, Но в ней живет тоска-змея! Ты отомщен вполне, давно, А кем и как — не все ль равно? Но лучше мне скажи, молю, Где отыщу я дочь твою? От рук врагов земли твоей, Их поцелуев и мечей, Хоть сам теперь меж ними я, Ее спасти я поклялся!» «Скачи скорей в мой старый дом. Там дочь моя; ни ночь, ни днем Не ест, не спит, все ждет да ждет, Покуда милый не придет! Спеши… уж близок мой конец, Теперь обиженный отец Для вас лишь страшен как мертвец!» Он дальше говорить хотел, Но вдруг язык оцепенел; Он сделать знак хотел рукой, Но пальцы сжались меж собой. Тень смерти мрачной полосой Промчалась на его челе; Он обернул лицо к земле, Вдруг протянулся, захрипел, И — дух от тела отлетел! К нему Арсений подошел, И руки сжатые развел, И поднял голову с земли: Две яркие слезы текли Из побелевших мутных глаз, Собой лишь светлы, как алмаз. Спокойны были все черты, Исполнены той красоты, Лишенной чувства и ума, Таинственной, как смерть сама. И долго юноша над ним Стоял, раскаяньем томим, Невольно мысля о былом, Прощая — не прощен ни в чем! И на груди его потом Он тихо распахнул кафтан: Старинных и последних ран На ней кровавые следы Вились, чернели, как бразды. Он руку к сердцу приложил, И трепет замиравших жил Ему неясно возвестил, Что в буйном сердце мертвеца Кипели страсти до конца, Что блеск печальный этих глаз Гораздо прежде их погас!.. Уж время шло к закату дня, И сел Арсений на коня, Стальные шпоры он в бока Ему вонзил — и в два прыжка От места битвы роковой Он был далеко. Пеленой Широкою за ним луга Тянулись: яркие снега При свете косвенных лучей Сверкали тысячью огней. Пред ним стеной знакомый лес Чернеет на краю небес; Под сень дерев въезжает он: Все тихо, всюду мертвый сон, Лишь иногда с седого пня, Послыша близкий храп коня, Тяжелый ворон, царь степной, Слетит и сядет на другой, Свой кровожадный чистя клев О сучья жесткие дерев; Лишь отдаленный вой волков, Бегущих жадною толпой На место битвы роковой, Терялся в тишине степей… Сыпучий иней вкруг ветвей Берез и сосен, над путем Прозрачным свившихся шатром, Висел косматой бахромой; И часто, шапкой иль рукой Когда за них он задевал, Прах серебристый осыпал Его лицо… и быстро он Скакал, в раздумье погружен. Измучил непривычный бег Его коня — в глубокий снег Он вязнет часто… труден путь! Как печь, его дымится грудь, От нетерпенья седока В крови и пене все бока. Но близко, близко… вот и дом На берегу Днепра крутом Пред ним встает из-за горы, Заборы, избы и дворы Приветливо между собой Теснятся пестрою толпой, Лишь дом боярский между них, Как призрак, сумрачен и тих!.. Он въехал на широкий двор. Все пусто… будто глад иль мор Недавно пировали в нем. Он слез с коня, идет пешком… Толпа играющих детей, Испуганных огнем очей, Одеждой чуждой пришлеца И бледностью его лица, Его встречает у крыльца И с криком убегает прочь… Он входит в дом — в покоях ночь, Закрыты ставни, пол скрыпит, Пустая утварь дребезжит На старых полках; лишь порой Широкой, белой полосой Рисуясь на печи большой, Проходит в трещину ставней Холодный свет дневных лучей! И лестницу Арсений зрит Сквозь сумрак; он бежит, летит Наверх, по шатким ступеням. Вот свет блеснул его очам, Пред ним замерзшее окно: Оно давно растворено, Сугробом собрался большим Снег, не растаявший под ним. Увы! знакомые места! Налево дверь — но заперта. Как кровью, ржавчиной покрыт, Большой замок на ней висит, И, вынув нож из кушака, Он всунул в скважину замка, И, затрещав, распался тот… И тихо дверь толкнув вперед, Он входит робкою стопой В светлицу девы молодой. Он руки с трепетом простер, Он ищет взором милый взор, И слабый шепчет он привет: На взгляд, на речь ответа нет! Однако смято ложе сна, Как будто бы на нем она Тому назад лишь день, лишь час Главу покоила не раз, Младенческий вкушая сон. Но, приближаясь, видит он На тонких белых кружевах Чернеющий слоями прах, И ткани паутин седых Вкруг занавесок парчевых. Тогда в окно светлицы той Упал заката луч златой, Играя, на ковер цветной; Арсений голову склонил… Но вдруг затрясся, отскочил И вскрикнул, будто на змею Поставил он пяту свою… Увы! теперь он был бы рад, Когда б быстрей, чем мысль иль взгляд, В него проник смертельный яд!.. Громаду белую костей И желтый череп без очей С улыбкой вечной и немой — Вот что узрел он пред собой. Густая, длинная коса, Плеч беломраморных краса, Рассыпавшись, к сухим костям Кой-где прилипнула… и там, Где сердце чистое такой Любовью билось огневой, Давно без пищи уж бродил Кровавый червь — жилец могил! «Так вот все то, что я любил! Холодный и бездушный прах, Горевший на моих устах, Теперь без чувства, без любви Сожмут объятия земли. Душа прекрасная ее, Приняв другое бытие, Теперь парит в стране святой, И как укор передо мной Ее минутной жизни след! Она погибла в цвете лет Средь тайных мук иль без тревог, Когда и как, то знает бог. Он был отец — но был мой враг: Тому свидетель этот прах, Лишенный сени гробовой, На свете признанный лишь мной! Да, я преступник, я злодей — Но казнь равна ль вине моей? Ни на земле, ни в свете том Нам не сойтись одним путем… Разлуки первый грозный час Стал веком, вечностью для нас, О, если б рай передо мной Открыт был властью неземной, Клянусь, я прежде, чем вступил, У врат священных бы спросил, Найду ли там среди святых Погибший рай надежд моих. Творец! отдай ты мне назад Ее улыбку, нежный взгляд, Отдай мне свежие уста И голос сладкий, как мечта, Один лишь слабый звук отдай… Что без нее земля и рай? Одни лишь звучные слова, Блестящий храм — без божества!.. Теперь осталось мне одно: Иду! — куда? не все ль равно, Та иль другая сторона? Здесь прах ее, но не она! Иду отсюда навсегда Без дум, без цели и труда, Один с тоской во тьме ночной, И вьюга след завеет мой!..»
Освобождение Европы и слава Александра I
Николай Михайлович Карамзин
I Quae homines arant, navigant, aedificant, virtuti omnia parent.* Саллустий/I] Конец победам! Богу слава! Низверглась адская держава: Сражен, сражен Наполеон! Народы и цари! ликуйте: Воскрес порядок и Закон. Свободу мира торжествуйте! Есть правды бог: тирана нет! Преходит тьма, но вечен свет. Сокрылось нощи привиденье. Се утро, жизни пробужденье! Се глас Природы и творца: «Уставов я не пременяю: Не будут камнями сердца, Безумства в ум не обращаю. Злодей торжествовал, где он? Исчез, как безобразный сон!» О радость! В духе умиленный И делом бога восхищенный, Паду, лью слезы и молюсь!.. Отец!.. пусть бури мир волнуют! Над ними ты: не устрашусь! И бури благость знаменуют, Добро, любовь и стройный чин. О! Ты велик, велик един! Умолкло горести роптанье. Минувших зол воспоминанье Уже есть благо для сердец. — Из рук отчаянной Свободы Прияв властительский венец С обетом умирить народы И воцарить с собой Закон, Сын хитрой лжи, Наполеон, Призрак величия, героя, Под лаврами дух низкий кроя, Воссел на трон — людей карать И землю претворять в могилу, Слезами, кровью утучнять, В закон одну поставить силу, Не славой, клятвою побед Наполнить устрашенный свет. И бысть! Упали царства, троны. Его ужасны легионы Как огнь и бурный дух текли Под громом смерти, разрушенья, Сквозь дым пылающей земли; А он с улыбкой наслажденья, Сидя на груде мертвых тел, Страдание и гибель зрел. Ничто Аттилы, Чингисханы, Ничто Батыи, Тамерланы Пред ним в свирепости своей. Они в степях образовались, Среди рыкающих зверей, И в веки варварства являлись, — Сей лютый тигр, не человек, Явился в просвещенный век. Уже гордились мы Наукой, Ума плодом, добра порукой И славились искусством жить; Уже мы знали, что владетель Отцом людей обязан быть, Любить не власть, но добродетель; И что победами славна Лишь справедливая война. Сей изверг, миру в казнь рожденный, Мечтою славы ослепленный, Чтоб быть бессмертным, убивал! Хотел всемирныя державы, Лишь небо богу уступал;* Топтал святейшие уставы; Не скиптром правил, а мечом, И был — державным палачом! В чертогах, в хижинах стенали; В венцах главы рабов сияли: Престолы сделались стыдом. Темнели разум, просвещенье: Долг, совесть, честь казались сном. Слабела вера в провиденье: «Где мститель? где любовь отца?» Грубели чувства и сердца. Среди гробов, опустошенья, Безмолвия, оцепененья — С кровавым, дерзостным челом Насилие торжествовало И, веселяся общим злом, Себя хвалами величало, Вещая: «Властвует судьба! Она мне служит как раба!» Еще в Европе отдаленной Один народ благословенный Главы под иго не склонял, Хранил в душе простые нравы, В войнах издревле побеждал, Давал иным странам уставы, Но сам жил только по своим, Царя любил, царем любим; Не славился богатством знаний, Ни хитростию мудрований, Умел наказывать врагов, Являясь в дружестве правдивым; Стоял за Русь, за прах отцов, И был без гордости счастливым; Свободы ложной не искал, Но всё имел, чего желал. Уже тиран свирепым оком, Влекомый к казни тайным роком, Измерил путь в сию страну И поднял для нее оковы: Изрек погибель и войну. Уже рабы его готовы Последнюю из жертв заклать — И началась святая рать. Для нас святая!.. Боже мститель! Се ты, злодейства истребитель! Се ты на бурных облаках, В ударах молнии палящей! Ты в сердце россов и в устах, В руке за веру, правду мстящей! Кто бога воинств победит? У нас и меч его и щит! Тирану служат миллионы; Героев росских легионы Идут алмазною стеной; А старцы, жены простирают Десницу к вышнему с мольбой, Слезами благость умиляют. Везде курится фимиам: Россия есть обширный храм. Лежат храбрейшие рядами; Поля усеяны костями; Всё пламенем истреблено. Не грады, только честь спасаем!.. О славное Бородино! Тебя потомству оставляем На память, что России сын Стоит против двоих один!* А ты, державная столица, Градов славянских мать царица, Создание семи веков, Где пышность, нега обитали, Цвели богатства, плод трудов; Где храмы лепотой сияли И где покоился в гробах Царей, святых нетленный прах! Москва! прощаемся с тобою, И нашей собственной рукою Тебя мы в пепел обратим!* Пылай: се пламя очищенья! Мы землю с небом примирим. Ты жертва общего спасенья! В твоих развалинах найдет Враг мира гроб своих побед. Свершилось!.. Дымом омраченный, Пустыней, пеплом окруженный, Узрел он гибель пред собой. Бежит!.. но бог с седым Героем* Шлет казнь из тучи громовой: Здесь воины блестящим строем, Там ужасы зимы и глад Его встречают и мертвят. Как в безднах темной адской сени Толпятся осужденных тени Под свистом лютых эвменид, Так сонмы сих непобедимых, Едва имея жизни вид, В страданиях неизъяснимых Скитаются среди лесов; Им пища — лед, им снег — покров. В огонь ввергаются от хлада; Себя терзают в муках глада: Полмертвый мертвого грызет. Стадами птицы плотоядны Летят за ними с криком вслед; За ними звери кровожадны, Разинув челюсти, бегут И члены падающих рвут. О жертвы хищного злодейства! Вы были радостью семейства; Имели ближних и друзей, — Почто вы гибели искали В дали полуночных степей? Мы вашей крови не жадали; Но кто оковы нам несет, Умрем — или он сам падет! Где ваши легионы страха? Лежат безмолвно в недрах праха; Осталась память их одна, И ветры пепел развевают. Се ваши громы, знамена: Младенцы ими здесь играют. — Свободны мы, но в рабстве мир: Еще тиранов цел кумир. Еще Европа в изумленье; Но скоро общее волненье Вселяет мужество в сердца. Гласят: «И мы хотим свободы И нашим бедствиям конца!» Подвиглись троны и народы; Друг с друга в гневе цепи рвут И с яростью на брань текут. О диво! Зрелище святое! — Кто в шумном, благолепном строе, Венчанный лаврами побед, С лицом умильным и смиренным Народы к торжеству ведет И перстом, к небу обращенным, Им кажет бога вышних сил, С кем он уже врагов сразил? — России царь благочестивый, Герой в душе миролюбивый! Он долго брани не хотел; Спасал от бурь свою державу: Отец чад подданных жалел И ненавидел крови славу; Когда ж меч правды обнажил, Рек: с нами бог! и победил. Вотще злодей окровавленный, Как вепрь до сердца уязвленный, Остаток собирает жертв Коварства, лютого обмана: У них мечи, но дух их мертв: Идут сражаться за тирана! И с кем? с любовью к олтарям, К свободе, к истинным царям! Ничто все хитрости искусства Против восторга, правды чувства. Толпы героев и вождей Война народная рождает, И первый из земных царей Собою им пример являет. (Россия! не страшись: над ним Господь благий с щитом своим!) Днем в поле, нощию не дремлет: Советам прозорливых внемлет, Все думы Александр решит; Предвидит замыслы лукавых; Союз от зависти хранит; Стыдя виновных, хвалит правых И слабым мужество дает. Он силен: в нем коварства нет! Стократно в битвах одоленный, Иссохших лавров обнаженный, Ознаменованный стыдом, Тиран перун угасший мещет — И се последний грянул гром, И новый Вавилон трепещет! Колосс Наполеон падет К ногам царей: свободен свет! Земли подвиглось основанье! Гремит народов восклицанье: Он пал! Он пал! Кипят сердца; К надеждам счастья оживают. Как дети одного отца, Все, все друг друга обнимают… Он пал! в восторге целый свет! Народы братья! злобы нет! В сем общем, радостном волненье, Царей, героев прославленье, Чье имя первое в устах? Кому гремят вселенной лики: Без лести, в искренних хвалах Дают название Великий? Отечество мое! ликуй И с Александром торжествуй! Отверзлися врата эфира, И духи выспреннего мира Парили над главой твоей, Помазанник, сосуд избранный Ко избавлению людей, Монарх, Россиею венчанный, Но данный богом всем странам, Языкам, будущим векам; Когда врагам, уже смиренным, Твоею славой удивленным, Вещал ты в благости: мир вам! Когда с любовью восхищенной, Дотоле чуждой их сердцам, Они в сей час благословенный, Внимая ангельскую речь, Лобзали твой победный меч; Когда, их чувством умиленный, Оливой, пальмой осененный, Среди народа и вождей, На месте, обагренном кровью Невиннейшего из царей, Ты с чистой верою, любовью, Молясь, колена преклонил И бога гнева укротил* Когда, злодеями гонимый, Но втайне добрыми любимый, Святого Лудовика сын, Несчастием сопровожденный От цвета жизни до седин, На трон тобою возведенный, Тебя с слезами обнимал И сыном неба называл! Вещайте, летописи Славы! Каких веков, какой державы Монарх столь блага совершил? Ищу… Закройтесь: нет примера! К величию подвигнут был Он вами, Добродетель, Вера! На бога твердо уповал И выше всех героев стал. России слава, царств спасенье, Наук, торговли оживленье, Союз властей — покой, досуг, Уму и сердцу вожделенный, — О! сколько, сколько счастья вдруг! Как мир, грозою потрясенный, В разрыве смертоносных туч С любовью видит солнца луч, Так все мы тишину встречаем, Приветствуем душой, ласкаем Изгнанницу столь многих лет! Забудем зло, но рассуждая. Нас опыт к Мудрости ведет: Из глубины веков блистая, Как ясная умов заря, Сия другиня олтаря К нам ныне руку простирает — Страстям велит молчать — вещает: «Цари, народы! благо вам, Десницей вышнего спасенным! Но клятва будущим войнам, Безумцам, славой обольщенным! Велик отец и друг людей, Не гений зла, не муж кровей. Кто следом Галлии тирана, Путем насилия, обмана, Для ада радостных побед, Еще к бессмертью устремится? Стократ он прежде смерть найдет, Чем с ним победами сравнится, — И сей Наполеон в пыли; Живет теперь в позор земли, Несчастный пьет стыда отраву! Цари! всемирную державу Оставьте богу одному! Залог, вам небом порученный, Вы должны возвратить ему Не кровью слабых обагренный Для умноженья областей, Но с мирным счастием людей. Не для войны живет властитель: Он мира, целости хранитель. Пусть каждый собственность блюдет И чуждого да не коснется! Тогда спокоен будет свет. У диких кровь рекою льется: Там воин — первый человек; Но век ума гражданский век. Судить, давать, блюсти Законы, С мечом в руке — для обороны От чуждых и своих врагов — Есть дело вышней царской власти. Не будет праздных вам часов, Пока, увы! пылают страсти. Любите знаний тихий свет: От них — Наполеона нет!* Народы! власти покоряйтесь; Свободой ложной не прельщайтесь: Она призрак, страстей обман. Вы зрели галлов заблужденье: И своевольство и тиран Отметили им за возмущенье Против законного царя, Уставов древних, олтаря. Питайте в сердце добродетель, Тогда не будет ваш владетель Святых законов попирать. Ко злому только зло влечется: Благим и царь есть благодать. Господь небес о всех печется, И червь его рукой храним. Над вами царь, а бог над ним. В правленьях новое опасно, А безначалие ужасно. Как трудно общество создать! Оно устроилось веками, Гораздо легче разрушать Безумцу с дерзкими руками. Не вымышляйте новых бед: В сем мире совершенства нет! Цари да будут справедливы, Народы верностью счастливы! Не искушайте никогда Всевышнего в долготерпенье: Спасает бог — но не всегда». Рекла — и мир в благоговенье; Умолкла — но ее совет Есть глас ума в деяньях лет. Исчезните, примеры злые! Теките счастья дни златые Для всех народов и царей! А ты, наш царь благословенный, Спеши, спеши к стране своей, Победой, славой утружденный! Везде ты искренно хвалим, А здесь и славим и любим. Тебя как солнце ждем душею! Ах! благодарностью своею Достойны мы твоими быть! Гряди с геройскими полками, Которых память будет жить Вовек с чудесными делами! Российских древних царств глава, Седая в доблести Москва С себя прах смерти отрясает; Развалины свои венчает Цветами юныя весны. Не бойся мрачных лиц, стенаний: Печали все погребены. Услышишь громы восклицаний: «Для счастья нашего живи!» Узришь один восторг любви. [I *[1]Все, что создают люди, когда пашут, плавают, строят, служит добродетели. [2] На одной медали Наполеонова времени изображено всевидящее око с надписью: «Тебе небо, мне земля». [3] Уверяют, что французов было 180000, а наших 90000, кроме московского ополчения, не бывшего в деле. [4] Очевидцы рассказывают, что Каретный и Москотильный ряды зажжены рукою самих лавошников, также и многие домы хозяйскою. [5] Князем Кутузовым Смоленским. [6] Читатели помнят о сем умилительном священнодействии на месте, где варвары убили Лудовика XVI. [7] Если бы Наполеон злодействовал не в просвещенные, а в варварские времена, то он мог бы умереть в величии.[/I]
Сузге
Петр Ершов
I]Сибирское предание[/I1/B] Царь Кучум один владеет Всей Сибирскою землею; Обь, Иртыш, Тобол с Вагаем Одному ему подвластны; Он берет со многих дани; Сам не платит никому. Царь Кучум, сидя в Искере, С утра раннего до ночи Пишет царские приказы, Рассылает повеленья От Урала до Алтая, — По сибирской всей земле. Много силы у Кучума, Много всякого богатства: Драгоценные каменья, Из монистов ожерелья, Черный соболь и лисица, Золото и серебро. Царь Кучум живет в палатах, Ест с серебряного блюда, Из ковша пьет золотого, Спит под шелковым навесом, На пуховых на постелях, Ходит мягко по коврам. У того царя Кучума Две подруги молодые, Две пригожие царицы, Полногруды, белолицы: У одной глаза, как небо, У другой глаза, как ночь. Царь Кучум обеих любит, Царь Кучум обеих нежит, С алой розы умывает, В шелк, в монисты наряжает, И дородство, и пригожство Пуще глаза бережет. [BR2/B] Раз ополдень царь Сибири От трудов своих от царских Отдыхал на мягком ложе. Вдруг к нему, к царю, подходит, Легкой ножкой чуть ступая, Черноглазая Сузге. «Мой супруг и повелитель, Царь Кучум! Твоя рабыня Хочет нынче женской просьбой Утрудить твое вниманье», — Так к нему, царю, вещает Черноглазая Сузге. Царь Сибири, усмехаясь, Взял пригожую царицу, Посадил к себе на ложе, И, обняв рукою правой, — «Расскажи, моя царица», — Молвил ласково ей он. «Мой супруг и повелитель! — Говорит Сузге Кучуму. — Велико твое владенье, Хороши твои усадьбы; Но одно твое селенье Лучше кажется мне всех. Там есть холм один высокий, С двух сторон — стеною горы, С двух сторон — ковром равнина; У холма же, словно лента, Ручеек бежит в равнину, И вдали шумит Иртыш. Прикажи мне, мой властитель, Там построить терем царский И позволь твоей рабыне В этом тереме веселом Встретить вешнюю зарницу, Красно лето проводить». «Будет!» — молвит царь Сибири. «Да еще одно прошенье: Прикажи срубить мне судно, Снарядить его прибором, Тонким парусом с подзором, Чтоб вечернею порою Мне гулять по Иртышу». «Будет!» — молвит царь Сибири. «Да еще одно прошенье: Приезжай два раз в неделю Навестить твою рабыню, Слово ласково промолвить, Ложе ночью разделить». «Будет! — молвит царь Сибири. — В три недели приготовят На холму веселый терем, На реке — с прибором судно, И два раз в неделю буду Я в твой терем приезжать». [BR3/B] Время срочное минуло: На холме Сузге высоком Красовался царский терем — С переходами резными, Со ставнями расписными, С узорочною оградой И с перильчатым крыльцом. Пихты, лиственницы, ели Осеняют царский терем; Над ручьем белеет полог; От крыльца к ручью, по скату, Вьется легкая дорожка И теряется в цветах. По равнине, по широкой, От реки до гор далеких, Ходят воины Кучума, Стерегут тот терем царский, Гладят бороду седую, Саблей звонкою стучат. По реке гуляет судно, Двадцать весел плещут воду, Белый парус наготове Развернуться полной грудью, Заплескать в волнах кипучих, Судно легкое нести. За весной приходит лето, Убирает всю природу В разноцветную одежду: Тал, березу рядит в зелень, Куст шиповника румянит, Вяжет лентами цветы, Вся земля пирует лето; Вся Сибирь пирует лето: Но на всей земле Сибирской Нет прекраснее Сузгуна, Где живет луна-царица, Черноглазая Сузге. [BR4/B] Зной полудня утихает; С гор, увенчанных лесами, Ветерок летит прохладный. Вот из терема выходят По решетчатым воротам Шесть татарок молодых, И встают они попарно В обе стороны по скату, Ждут царицу молодую, Чтоб вести ее под полог — В сокровенную купальню Тихоструйного ручья. Вот является царица, Легкой серною мелькает По излучистой дорожке; И спешат за ней рабыни Снять ревнивые покровы С их царицы молодой. Белый полог застегнулся… Слышны речи, слышен хохот, Звонкий плеск прозрачной влаги, — И на пологе широком, В легких очерках видений Тени зыблются порой. Вечер. Кончилось купанье. Снова полог расстегнулся, И царица молодая (Щеки розами горят) Вновь мелькнула по дорожке Легкой серною на холм И под пихтою душистой Опустилася, слабея, На узорчатые ткани. И несет одна девица Прохладительный напиток Ей в сосуде золотом. Вкруг Сузге ее рабыни Черну косу выжимают, Чешут гребнем, разделяют, В плетеницы завивают И жемчужную повязку В косу пышную плетут. Пьет царица молодая Прохладительный напиток. Словно пламя — пышут щеки; Словно звезды — блещут очи; Словно волны — дышат груди; Так бела и так свежа! На коврах лежа узорных, Приклонив к руке головку, В упоительном раскиде — То ли розою востока, То ли гурией пророка Тут казалася Сузге. А над нею полной чашей Беспредельного сиянья Небо лета развернулось; А пред нею — горы, долы, Бесконечная равнина, Вечноплещущий Иртыш!.. В легкий сон Сузге склонилась, И любимая рабыня, На колени став пред нею, Обвевала опахалом И пылающие щеки, И трепещущую грудь. [BR5/B] Спит царица молодая Под вечернею прохладой, А у ног ее рабыни За узорным рукодельем Чуть-чуть слышными речами Говорят промеж собой. Чудны женские рассказы! Будто полночью глубокой На мысу одном высоком По три раза проходили Цвета белого собака И как уголь черный волк; С воем грызлись меж собою, И в последний раз собака Растерзала злого волка. Будто с той же ночи всюду Меж сибирскими лесами Чудным образом и видом Вдруг береза зацвела; Будто в полдень на востоке Облака являют город С полумесяцем на башне, И подует ветр с Урала, И снесет тот полумесяц, И навеет чудный знак; Будто в полночь вдруг заблещет Над могилами Искера Яркий свет звездой кровавой, И послышится стук сабель, И неведомый им говор, И какой-то страшный треск, Что-то будет с ханским царством! А недаром же татары Собираются к мечетям: Сердце чует про невзгоду, Тишина — предвестник бури: Где ж зачнется та гроза? [BR6/B] Всходит утро над Сузгуном. Вдруг к Сузге в высокий терем Старшина седой приходит; Торопливо просит видеть Чрез рабынь свою царицу, Молвить важные ей вести, Слово нужное сказать. И царица призывает Старшину в свою светлицу, И волнистою фатою, Словно облаком летучим, Осторожно закрывает Полнолунное лицо. Вскоре входит старый воин. Скинув шапку меховую, Он честит Сузге поклоном. «Вести важные, царица! Здесь гонец царя Кучума, Сохрани его Алла! К нам от западной границы, От крутых верхов Урала, Без призыву, без прошенья, Вдруг пожаловали гости И пируют нашей кровью По сибирской всей земле. Царь Кучум гонцов отправил, Чтоб со всех сторон Сибири Для защиты, для отпора Собирались стар и молод; Чтобы все свои селенья Укрепляли в тот же час. И к тебе гонец, царица! Царь Кучум велит, не медля, Строить стены и бойницы, Делать валы и ограды, Снаряжать себя довольством, Рать осадную сбирать». — «А далеко ль эти гости?» — Старшину Сузге спросила. «А когда б стрела летела Час один с одною силой, Так к концу она упала б В их неверные шатры». И дает Сузге-царица Старшине тому седому Тихо умные приказы. И послушный старый воин Ей клянется головою Все исполнить, как велит. [BR7/B] Спеет дружная работа: С утра раннего до ночи Сто работников послушных Носят камни, возят бревна, Роют рвы и сыплют валы — Укрепляют царский холм. Вот проходят две недели, И Сузге веселый терем Смотрит грозною твердыней: Обнесен вокруг стенами, Обведен высоким валом, Окружен глубоким рвом… Две бойницы подле ската, И одна из них — на запад, Где Иртыш шумит волнами. А другая — на восток, Там, где стелется равнина Бесконечной полосою. И с бойниц тех непрестанно Смотрят в даль сторожевые И при каждом появленье Незнакомых лиц в равнине Вызывают громким криком На бойницы весь отряд. И гонец, два раза в сутки, Скачет шибко за вестями От Сузгуна до Искера — Но обратно с каждым разом Всё нерадостные вести Он привозит от царя. [BR8/B] Раз, вечернею порою, В те часы, когда молитву Правоверные свершали, А Сузге в своей светлице Думу думала — нежданно Быстро входит воин к ней. Грозен вид его сердитый; Лоб наморщен, губы гневом Сведены; глаза сверкают. Ни поклона, ни привета Он не делает царице И не смотрит на нее. «Брат!» — царица восклицает, И встает поспешно с места, И сжимает брату руки. «Или новое несчастье Нас постигло? Что ж? Не медли! Все ли кончено? Скажи!» Молчалив и гневен воин. «Что с Кучумом? Что с народом? — Вновь царица начинает. Или бог совсем оставил Правоверных? Иль пришельцы Посягнули на царя?» Вздох страданья, вздох тяжелый — Был ответ Махмета-Кула. Вдруг сорвал свою он саблю, Бросил об пол в сильном гневе И, закрыв лицо руками, — «Все погибло! — простонал. — Пришлецы теперь пируют В нашем городе Искере; Наше войско — куча трупов; Сам Кучум бежал поспешно, Бросив все свои богатства… Гибель царства решена!..» Долго длилося молчанье Между братом и сестрою. Вдруг из ясных глаз царицы Слезы градом покатились: «Мой супруг! мой повелитель!» — Громко вскрикнула она. [BR9/B] Ходит скорыми шагами Брат царицы по палатам, Гнев, печаль его терзают; А царица молодая Неподвижно, молчаливо На ковре своем сидит. Вдруг Махмет остановился Пред сестрой и грустно молвил: «Мне с тобой сегодня ж должно Разлучиться — пусть погибну, Если рок велит мне гибнуть! Да, сестра! Сегодня ж ночью Я прощусь с тобой. Не бойся! Без меня тебя не тронут. Я о жизни не жалею: Смерть моя спасет тебя. Подожди! Но если след мой У тебя наш враг откроет, Все пропало! Я знаком им, Я встречался с ними в битвах: Сам Кучум не так им страшен, Как твой юный брат Махмет». «Все ль? Теперь меня послушай. — Речь царица начинает: — Если бог велел погибнуть Всей Сибири, пусть погибнет; Но пускай и враг наш, русский, Гибель с нами разделит. Иль не стало больше средства? Иль на всей земле сибирской Нет уж боле человека? Царь бежал: будь ты царь нынче, Вороти свое владенье, Завоюй себе Сибирь! Слушай — хитрость лучше силы: Распусти меж русских вести, Что сидишь ты здесь, в Сузгуне; И когда наш враг обложит Это место, ты немедля Собирай свои дружины. Будь спокоен! Я сумею Продержать их под стенами Столько времени, сколь нужно, Чтоб тебе собраться с силой. Тут нагрянь на них отважно — И Алла — помощник твой!» Речь окончила царица. На лице Махмета-Кула Луч блеснул отрадной мысли. Нежно обнял он царицу. «Да исполнится!», — сказал он И поспешно вышел вон. [BR10/B] Царь Кучум в степях горюет О своем богатом царстве; А в больших его палатах Казаки сидят за чарой, Поминают Русь святую И московского царя. Впереди сидит начальник И большой их воевода, Первый в бое и в советах, Тот Ермак ли Тимофеич. Редко к чаре он коснется И среди веселья крепко Думу думает свою. Справа грозный воевода, Атаман Кольцо отважный, Буйну голову повесив; Слева, весел и разгулен, С полной чарою глубокой, Атаман Гроза сидит. На другом конце пируют Три другие атамана: Мещеряк, Михайлов с Паном. За палатами ж Кучума На дворе большом гуляют Удалые казаки. Светлый день идет на вечер, А казацкий пир к исходу… Вдруг большой их воевода, Тот Ермак ли Тимофеич, Выпив чашу едным духом, Быстро встал из-за стола. «Нет, товарищи! — сказал он, — Рано нам еще на отдых; Наше дело зачатое Довершить сперва надлежит: Мы Искер один лишь взяли — Остается взять Сибирь. К нам дошли худые вести: Говорят, что царский шурин Не бежал с царем Кучумом, Что сидит теперь в Сузгуне, Что тайком сбирает войско, Чтоб Искер у нас отнять. Завтра с богом за работу! Ты, Гроза, пойдешь к Сузгуну Со своею всей дружиной, И уж волей, иль неволей, А возьми Махмета-Кула; Только помни благость бога, Не губи напрасно всех. Ты, Кольцо, сиди в Искере, Береги его для Руси; Сам же я пойду с другими На царя того Сейдяка. Надо кончить поскорее: Ведь зима не за горою». Речь Ермак свою окончил, Встали тихо атаманы. «Гой, Ермак наш Тимофеич! — Громко все они вскричали. — Ты приказывать нам можешь, Мы — послушники твои!» [BR11/B] На другой день все казаки До зари еще вставали, Сабли, ружья вычищали, Собиралися на площадь, И в порядке — чином к чину — Становилися в ряды. Вот выходит воевода, Тот Ермак ли Тимофеич С атаманами своими; Низко кланяется войску, И подходит он под знамя, И дает молитве знак. И послушно вся дружина, За вождем склонив колена, В тишине благоговейной Молит господа и бога О победе над врагами, Не долга — сильна молитва! Вскоре встали все казаки, Сабли наголо и дружно Громким голосом вскричали: «С нами божеская сила И угодник Николай!» Вот Ермак ряды обходит, Поименно называет Всех десятников и старших, Славу Дона поминает, И богатую добычу, И прощение царя. «Гой, товарищи и братцы, Вы, казаки удалые! Лучше честно нам погибнуть, Чем позорною кончиной На постыдной сгибнуть плахе И проклятье заслужить». Шумно тронулись казаки… То не лебеди, не снеги — То их парусы белеют; То не песни соловьины — То их русские напевы. Гой, вы, братцы! добрый путь! [BR12/B] Не в полудне, не в полночи Крик орла в выси раздался, А вечернею порою Крикнул воин на бойнице, Той бойнице ли Сузгунской, Где синеется Иртыш. То не пчелы вылетают Из улья с своей царицей, То татары выбегают С старшиной своим отважным На высокие на стены Грозной крепости Сузге. Вот являются в равнине Люди храбрые — казаки, Впереди их — воевода. «Ай-да крепость!» — тихо молвит. «Ай-да крепость!» — повторяют Все казаки про себя. «Гой, татары и уланы! — Крикнул громко воевода. — Коль живыми быть хотите, Сдайте нам свою ограду; Коль погибнуть вы хотите, Не сдавайте нам ее!» — «Гой, неверный воевода! Прежде солнце почернеет, Прежде наш Иртыш великий Потечет назад к истоку, Чем сдадим мы вам ограду», — Так со стен своих высоких Отвечает старшина. [BR13/B] День седьмой уже проходит; Утомилися казаки; Утомилися татары. «Стыд, когда, не взяв, отступим!» — «Стыд, когда сдадим ограду!» Вновь напор и вновь отпор. Наконец, Гроза, с согласья Всех десятников и старших, Пишет грамоту и просьбу К Ермаку такою речью: «Две недели уж проходят, А мы все еще не можем Взять Сузгуна на мечи. Да и что это за крепость! Да и что это за люди! Хоть Махмета не видали, Но по этому упорству Думу думаем такую, Что он верно тут сидит. Ждем приказа войскового — Что нам делать. Если снова Ты велишь держать в осаде Эту крепость, то мы просим К нам людей прислать побольше: Малым крепости не взять. Вот когда бы в чистом поле Нам схватиться привелося, — Это дело бы другое. А стена покрепче груди, Хоть и то мечи порядком Мы сточили об нее». [BR14/B] Снова тянется осада. Двое суток так проходят, А на третьи, темной ночью, От Махметова улана В крепость брошена с известьем Быстропёрая стрела. «Бог совсем татар оставил! — Так известье начинает. — Три дня ровно, как случилась Сеча с русскими большая; Нами правил брат твой храбрый, Ими властвовал Ермак. Семь часов та сеча длилась, А в осьмой — твой брат, царица, Ранен меткою пищалью. Без главы осталось войско. Те побиты, те бежали, А Махмет-Кул взят в полон». Нет речей в устах царицы! Нет слезы в глазах несчастной! А меж тем, как черны тучи, Думы тяжкие проходят, Женский ум ее тревожат, Точат сердце, давят грудь. О, Сузге, краса-царица! И последняя надежда На великого Махмета Вдруг потеряна! Он пленник! Царь Кучум — в степях, далеко! Что ты ждешь еще себе? [BR15/B] Ходит бедная царица По своей опочивальне, Руки белые ломает, Взором сумрачным блуждает И свою тоску-кручину Так высказывает вслух: «Знать, то богу так угодно, Чтоб великое владенье Повелителя Кучума Уничтожилось! За что же Нам беда пришла такая? Чем прогневали судьбу? Я вчера была царицей, А сегодня, может, буду Русских пленницей, рабою! И дитя мое… О боже! И дитя… О, нет! не можно! Нет, рабой не буду я! Наш Сузгун довольно крепок; Нелегко его взять русским; Много воинов отважных Стерегут его и кроют. Может быть, и, как знать, вскоре Возвратится царь Кучум… Но сдержать ли малой горсти Упадающее царство, Коль разбито наше войско, Коль Махмета нет уж боле? Мне ли, женщине, мне ль можно Честь и царство поддержать? Если б был еще воитель, Равный брату в ратном деле, Все была б еще надежда; А теперь сгублю я только Всех защитников Сузгуна, И сама — опять в плену! Что мне делать в этом горе? Где искать себе спасенья?» Так царица говорила, Заливаяся слезами. Тут позвать она велела Старшину к себе в покой. «Долго ль можем мы держаться?» Старшину она спросила. «Долго ль? — этого не знаю, Но пока я жив, царица, Но пока еще хоть двое Нас останется в Сузгуне, — Русским крепости не взять!» Тяжко, тяжко ты вздохнула, О, Сузге, моя царица! Эта верность! эти чувства! И его ли ты погубишь?. О, когда б Кучум поболе Мог иметь таких людей! [BR16/B] «Будь здоров, наш воевода! Милосердием господним И казачьей нашей силой Мы побили вновь неверных На реке на той, Вагае, Где течет она в Тобол. Пишешь ты, что в том Сузгуне Махмет-Кул сидит в ограде. Диво, если это правда — А затем что при Вагае Взяли мы Махмета-Кула И старшин его в полон, И меж прочими вестями Мы узнали, что в Сузгуне Правит храбрая царица, А при ней людей немного И один лишь старшина. Это молвим не в обиду, — Крепость, знаем мы, не поле, И царица, как слыхали, Есть сестра Махмета-Кула. Так не диво, что неможно Вашей храбрости казачьей Взять Сузгун тот на мечи. Да еще одно известье: Ты, Гроза, теперь нам нужен; День простой еще на месте, А потом в Искер сбирайся. Пусть царица правит местом, Мы не с нею брань ведем». «Прах возьми! — Гроза воскликнул, Прочитав приказ из войска. — Нас на смех теперь подымут: В три недели не умели Нашей храбростью казачьей С бабой справиться путем!» [BR17/B] Вдруг к нему в палату входит Старшина седой татарский И, не кланяясь и шапки Не снимая, атаману Говорит такую речь: «Слушай речь моей царицы! Наша храбрая царица Сдать Сузгун тебе готова, Только если ты исполнишь Три условия ее: Дать нам всем, татарам, волю — Это первое условье. Дать нам судно переехать — То условие второе. А последнее условье — Нам обиды не чинить». «Поздно ты пришел с прошеньем! — Старшине Гроза промолвил, Радость в сердце сокрывая. — Через день придет к Сузгуну С силой многою-большою Сам начальник наш, Ермак. Он без всяких без условий Ваш Сузгун возьмет с царицей…» — «Так условья отвергаешь?» — Старшина спросил нахмурясь. «Нет! — Гроза ему обратно. — Я согласен их принять. Но и вы согласны будьте На одно мое условье: Пусть все едут безопасно, Дам вам волю, дам вам судно, Но пускай царица ваша Нам отдаст себя в полон». — «Ты не жди того, неверный! — Старшина воскликнул гневно. — Прежде все вконец погибнем, Чем мы выдадим царицу!» — «Это будь по воле вашей, — Говорит ему Гроза. — Но еще скажу я слово: Коль царица согласится Нам отдаться, пусть опустят Полумесяц на бойнице. До зари, никак не больше, Думу думать вам даю. Но уж если и с зарею Не опустят знак с бойницы, Не войду тогда я с вами Ни в какое примиренье!..» — «Пусть нас бог теперь рассудит!» Мрачно молвил старшина. [BR18/B] Атаман Гроза не сводит Глаз с высокого Сузгуна: И надежда, и сомненье Душу воина колеблют. Солнце клонится на запад. Вечер… Смотрит… Спущен знак! «О, владычица святая! О, святой христов угодник! Знать, казаки вам угодны, Что желание их сердца Вы исполнили так скоро!» — Молвит весело Гроза. Той порой Сузге, царица, Всех рабынь к себе сзывает И, скрывая грусть весельем, Говорит им речь такую, Глядя весело на них: «Вы, прислужницы-девицы, Отпирайте кладовые, Выносите все наряды, Все каменья дорогие И царицу наряжайте: Завтра праздник у меня!» И рабыни отпирают Кладовые; вынимают Камни, платья дорогие И царицу наряжают, Косу пышную плетут. Слезы катятся ручьями У прислужниц; но ни слова Те девицы не промолвят. Им известно, что царица Для свободы их сдается В плен начальнику чужому. Жаль им доброй госпожи. Вот окончены наряды, И прекрасная царица Всех прислужниц равной долей Своеручно наделяет; Раздает им всем богатства И целует порознь их. Тут зовет к себе в светлицу Старшину того седого. Благодарствует за службу, И велит отдать отряду Всю казну свою большую, И от имени царицы Благодарствовать велит. [BR19/B] Ночь покрыла мраком поле, Землю тьмою обложила. Спят казаки, спят татары. Лишь не спит в своей светлице Несчастливица-царица, Одинокая Сузге. Перед ней горит светильник И, бросая свет дрожащий, Освещает ту палату, И роскошное убранство, И блестящую одежду, И печальную Сузге. О, Сузге, краса-царица! Тяжела тебе ночь эта! Ты сидишь на мягком ложе, Опустив на грудь головку И сложив печально руки На трепещущей груди. Ты одета, как невеста, В драгоценные одежды, Но глаза твои не блещут Предрассветною звездою, Но уста твои не пышат Цветом розы и любви. Дума черная, как полночь, Обвила твой ум, царица, И тоска, как червь могильный, Точит сердце молодое. Велика твоя невзгода! Тяжела твоя судьба! Но прими к себе надежду: Не рабою, но царицей Почестят тебя в Москве. О, когда б прошла скорее Эта ночь твоей печали! Неподвижна и безмолвна Все сидит Сузге-царица. Нет речей для утешенья! Нету мысли для надежды! Будто смерти вещий голос Тихо носится над ней. Вот блеснул в ее светлице Светлый луч зари восточной. «О, мой бог! меня помилуй!» — Тяжко вскрикнула царица И упала на подушки, Задыхаяся от слез. [BR20/B] Встало солнце. Пробудились И казаки, и татары. Ясный день для всех восходит, Льет на всех равно сиянье; Но не все равно встречают Солнца красного восход! Вот Гроза к стенам подходит С удалой своей дружиной; Вот татары отворяют Неприступные бойницы, И вослед за старшиною Безоружные идут. Мрачно сходят вниз татары, Озираяся на стены И на крепкие бойницы; Плачут царские девицы, Обращая взор печальный На оставленный Сузгун. А с бойницы той порою, Скрыв лицо свое покровом, Одинокая царица Грустно смотрит отступленье. Грудь волнуется тоскою; Но слезы уж нет в глазах. «Слушай, храбрый воевода! — Старшина седой промолвил, Поравнявшися с Грозою. — Если честь тебе известна, Ты с царицею поступишь, Как приличие велит». — «Будь спокоен, храбрый воин!» — Старшине в ответ промолвил Атаман Гроза казачий. Вот изгнанники проходят Чрез широкую равнину, Вот они реки достигли, Вот взошли они на судно, Поклонилися Сузгуну И исчезли вдалеке. «Путь счастливый вам», — сказала Грустная Сузге-царица, Обвела вокруг глазами И, вздохнувши тяжко, тяжко, С неприступной той бойницы Тихо вниз она сошла. [BR21/B] Входят весело казаки В крепость грозного Сузгуна; Впереди их воевода, Атаман Гроза, и молча Он прилежно озирает Покорившийся Сузгун. Вот идет он в терем царский Словом ласковым приветить Несчастливую царицу, Но в палатах царских пусто. Он обходит все строенье, Но царицы нет нигде… «Где ж она?» — Гроза подумал, И большое подозренье В грудь казачую запало. Злой укор в устах теснится… Вдруг увидел он царицу И укор свой удержал. Под навесом пихт душистых, Прислоняся головою К корню дерева, сидела Одинокая царица. Вьется ветром покрывало, Руки сложены на грудь. Атаман к Сузге подходит, Перед ней снимает шапку, Низко кланяется, молвит: «Будь спокойна ты, царица! Мы казаки, а не звери, Бог нам дал теперь победу, Так грешно бы нам и стыдно, Благость бога презирая, Обижать тебя, царица! Ты о плене позабудешь, — Слово честное даю». Но напрасно воевода Ждет ответа от царицы. Изумлен ее молчаньем, Подошел он тихо к ней, Тихо поднял покрывало И поспешно отступил. Матерь божия! Не сон ли Видит он? В лице нет жизни; Щеки бледностью покрыты, Льется кровь из-под одежды, И в глазах полузакрытых Померкает божий свет. «Что ты сделала, царица?» — Вскрикнул громко воевода, Кровь рукою зажимая. Вдруг царица задрожала, На Грозу она взглянула… Это не был взор отмщенья, Это был — последний взор! [BR22[/B] Под наклоном пихт душистых Собралися все казаки. И стоят они без шапок; Два урядника отряда Насыпают холм могильный. Тишина лежит кругом! Вот обряд печальный кончен. Поклонись сырой могиле, Говорит Гроза казакам: «Гой, товарищи казаки! Здесь нам нет уж больше дела, Снаряжайтесь на Искер!» Ночь спустилася на землю, Ветер воет по дубраве, Гонит тучи дождевые, А Иртыш о круть утеса Плещет звонкою волной. Распустив свои ветрила, Едут добрые казаки. Льется песня их живая — Что про матушку про Волгу, Что про Дон их, Дон родимый, Что про славу казака. А вдали, клубясь волнами, Блещет пламя над Сузгуном — На стенах его высоких, На крутых его бойницах… Рдеет небо полуночи! Блещут волны Иртыша.
Кошкин дом (Пьеса)
Самуил Яковлевич Маршак
B]Действующие лица[/B] Кошка. Два котенка. Кот Василий. Грачи. Козел. Бобры. Коза. Поросята. Петух. Баран. Курица. Овца. Свинья. Рассказчик. [I]Хор[/I] На дворе — высокий дом. Бим-бом! Тили-бом! На дворе — высокий дом. Ставенки резные, Окна расписные. А на лестнице ковер — Шитый золотом узор. По узорному ковру Сходит кошка поутру. У нее, у кошки, На ногах сапожки, На ногах сапожки, А в ушах сережки. На сапожках — Лак, лак. А сережки — Бряк-бряк. Платье новое на ней, Стоит тысячу рублей. Да полтысячи тесьма, Золотая бахрома. Выйдет кошка на прогулку Да пройдет по переулку — Смотрят люди, не дыша: До чего же хороша! Да не так она сама, Как узорная тесьма, Как узорная тесьма, Золотая бахрома. Да не так ее тесьма, Как угодья и дома. Про богатый кошкин дом Мы и сказку поведем. Посиди да погоди — Сказка будет впереди! [I]Рассказчик[/I] Слушайте, дети: Жила-была кошка на свете, Заморская, Ангорская. Жила она не так, как другие кошки: Спала не на рогожке, А в уютной спаленке, На кроватке маленькой, Укрывалась алым Теплым одеялом И в подушке пуховой Утопала головой. Тили-тили-тили-бом! Был у кошки новый дом. Ставенки резные, Окна расписные. А кругом — широкий двор, С четырех сторон забор. Против дома, у ворот, Жил в сторожке старый кот. Век он в дворниках служил, Дом хозяйский сторожил, Подметал дорожки Перед домом кошки, У ворот стоял с метлой, Посторонних гнал долой. Вот пришли к богатой тетке Два племянника-сиротки. Постучались под окном, Чтобы их впустили в дом. [I]Котята[/I] Тетя, тетя кошка, Выгляни в окошко! Есть хотят котята. Ты живешь богато. Обогрей нас, кошка, Покорми немножко! [I]Кот Василий[/I] Кто там стучится у ворот? Я — кошкин дворник, старый кот! [I]Котята[/I] Мы — кошкины племянники! [I]Кот Василий[/I] Вот я вам дам на пряники! У нас племянников не счесть, И всем охота пить и есть! [I]Котята[/I] Скажи ты нашей тетке: Мы круглые сиротки, Изба у нас без крыши, А пол прогрызли мыши, А ветер дует в щели, А хлеб давно мы съели… Скажи своей хозяйке! [I]Кот Василий[/I] Пошли вы, попрошайки! Небось хотите сливок? Вот я вас за загривок! [I]Кошка[/I] С кем говорил ты, старый кот, Привратник мой Василий? [I]Кот Василий[/I] Котята были у ворот — Поесть они просили. [I]Кошка[/I] Какой позор! Была сама Котенком я когда-то. Тогда в соседние дома Не лазили котята. Чего от нас они хотят, Бездельники и плуты? Для голодающих котят Есть в городе приюты! Нет от племянничков житья, Топить их в речке надо! Сейчас придут мои друзья, Я буду очень рада. [I]Рассказчик[/I] К богатой кошке гость пришел, Известный в городе козел С женой, седой и строгой, Козою длиннорогой. Петух явился боевой, За ним пришла наседка, И в мягкой шали пуховой Пришла свинья-соседка. [I]Кошка[/I] Козел Козлович, как дела? Я вас давно к себе ждала! [I]Козел[/I] М-м-мое почтенье, кошка! Пром-м-мокли м-мы немножко. Застиг нас дождик на пути, Пришлось по лужам нам идти. [I]Коза[/I] Да, м-мы сегодня с м-мужем Все время шли по лужам. [I]Кошка[/I] Привет мой Пете-петушку! [I]Петух[/I] Благодарю! Кукареку! [I]Кошка[/I] А вас, кума-наседка, Я вижу очень редко. [I]Курица[/I] Ходить к вам, право, нелегко — Живете очень далеко. Мы, бедные наседки, — Такие домоседки! [I]Кошка[/I] Здорово, тетушка свинья. Как ваша милая семья? [I]Свинья[/I] Спасибо, кошечка, хрю-хрю, От всей души благодарю. Я и семья покуда Живем совсем не худо. Своих малюток-поросят Я посылаю в детский сад, Мой муж следит за домом, А я хожу к знакомым. [I]Коза[/I] Сейчас пришли мы впятером Взглянуть на ваш чудесный дом. О нем весь город говорит. [I]Кошка[/I] Мой дом для вас всегда открыт! Здесь у меня столовая. Вся мебель в ней дубовая. Вот это стул — На нем сидят. Вот это стол — За ним едят. [I]Свинья[/I] Вот это стол — На нем сидят!.. [I]Коза[/I] Вот это стул — Его едят!.. [I]Кошка[/I] Вы ошибаетесь, друзья, Совсем не то сказала я. Зачем вам стулья наши есть? На них вы можете присесть. Хоть мебель несъедобна, Сидеть на ней удобно. [I]Коза[/I] Сказать по правде, мы с козлом Есть не привыкли за столом. Мы любим на свободе Обедать в огороде. [I]Свинья[/I] А посади свинью за стол — Я ноги положу на стол! [I]Петух[/I] Вот потому о вас идет Весьма дурная слава! [I/I] В какую комнату ведет Вот эта дверь направо? [I]Кошка[/I] Направо — шкаф, мои друзья, Я вешаю в нем платья. Налево — спаленка моя С лежанкой и кроватью. [I]Петух (тихо — курице)[/I] Смотри, перина — чистый пух! [I]Курица (тихо)[/I] Она цыплят крадет, петух! [I]Козел[/I] А это что? [I]Кошка[/I] Обновка — Стальная мышеловка. Мышей ловить я не люблю, Я мышеловкой их ловлю. Чуть только хлопнет крышка, В плен попадает мышка!.. Коты на родине моей Не мастера ловить мышей. Я из семьи заморской: Мой прадед — Кот Ангорский! Зажги, Василий, верхний свет И покажи его портрет. [I]Курица[/I] Как он пушист! [I]Петух[/I] Как он хорош! [I]Кошка[/I] Он на меня чуть-чуть похож... А здесь моя гостиная, Ковры и зеркала. Купила пианино я У одного осла. Весною каждый день я Беру уроки пенья. [I]Козел (козе)[/I] Смотри, какие зеркала! И в каждом вижу я козла… [I]Коза[/I] Протри как следует глаза! Здесь в каждом зеркале коза. [I]Свинья[/I] Вам это кажется, друзья: Здесь в каждом зеркале свинья! [I]Курица[/I] Ах, нет! Какая там свинья! Здесь только мы: петух и я! [I]Козел[/I] Соседи, до каких же пор Вести мы будем этот спор? Почтенная хозяйка, Ты спой нам и сыграй-ка! [I]Курица[/I] Пускай с тобой споет петух. Хвалиться неудобно, Но у него прекрасный слух, А голос бесподобный. [I]Петух[/I] Пою я чаще по утрам, Проснувшись на насесте. Но если так угодно вам, Спою я с вами вместе. [I]Козел[/I] Я только этого и жду. Ах, спойте песню вроде Старинной песни: «Во саду, В капустном огороде»! [I]Кошка (садится за пианино, играет и поет)[/I] Мяу-мяу! Ночь спустилась. Блещет первая звезда. [I]Петух[/I] Ах, куда ты удалилась? Кукареку! Куд-куда?.. [I]Коза (козлу, тихо)[/I] Слушай, дурень, перестань Есть хозяйскую герань! [I]Козел (тихо)[/I] Ты попробуй. Очень вкусно. Точно лист жуешь капустный. Вот еще один горшок. Съешь и ты такой цветок! [I]Петух (поет)[/I] Ах, куда ты удалилась? Кукареку! Куд-куда?.. [I]Козел (дожевав цветы)[/I] Бесподобно! Браво, браво! Право, спели вы на славу! Спойте что-нибудь опять. [I]Кошка[/I] Нет, давайте танцевать… Я сыграть на пианино Котильон для вас могу. [I]Козел[/I] Нет, сыграй галоп козлиный! [I]Коза[/I] Козью пляску на лугу! [I]Петух[/I] Петушиный танец звонкий Мне, пожалуйста, сыграй! [I]Свинья[/I] Мне, дружок, «Три поросенка»! [I]Курица[/I] Вальс куриный «Де-воляй»! [I]Кошка[/I] Не могу же я, простите, Угодить вам всем зараз. Вы пляшите что хотите, Лишь бы был веселый пляс!.. [I]Все пляшут. Вдруг слышатся голоса котят. Котята[/I] Тетя, тетя кошка, Выгляни в окошко! Ты пусти нас ночевать, Уложи нас на кровать. Если нет кровати, Ляжем на полати, На скамейку или печь, Или на пол можем лечь, А укрой рогожкой! Тетя, тетя кошка! [I]Кошка[/I] Василий-кот, завесь окно! Уже становится темно. Две стеариновых свечи Зажги для нас в столовой Да разведи огонь в печи! [I]Кот Василий[/I] Пожалуйте, готово! [I]Кошка[/I] Спасибо, Васенька, мой друг! А вы, друзья, садитесь вкруг. Найдется перед печкой Для каждого местечко. Пусть дождь и снег стучат в стекло, У нас уютно и тепло. Давайте сказку сочиним. Начнет козел, петух — за ним, Потом — коза. За ней — свинья, А после — курица и я! [I/I] Ну, начинай! [I]Козел[/I] …Давным-давно Жил-был козел… [I]Петух[/I] Клевал пшено… [I]Коза[/I] Капусту ел… [I]Свинья[/I] И рыл навоз… [I]Курица[/I] И как-то раз яичко снес! [I]Кошка[/I] Вот он мышей ловить пошел… [I]Козел[/I] Козел? [I]Петух[/I] Петух, а не козел! [I]Коза[/I] Нет, нет, коза! [I]Свинья[/I] Свинья, свинья! [I]Курица[/I] Такая ж курица, как я! [I]Кошка[/I] Нет, это кошка, кошка, кошка!.. [I]Козел[/I] Друзья, постойте-ка немножко! Уже темно, пора нам в путь, Хозяйке надо отдохнуть. [I]Курица[/I] Какой прекрасный был прием! [I]Петух[/I] Какой чудесный кошкин дом! [I]Курица[/I] Уютней в мире нет гнезда! [I]Петух[/I] О да, курятник хоть куда! [I]Козел[/I] Какая вкусная герань! [I]Коза (тихо)[/I] Ах, что ты, дурень, перестань! [I]Свинья[/I] Прощай, хозяюшка, хрю-хрю! Я от души благодарю. Прошу вас в воскресенье К себе на день рожденья. [I]Курица[/I] А я прошу вас в среду Пожаловать к обеду. В простом курятнике моем Пшена мы с вами поклюем, А после на насесте Подремлем с вами вместе! [I]Коза[/I] А мы попросим вас прийти Во вторник вечером, к шести, На наш пирог козлиный С капустой и малиной. Так не забудьте же, я жду! [I]Кошка[/I] Я обязательно приду, Хоть я и домоседка И в гости езжу редко… Не забывайте и меня! [I]Петух[/I] Соседка, с нынешнего дня Я ваш слуга до смерти. Пожалуйста, поверьте! [I]Свинья[/I] Ну, кошечка моя, прощай, Меня почаще навещай! [I]Кошка[/I] Прощайте, до свиданья, Спасибо за компанию. Я и Василий, старый кот, Гостей проводим до ворот. [I]Голоса (с лестницы, а потом со двора)[/I] — Спускайтесь осторожно: Здесь оступиться можно! — Налево здесь канава — Пожалуйте направо! — Друзья, спасибо, что пришли! Мы чудно вечер провели! — Спасибо за компанию! — Прощайте! До свидания!.. [I]Рассказчик[/I] Хозяйка и Василий, Усатый старый кот, Не скоро проводили Соседей до ворот. Словечко за словечком — И снова разговор, А дома перед печкой Огонь прожег ковер. Еще одно мгновенье — И легкий огонек Сосновые поленья Окутал, обволок. Взобрался по обоям, Вскарабкался на стол И разлетелся роем Золотокрылых пчел. Вернулся кот Василий И кошка вслед за ним — И вдруг заголосили: — Пожар! Горим! Горим! С треском, щелканьем и громом Встал огонь над новым домом, Озирается кругом, Машет красным рукавом. Как увидели грачи Это пламя с каланчи, Затрубили, Зазвонили: Тили-тили, Тили-тили, Тили-тили, тили-бом! Загорелся кошкин дом! Загорелся кошкин дом, Бежит курица с ведром, А за нею во весь дух С помелом бежит петух. Поросенок — с решетом И козел — с фонарем. Тили-бом! Тили-бом! [I]Грачи[/I] Эй, пожарная бригада, Поторапливаться надо! Запрягайте десять пар. Едем, едем на пожар. Поскорей, без проволочки, Наливайте воду в бочки. Тили-тили-тили-бом! Загорелся кошкин дом! Стой, свинья! Постой, коза! Что таращите глаза? Воду ведрами носите. [I]Свинья[/I] Я несла вам воду в сите, В новом сите, в решете, — Расплескала в суете! [I]Грачи[/I] Чем пожар тушить мы будем? Где мы воду раздобудем? Ты не знаешь ли, баран, Где тут был пожарный кран? Ты не знаешь ли, овечка, Где была намедни речка? [I]Овца[/I] Я сказать вам не могу, Мы живем на берегу. А была ли там и речка, Не видали мы с крылечка! [I]Грачи[/I] Ну, от этих толку мало — Прибежали с чем попало. Эй, работнички-бобры, Разбирайте топоры, Балки шаткие крушите, Пламя жаркое тушите. Вот уж скоро, как свеча, Загорится каланча! [I]Старый бобер[/I] Мы, бобры, народ рабочий, Сваи бьем с утра до ночи. Поработать мы не прочь, Если можем вам помочь. Не мешайте, ротозеи, Расходитесь поскорее! Что устроили базар? Тут не ярмарка — пожар! [I]Бобры[/I] Все заборы мы обрушим, На земле огонь потушим. Не позволим мы огню Расползаться по плетню! [I]Кошка[/I] Погоди, старик бобер! Для чего ломать забор? Дом от пламени спасите, Наши вещи выносите, Кресла, стулья, зеркала — Все сгорит у нас дотла… Попроси-ка их, Василий, Чтобы мебель выносили! [I]Бобры[/I] Не спасете вы добра — Вам себя спасать пора. Вылезайте, кот и кошка, Из чердачного окошка, Становитесь на карниз, А с карниза — прямо вниз! [I]Кошка[/I] Мне ковров персидских жалко!.. [I]Бобер[/I] Торопись! Ударит балка — И ковров ты не найдешь, И сама ты пропадешь! [I]Старый бобер[/I] Берегитесь! Рухнет крыша! [I]Свинья[/I] Что такое? Я не слышу! [I]Бобер[/I] Разбегайтесь кто куда! [I]Курица[/I] Куд-куда! Беда, беда!.. [I]Кошкин дом рушится.[/IПетух/I] Вот и рухнул кошкин дом! [I]Козел[/I] Погорел со всем добром! [I]Кошка[/I] Где теперь мы будем жить? [I]Кот Василий[/I] Что я буду сторожить?.. [I]Рассказчик[/I] Черный дым по ветру стелется, Плачет кошка-погорелица… Нет ни дома, ни двора, Ни подушки, ни ковра! [I]Кошка[/I] Ах, Василий мой, Василий! Нас в курятник пригласили. Не пойти ли к петуху? Там перина на пуху. Хоть и жесток пух куриный, Все ж перина — как перина! [I]Кот Василий[/I] Что ж, хозяюшка, пойдем Ночевать в куриный дом! [I]Рассказчик[/I] Вот шагает по дороге Кот Василий хромоногий. Спотыкаясь, чуть бредет, Кошку под руку ведет, На огонь в окошке щурится… «Тут живут петух и курица?» Так и есть — должно быть, тут: Петушки в сенях поют. [I]Кошка[/I] Ах, кума моя наседка, Сердобольная соседка!.. Нет теперь у нас жилья… Где ютиться буду я И Василий, мой привратник? Ты пусти нас в свой курятник! [I]Курица[/I] Я бы рада и сама Приютить тебя, кума, Но мой муж дрожит от злости, Если к нам приходят гости. Несговорчивый супруг — Кохинхинский мой петух… У него такие шпоры, Что боюсь вступать с ним в споры! [I]Петух[/I] Ко-ко-ко! Кукареку! Нет покоя старику! Спать ложусь я вместе с вами, А встаю я с петухами. Не смыкаю ночью глаз: В полночь петь мне в первый раз. Только я глаза закрою, Надо петь перед зарею. На заре опять встаю, В третий раз для вас пою. На часах стою я сутки, А покоя ни минутки! [I]Курица[/I] Слышишь, злится мой петух. У него отличный слух. Если он бывает дома, Даже с курицей знакомой Не могу я поболтать, Чтобы время скоротать! [I]Кошка[/I] А зачем же в эту среду Ты звала меня к обеду? [I]Курица[/I] Я звала не навсегда, И сегодня не среда. А живем мы тесновато, У меня растут цыплята, Молодые петушки, Драчуны, озорники, Горлодеры, забияки, Целый день проводят в драке, Ночью спать нам не дают, Раньше времени поют. Вот смотри — дерутся снова! [I]Молодые петушки[/I] — Кукареку! Бей рябого! — Темя я ему пробью! — Кукареку! Заклюю! [I]Курица[/I] Ах, разбойники, злодеи! Уходи, кума, скорее! Коль у них начнется бой, Попадет и нам с тобой! [I]Петушки[/I] Эй, держи кота и кошку! Дай им проса на дорожку! Рви у кошки и кота Пух и перья из хвоста! [I]Кошка[/I] Что ж, пора нам, милый Вася, Убираться восвояси. [I]Курица[/I] Постучись в соседний дом — Там живут коза с козлом! [I]Кот Василий[/I] Ох, невесело бездомным По дворам скитаться темным! [I]Рассказчик[/I] Идет-бредет Василий-кот, Хозяйку под руку ведет. Вот перед ними старый дом На горке у реки. Коза с козлом перед окном Играют в дураки. [I]Козел[/I] Ты с ума сошла, коза, — Бьешь десяткою туза! Коза Что ворчишь ты, бестолковый? Бью десяткою бубновой. Бубны — козыри у нас. [I]Козел[/I] Бубны были в прошлый раз, А теперь наш козырь — крести! [I]Коза (зевая)[/I] Пропади ты с ними вместе! Надоела мне игра, Да и спать давно пора! Нынче за день я устала… [I]Козел[/I] Нет, начнем игру сначала! Кто останется из нас В дураках на этот раз? [I]Коза[/I] И без карт я это знаю! [I]Козел[/I] Ты потише!.. Забодаю! [I]Коза[/I] Борода твоя долга, Да не выросли рога. У меня длиннее вдвое — Живо справлюсь я с тобою. Ты уж лучше не шути! [I]Кошка (стучится у калитки)[/I] Эй, хозяюшка, впусти! Это я и Вася-дворник… Ты звала к себе во вторник. Долго ждать мы не могли, Раньше времени пришли! [I]Коза[/I] Добрый вечер. Я вам рада! Но чего от нас вам надо? [I]Кошка[/I] На дворе и дождь и снег, Ты пусти нас на ночлег. [I]Коза[/I] Нет кровати в нашем доме. [I]Кошка[/I] Можем спать и на соломе. Не жалей для нас угла! [I]Коза[/I] Вы спросите у козла. Мой козел хоть и безрогий, А хозяин очень строгий! [I]Кошка[/I] Что ты скажешь нам, сосед? [I]Коза (тихо)[/I] Говори, что места нет! [I]Козел[/I] Мне коза сейчас сказала, Что у нас тут места мало. Не могу я спорить с ней — У нее рога длинней. [I]Коза[/I] Шутит, видно, бородатый!.. Да, у нас здесь тесновато,.. Постучитесь вы к свинье — Место есть в ее жилье. От ворот пойдете влево И дойдете вы до хлева. [I]Кошка[/I] Что же, Васенька, пойдем, Постучимся в третий дом. Ох, как тяжко быть без крова! До свиданья! [I]Коза[/I] Будь здорова! [I]Кошка[/I] Что же делать нам, Василий? На порог нас не пустили Наши прежние друзья… Что-то скажет нам свинья? [I]Кот Василий[/I] Вот забор ее и хата. Смотрят в окна поросята. Десять толстых поросят — Все по лавочкам сидят, Все по лавочкам сидят, Из лоханочек едят. [I]Поросята (размахивают ложками и поют)[/I] Я — свинья, и ты — свинья, Все мы, братцы, свиньи. Нынче дали нам, друзья, Целый чан ботвиньи. Мы по лавочкам сидим, Из лоханочек едим. Ай-люли, Ай-люли, Из лоханочек едим. Ешьте, чавкайте дружней, Братцы-поросята! Мы похожи на свиней, Хоть еще ребята. Наши хвостики крючком, Наши рыльца пятачком. Ай-люли, Ай-люли, Наши рыльца пятачком. Вот несут ведерко нам, Полное баланды. [I]Свинья[/I] Поросята, по местам! Слушаться команды! В пойло раньше стариков Пятачком не лезьте. Тут десяток пятачков, Сколько это вместе? Поросята Ай-люли, Ай-люли, Тут полтинник вместе! [I]Кот Василий[/I] Вот как весело поют! [I]Кошка[/I] Мы нашли с тобой приют! Постучимся к ним в окошко. [I]Свинья[/I] Кто стучится? [I]Кот Василий[/I] Кот и кошка! [I]Кошка[/I] Ты впусти меня, свинья, Я осталась без жилья. Буду мыть тебе посуду, Поросят качать я буду! [I]Свинья[/I] Не твоя, кума, печаль Поросят моих качать, А помойное корыто Хорошо, хоть и не мыто. Не могу я вас пустить В нашем доме погостить. Нам самим простора мало — Повернуться негде стало. Велика моя семья: Муж — кабан, да я — свинья, Да еще у нас десяток Малолетних поросяток. Есть просторнее дома, Постучись туда, кума! [I]Кошка[/I] Ах, Василий, мой Василий, И сюда нас не пустили… Обошли мы целый свет — Нам нигде приюта нет! [I]Кот Василий[/I] Вот напротив чья-то хата. И темна, и тесновата, И убога, и мала, В землю, кажется, вросла. Кто живет в той хате с краю, Я и сам еще не знаю. Попытаемся опять Попроситься ночевать! [I]Рассказчик[/I] Вот шагает по дороге Кот Василий хромоногий. Спотыкаясь, чуть бредет, Кошку под руку ведет. Вниз спускается дорожка, А потом бежит на скат. И не знает тетя кошка, Что в избушке у окошка — Двое маленьких котят, Двое маленьких котят Под окошечком сидят. Слышат малые, что кто-то Постучался к ним в ворота. [I]Голос одного из котят[/I] Кто там стучится у ворот? [I]Кот Василий[/I] Я кошкин дворник, старый кот. Прошу у вас ночлега, Укройте нас от снега! [I]Котята[/I] Ах, кот Василий, это ты? С тобою тетя кошка? А мы весь день до темноты Стучались к вам в окошко. Ты не открыл для нас вчера Калитки, старый дворник! [I]Кот Василий[/I] Какой я дворник без двора! Я нынче беспризорник… [I]Кошка[/I] Простите, если я была Пред вами виновата. [I]Кот Василий[/I] Теперь наш дом сгорел дотла, Впустите нас, котята! [I]1-й котенок[/I] Я навсегда забыть готов Обиды и насмешки, Но для блуждающих котов Есть в городе ночлежки! [I]Кошка[/I] Мне до ночлежки не дойти. Я вся дрожу от ветра! [I]Кот Василий[/I] Туда окольного пути Четыре километра. [I]Кошка[/I] А по короткому пути Туда и вовсе не дойти! [I]2-й котенок[/I] Ну, что ты скажешь, старший брат, Открыть для них ворота? [I]Кот Василий[/I] Сказать по совести, назад Брести нам неохота… [I]1-й котенок[/I] Ну, что поделать! В дождь и снег Нельзя же быть без крова. Кто сам просился на ночлег — Скорей поймет другого. Кто знает, как мокра вода, Как страшен холод лютый, Тот не оставит никогда Прохожих без приюта! [I]2-й котенок[/I] Да ведь у нас убогий дом, Ни печки нет, ни крыши. Почти под небом мы живем, А пол прогрызли мыши. [I]Кот Василий[/I] А мы, ребята, вчетвером, Авось починим старый дом. Я и печник, и плотник, И на мышей охотник! [I]Кошка[/I] Я буду вам вторая мать. Умею сливки я снимать. Мышей ловить я буду, Мыть языком посуду… Впустите бедную родню! [I]1-й котенок[/I] Да я вас, тетя, не гоню! Хоть у нас и тесно, Хоть у нас и скудно, Но найти нам место Для гостей нетрудно. [I]2-й котенок[/I] Нет у нас подушки, Нет и одеяла. Жмемся мы друг к дружке, Чтоб теплее стало. [I]Кошка[/I] Жметесь вы друг к дружке? Бедные котята! Жаль, мы вам подушки Не дали когда-то… [I]Кот Василий[/I] Не дали кровати, Не дали перины… Был бы очень кстати Нынче пух куриный! Зябнет ваша тетя, Да и я простужен… Может быть, найдете Хлебца нам на ужин? [I]1-й котенок[/I] Вот сухая корка, Можем поделиться. [I]2-й котенок[/I] Вот для вас ведерко, Полное водицы! [I]Котята (вместе)[/I] Хоть у нас и тесно, Хоть у нас и скудно, Но найти нам место Для гостей нетрудно! [I]Кошка[/I] Спать мне хочется — нет мочи! Наконец нашла я дом. Ну, друзья, спокойной ночи… Тили-тили… тили… бом! [I Хор[/I] Бим-бом! Тили-бом! Был на свете кошкин дом. Справа, слева — крыльца, Красные перильца, Ставенки резные, Окна расписные. Тили-тили-тили-бом! Погорел у кошки дом. Не найти его примет. То ли был он, то ли нет… А идет у нас молва — Кошка старая жива. У племянников живет! Домоседкою слывет. Уж такая домоседка! Из ворот выходит редко, Ловит в погребе мышей, Дома нянчит малышей. Поумнел и старый кот. Он совсем уже не тот. Днем он ходит на работу, Темной ночью — на охоту. Целый вечер напролет Детям песенки поет… Скоро вырастут сиротки, Станут больше старой тетки. Тесно жить им вчетвером — Нужно ставить новый дом. [I]Кот Василий[/I] Непременно ставить нужно. Ну-ка, сильно! Ну-ка, дружно! Всей семьею, вчетвером, Будем строить новый дом! [I]Котята[/I] Ряд за рядом бревна Мы положим ровно. Кот Василий Ну, готово. А теперь Ставим лесенку и дверь. [I]Кошка[/I] Окна расписные, Ставенки резные. [I]1-й котенок[/I] Вот и печка И труба. [I]2-й котенок[/I] Для крылечка Два столба. [I]1-й котенок[/I] Чердачок построим. [I]2-й котенок[/I] Тесом дом покроем. [I]Кошка[/I] Щелки паклею забьем. [I]Все (вместе)[/I] И готов наш новый дом! [I]Кошка[/I] Завтра будет новоселье. [I]Кот Василий[/I] На всю улицу веселье. [I]Все (вместе)[/I] Тили-тили-тили-бом! Приходите в новый дом!
Анна Снегина
Сергей Александрович Есенин
[B]1[/B] «Село, значит, наше — Радово, Дворов, почитай, два ста. Тому, кто его оглядывал, Приятственны наши места. Богаты мы лесом и водью, Есть пастбища, есть поля. И по всему угодью Рассажены тополя. Мы в важные очень не лезем, Но все же нам счастье дано. Дворы у нас крыты железом, У каждого сад и гумно. У каждого крашены ставни, По праздникам мясо и квас. Недаром когда-то исправник Любил погостить у нас. Оброки платили мы к сроку, Но — грозный судья — старшина Всегда прибавлял к оброку По мере муки и пшена. И чтоб избежать напасти, Излишек нам был без тяго́т. Раз — власти, на то они власти, А мы лишь простой народ. Но люди — все грешные души. У многих глаза — что клыки. С соседней деревни Криуши Косились на нас мужики. Житье у них было плохое, Почти вся деревня вскачь Пахала одной сохою На паре заезженных кляч. Каких уж тут ждать обилий, — Была бы душа жива. Украдкой они рубили Из нашего леса дрова. Однажды мы их застали... Они в топоры, мы тож. От звона и скрежета стали По телу катилась дрожь. В скандале убийством пахнет. И в нашу и в их вину Вдруг кто-то из них как ахнет! — И сразу убил старшину. На нашей быдластой сходке Мы делу условили ширь. Судили. Забили в колодки И десять услали в Сибирь. С тех пор и у нас неуряды. Скатилась со счастья вожжа. Почти что три года кряду У нас то падеж, то пожар». Такие печальные вести Возница мне пел весь путь. Я в радовские предместья Ехал тогда отдохнуть. Война мне всю душу изъела. За чей-то чужой интерес Стрелял я в мне близкое тело И грудью на брата лез. Я понял, что я — игрушка, В тылу же купцы да знать, И, твердо простившись с пушками, Решил лишь в стихах воевать. Я бросил мою винтовку, Купил себе «липу», и вот С такою-то подготовкой Я встретил 17-й год. Свобода взметнулась неистово. И в розово-смрадном огне Тогда над страною калифствовал Керенский на белом коне. Война «до конца», «до победы», И ту же сермяжную рать Прохвосты и дармоеды Сгоняли на фронт умирать. Но все же не взял я шпагу... Под грохот и рев мортир Другую явил я отвагу — Был первый в стране дезертир. Дорога довольно хорошая, Приятная хладная звень. Луна золотою порошею Осыпала даль деревень. «Ну, вот оно, наше Радово, — Промолвил возница, — Здесь! Недаром я лошади вкладывал За норов ее и спесь. Позволь, гражданин, на чаишко. Вам к мельнику надо? Так вон!.. Я требую с вас без излишка За дальний такой прогон». Даю сороковку. «Мало!» Даю еще двадцать. «Нет!» Такой отвратительный малый. А малому тридцать лет. «Да что ж ты? Имеешь ли душу? За что ты с меня гребешь?» И мне отвечает туша: «Сегодня плохая рожь. Давайте еще незвонких Десяток иль штучек шесть — Я выпью в шинке самогонки За ваше здоровье и честь...» И вот я на мельнице... Ельник Осыпан свечьми светляков. От радости старый мельник Не может сказать двух слов: «Голубчик! Да ты ли? Сергуха! Озяб, чай? Поди продрог? Да ставь ты скорее, старуха, На стол самовар и пирог!» В апреле прозябнуть трудно, Особенно так в конце. Был вечер задумчиво чудный, Как дружья улыбка в лице. Объятья мельника круты, От них заревет и медведь, Но все же в плохие минуты Приятно друзей иметь. «Откуда? Надолго ли?» «На год». «Ну, значит, дружище, гуляй! Сим летом грибов и ягод У нас хоть в Москву отбавляй. И дичи здесь, братец, до черта, Сама так под порох и прет. Подумай ведь только... Четвертый Тебя не видали мы год...» ** Беседа окончена... Чинно Мы выпили весь самовар. По-старому с шубой овчинной Иду я на свой сеновал. Иду я разросшимся садом, Лицо задевает сирень. Так мил моим вспыхнувшим взглядам Состарившийся плетень. Когда-то у той вон калитки Мне было шестнадцать лет, И девушка в белой накидке Сказала мне ласково: «Нет!» Далекие, милые были. Тот образ во мне не угас... Мы все в эти годы любили, Но мало любили нас. [B]2[/B] «Ну что же, вставай, Сергуша! Еще и заря не текла, Старуха за милую душу Оладьев тебе напекла. Я сам-то сейчас уеду К помещице Снегиной. Ей Вчера настрелял я к обеду Прекраснейших дупелей». Привет тебе, жизни денница! Встаю, одеваюсь, иду. Дымком отдает росяница На яблонях белых в саду. Я думаю: Как прекрасна Земля И на ней человек. И сколько с войной несчастных Уродов теперь и калек. И сколько зарыто в ямах. И сколько зароют еще. И чувствую в скулах упрямых Жестокую судоргу щек. Нет, нет! Не пойду навеки! За то, что какая-то мразь Бросает солдату-калеке Пятак или гривенник в грязь. «Ну, доброе утро, старуха! Ты что-то немного сдала…» И слышу сквозь кашель глухо: «Дела одолели! Дела… У нас здесь теперь неспокойно. Испариной все зацвело. Сплошные мужицкие войны. Дерутся селом на село. Сама я своими ушами Слыхала от прихожан: То радовцев бьют криушане, То радовцы бьют криушан. А все это, значит, безвластье. Прогнали царя… Так вот… Посыпались все напасти На наш неразумный народ. Открыли зачем-то остроги, Злодеев пустили лихих. Теперь на большой дороге Покою не знай от них. Вот тоже, допустим… с Криуши… Их нужно б в тюрьму за тюрьмой, Они ж, воровские души, Вернулись опять домой. У них там есть Прон Оглоблин, Булдыжник, драчун, грубиян. Он вечно на всех озлоблен, С утра по неделям пьян. И нагло в третьёвом годе, Когда объявили войну, При всем при честно́м народе Убил топором старшину. Таких теперь тысячи стало Творить на свободе гнусь. Пропала Расея, пропала… Погибла кормилица Русь!» Я вспомнил рассказ возницы И, взяв свою шляпу и трость, Пошел мужикам поклониться, Как старый знакомый и гость. Иду голубою дорожкой И вижу — навстречу мне Несется мой мельник на дрожках По рыхлой еще целине. «Сергуха! За милую душу! Постой, я тебе расскажу! Сейчас! Дай поправить возжу, Потом и тебя оглоушу. Чего ж ты мне утром ни слова? Я Снегиным так и бряк: Приехал ко мне, мол, веселый Один молодой чудак. (Они ко мне очень желанны, Я знаю их десять лет.) А дочь их замужняя Анна Спросила: — Не тот ли, поэт? — Ну да, — говорю, — он самый. — Блондин? — Ну, конечно, блондин. — С кудрявыми волосами? — Забавный такой господин. — Когда он приехал? — Недавно. — Ах, мамочка, это он! Ты знаешь, Он был забавно Когда-то в меня влюблен. Был скромный такой мальчишка, А нынче… Поди ж ты… Вот… Писатель… Известная шишка… Без просьбы уж к нам не придет». И мельник, как будто с победы, Лукаво прищурил глаз: «Ну, ладно! Прощай до обеда! Другое сдержу про запас». Я шел по дороге в Криушу И тростью сшибал зеленя. Ничто не пробилось мне в душу, Ничто не смутило меня. Струилися запахи сладко, И в мыслях был пьяный туман… Теперь бы с красивой солдаткой Завесть хорошо роман. Но вот и Криуша! Три года Не зрел я знакомых крыш. Сиреневая погода Сиренью обрызгала тишь. Не слышно собачьего лая, Здесь нечего, видно, стеречь — У каждого хата гнилая, А в хате ухваты да печь. Гляжу, на крыльце у Прона Горластый мужицкий галдеж. Толкуют о новых законах, О ценах на скот и рожь. «Здорово, друзья!» «Э, охотник! Здорово, здорово! Садись. Послушай-ка ты, беззаботник, Про нашу крестьянскую жись. Что нового в Питере слышно? С министрами, чай, ведь знаком? Недаром, едрит твою в дышло, Воспитан ты был кулаком. Но все ж мы тебя не порочим. Ты — свойский, мужицкий, наш, Бахвалишься славой не очень И сердце свое не продашь. Бывал ты к нам зорким и рьяным, Себя вынимал на испод… Скажи: Отойдут ли крестьянам Без выкупа пашни господ? Кричат нам, Что землю не троньте, Еще не настал, мол, миг. За что же тогда на фронте Мы губим себя и других?» И каждый с улыбкой угрюмой Смотрел мне в лицо и в глаза, А я, отягченный думой, Не мог ничего сказать. Дрожали, качались ступени, Но помню Под звон головы: «Скажи, Кто такое Ленин?» Я тихо ответил: «Он — вы». [B]3[/B] На корточках ползали слухи, Судили, решали, шепча. И я от моей старухи Достаточно их получал. Однажды, вернувшись с тяги, Я лег подремать на диван. Разносчик болотной влаги, Меня прознобил туман. Трясло меня, как в лихорадке, Бросало то в холод, то в жар. И в этом проклятом припадке Четыре я дня пролежал. Мой мельник с ума, знать, спятил. Поехал, Кого-то привез… Я видел лишь белое платье Да чей-то привздернутый нос. Потом, когда стало легче, Когда прекратилась трясь, На пятые сутки под вечер Простуда моя улеглась. Я встал. И лишь только пола Коснулся дрожащей ногой, Услышал я голос веселый: «А! Здравствуйте, мой дорогой! Давненько я вас не видала… Теперь из ребяческих лет Я важная дама стала, А вы — знаменитый поэт. Ну, сядем. Прошла лихорадка? Какой вы теперь не такой! Я даже вздохнула украдкой, Коснувшись до вас рукой. Да! Не вернуть, что было. Все годы бегут в водоем. Когда-то я очень любила Сидеть у калитки вдвоем. Мы вместе мечтали о славе… И вы угодили в прицел, Меня же про это заставил Забыть молодой офицер…» Я слушал ее и невольно Оглядывал стройный лик. Хотелось сказать: «Довольно! Найдемте другой язык!» Но почему-то, не знаю, Смущенно сказал невпопад: «Да… Да… Я сейчас вспоминаю… Садитесь… Я очень рад… Я вам прочитаю немного Стихи Про кабацкую Русь… Отделано четко и строго. По чувству — цыганская грусть». «Сергей! Вы такой нехороший. Мне жалко, Обидно мне, Что пьяные ваши дебоши Известны по всей стране. Скажите: Что с вами случилось?» «Не знаю». «Кому же знать?» «Наверно, в осеннюю сырость Меня родила моя мать». «Шутник вы…» «Вы тоже, Анна». «Кого-нибудь любите?» «Нет». «Тогда еще более странно Губить себя с этих лет: Пред вами такая дорога…» Сгущалась, туманилась даль. Не знаю, зачем я трогал Перчатки ее и шаль. Луна хохотала, как клоун. И в сердце хоть прежнего нет, По-странному был я полон Наплывом шестнадцати лет. Расстались мы с ней на рассвете С загадкой движений и глаз… Есть что-то прекрасное в лете, А с летом прекрасное в нас. Мой мельник… Ох, этот мельник! С ума меня сводит он. Устроил волынку, бездельник, И бегает, как почтальон. Сегодня опять с запиской, Как будто бы кто-то влюблен: «Придите. Вы самый близкий. С любовью Оглоблин Прон». Иду. Прихожу в Криушу. Оглоблин стоит у ворот И спьяну в печенки и в душу Костит обнищалый народ. «Эй, вы! Тараканье отродье! Все к Снегиной… Р-раз — и квас. Даешь, мол, твои угодья Без всякого выкупа с нас!» И тут же, меня завидя, Снижая сварливую прыть, Сказал в неподдельной обиде: «Крестьян еще нужно варить.» «Зачем ты позвал меня, Проша?» «Конечно, ни жать, ни косить. Сейчас я достану лошадь И к Снегиной… вместе… Просить…» И вот запрягли нам клячу. В оглоблях мосластая шкеть — Таких отдают с придачей, Чтоб только самим не иметь. Мы ехали мелким шагом, И путь нас смешил и злил: В подъемах по всем оврагам Телегу мы сами везли. Приехали. Дом с мезонином Немного присел на фасад. Волнующе пахнет жасмином Плетнёвый его палисад. Слезаем. Подходим к террасе И, пыль отряхая с плеч, О чьем-то последнем часе Из горницы слышим речь: «Рыдай не рыдай — не помога… Теперь он холодный труп… … Там кто-то стучит у порога. Припудрись… Пойду отопру...» Дебелая грустная дама Откинула добрый засов. И Прон мой ей брякнул прямо Про землю, Без всяких слов. «Отдай!.. — Повторял он глухо. — Не ноги ж тебе целовать!» Как будто без мысли и слуха Она принимала слова. Потом в разговорную очередь Спросила меня Сквозь жуть: «А вы, вероятно, к дочери? Присядьте… Сейчас доложу…» Теперь я отчетливо помню Тех дней роковое кольцо. Но было совсем не легко мне Увидеть ее лицо. Я понял — Случилось горе, И молча хотел помочь. «Убили… Убили Борю… Оставьте. Уйдите прочь. Вы — жалкий и низкий трусишка! Он умер… А вы вот здесь…» Нет, это уж было слишком. Не всякий рожден перенесть. Как язвы, стыдясь оплеухи, Я Прону ответил так: «Сегодня они не в духе… Поедем-ка, Проон, в кабак…» [B]4[/B] Все лето провел я в охоте. Забыл ее имя и лик. Обиду мою На болоте Оплакал рыдальщик-кулик. Бедна наша родина кроткая В древесную цветень и сочь, И лето такое короткое, Как майская теплая ночь. Заря холодней и багровей. Туман припадает ниц. Уже в облетевшей дуброве Разносится звон синиц. Мой мельник вовсю улыбается, Какая-то веселость в нем. «Теперь мы, Сергуха, по зайцам За милую душу пальнем!» Я рад и охоте, Коль нечем Развеять тоску и сон. Сегодня ко мне под вечер, Как месяц, вкатился Прон. «Дружище! С великим счастьем, Настал ожидаемый час! Приветствую с новой властью, Теперь мы всех р-раз — и квас! Без всякого выкупа с лета Мы пашни берем и леса. В России теперь Советы И Ленин — старшой комиссар. Дружище! Вот это номер! Вот это почин так почин. Я с радости чуть не помер, А брат мой в штаны намочил. Едри ж твою в бабушку плюнуть. Гляди, голубарь, веселей. Я первый сейчас же коммуну Устрою в своем селе!» У Прона был брат Лабутя, Мужик — что твой пятый туз: При всякой опасной минуте Хвальбишка и дьявольский трус. Таких вы, конечно, видали. Их рок болтовней наградил. Носил он две белых медали С японской войны на груди. И голосом хриплым и пьяным Тянул, заходя в кабак: «Прославленному под Ляояном Ссудите на четвертак…» Потом, насосавшись до дури, Взволнованно и горячо О сдавшемся Порт-Артуре Соседу слезил на плечо. «Голубчик! — Кричал он. — Петя! Мне больно… Не думай, что пьян. Отвагу мою на свете Лишь знает один Ляоян». Такие всегда на примете. Живут, не мозоля рук. И вот он, конечно, в Совете, Медали запрятал в сундук. Но с тою же важной осанкой, Как некий седой ветеран, Хрипел под сивушной банкой Про Нерчинск и Турухан: «Да, братец! Мы горе видали, Но нас не запугивал страх…» Медали, медали, медали Звенели в его словах. Он Прону вытягивал нервы, И Прон материл не судом. Но все ж тот поехал первый Описывать снегинский дом. В захвате всегда есть скорость: — Даешь! Разберем потом! Весь хутор забрали в волость С хозяйками и со скотом. А мельник… Мой старый мельник Хозяек привез к себе, Заставил меня, бездельник, В чужой ковыряться судьбе. И снова нахлынуло что-то, Когда я всю ночь напролет Смотрел на скривленный заботой Красивый и чувственный рот. Я помню — Она говорила: «Простите… Была не права… Я мужа безумно любила. Как вспомню… болит голова… Но вас Оскорбила случайно… Жестокость была мой суд… Была в том печальная тайна, Что страстью преступной зовут. Конечно, До этой осени Я знала б счастливую быль… Потом бы меня вы бросили, Как выпитую бутыль… Поэтому было не надо… Ни встреч… ни вобще продолжать… Тем более с старыми взглядами Могла я обидеть мать». Но я перевел на другое, Уставшись в ее глаза. И тело ее тугое Немного качнулось назад. «Скажите, Вам больно, Анна, За ваш хуторской разор?» Но как-то печально и странно Она опустила свой взор. «Смотрите… Уже светает. Заря как пожар на снегу… Мне что-то напоминает… Но что?.. Я понять не могу… Ах!.. Да… Это было в детстве… Другой… Не осенний рассвет… Мы с вами сидели вместе… Нам по шестнадцать лет…» Потом, оглядев меня нежно И лебедя выгнув рукой, Сказала как будто небрежно: «Ну, ладно… Пора на покой…» Под вечер они уехали. Куда? Я не знаю куда. В равнине, проложенной вехами, Дорогу найдешь без труда. Не помню тогдашних событий, Не знаю, что сделал Прон. Я быстро умчался в Питер Развеять тоску и сон. [B]5[/B] Суровые, грозные годы! Ну разве всего описать? Слыхали дворцовые своды Солдатскую крепкую «мать». Эх, удаль! Цветение в далях! Недаром чумазый сброд Играл по дворам на роялях Коровам тамбовский фокстрот. За хлеб, за овес, за картошку Мужик залучил граммофон, — Слюнявя козлиную ножку, Танго себе слушает он. Сжимая от прибыли руки, Ругаясь на всякий налог, Он мыслит до дури о штуке, Катающейся между ног. Шли годы Размашисто, пылко. Удел хлебороба гас. Немало попрело в бутылках «Керенок» и «ходей» у нас. Фефела! Кормилец! Касатик! Владелец землей и скотом, За пару измызганных «катек» Он даст себя выдрать кнутом. Ну, ладно. Довольно стонов, Ненужных насмешек и слов. Сегодня про участь Прона Мне мельник прислал письмо: «Сергуха! За милую душу! Привет тебе, братец! Привет! Ты что-то опять в Криушу Не кажешься целых шесть лет. Утешь! Соберись на милость! Прижваривай по весне! У нас здесь такое случилось, Чего не расскажешь в письме. Теперь стал спокой в народе, И буря пришла в угомон. Узнай, что в двадцатом годе Расстрелян Оглоблин Прон. Расея!.. Дуро́вая зыкь она. Хошь верь, хошь не верь ушам — Однажды отряд Деникина Нагрянул на криушан. Вот тут и пошла потеха… С потехи такой — околеть! Со скрежетом и со смехом Гульнула казацкая плеть. Тогда вот и чикнули Проню… Лабутя ж в солому залез И вылез, Лишь только кони Казацкие скрылись в лес. Теперь он по пьяной морде Еще не устал голосить: «Мне нужно бы красный орден За храбрость мою носить…» Совсем прокатились тучи… И хоть мы живем не в раю, Ты все ж приезжай, голубчик, Утешить судьбину мою…» И вот я опять в дороге. Ночная июньская хмарь. Бегут говорливые дроги Ни шатко ни валко, как встарь. Дорога довольно хорошая, Равнинная тихая звень. Луна золотою порошею Осыпала даль деревень. Мелькают часовни, колодцы, Околицы и плетни. И сердце по-старому бьется, Как билось в далекие дни. Я снова на мельнице… Ельник Усыпан свечьми светляков. По-старому старый мельник Не может связать двух слов: «Голубчик! Вот радость! Сергуха?! Озяб, чай? Поди, продрог? Да ставь ты скорее, старуха, На стол самовар и пирог. Сергунь! Золотой! Послушай! И ты уж старик по годам… Сейчас я за милую душу Подарок тебе передам». «Подарок?» «Нет… Просто письмишко… Да ты не спеши, голубок! Почти что два месяца с лишком Я с почты его приволок». Вскрываю… читаю… Конечно!.. Откуда же больше и ждать? И почерк такой беспечный, И лондонская печать. «Вы живы?.. Я очень рада… Я тоже, как вы, жива. Так часто мне снится ограда, Калитка и ваши слова. Теперь я от вас далеко… В России теперь апрель. И синею заволокой Покрыта береза и ель. Сейчас вот, когда бумаге Вверяю я грусть моих слов, Вы с мельником, может, на тяге Подслушиваете тетеревов. Я часто хожу на пристань И, то ли на радость, то ль в страх, Гляжу средь судов все пристальней На красный советский флаг. Теперь там достигли силы. Дорога моя ясна… Но вы мне по-прежнему милы, Как родина и как весна»… Письмо как письмо. Беспричинно. Я в жисть бы таких не писал… По-прежнему с шубой овчинной Иду я на свой сеновал. Иду я разросшимся садом, Лицо задевает сирень. Так мил моим вспыхнувшим взглядам Погорбившийся плетень. Когда-то у той вон калитки Мне было шестнадцать лет. И девушка в белой накидке Сказала мне ласково: «Нет!» Далекие милые были!.. Тот образ во мне не угас... Мы все в эти годы любили, Но, значит, Любили и нас.
Посещение
Владимир Бенедиктов
Как? и ночью нет покою! Нет, уж это вон из рук! Кто-то дерзкою рукою Всё мне в двери стук да стук, ‘Кто там?’ — брызнув ярым взглядом, Крикнул я, — и у дверей, Вялый, заспанный, с докладом Появился мой лакей. ‘Кто там?’ — ‘Женщина-с’. — ‘Какая?’ — ‘Так — бабенка — ничего’. — ‘Что ей нужно? Молодая?’ — ‘Нет, уж так себе — того’. ‘Ну, впусти!’ — Вошла, и села, И беседу повела, И неробко так глядела, Словно званая была; Словно старая знакомка, Не сочтясь со мной в чинах, Начала пускаться громко В рассужденья о делах. Речь вела она разумно Про движенье и застой, Только слишком вольнодумно… ‘Э, голубушка, постой! Понимаю’. После стала Порицать весь белый свет; На судьбу свою роптала, Что нигде ей ходу нет; Говорила, что приюта Нет ей в мире, нет житья, Что везде гонима люто… ‘А! — так вот что!’ — думал я. Вот сейчас же, верно, взбросит Взор молящий к небесам Да на бедность и попросит: Откажу. Я беден сам. Только — нет! Потом так твердо На меня направя взор, Посетительница гордо Продолжала разговор. Кто б такая?.. Не из граций, И — конечно — не из муз! Никаких рекомендаций! Очень странно, признаюсь. Хоть одета не по моде, Но — пристойно, скважин нет, Всё заветное в природе Платьем взято под секрет. Кто б такая? — Напоследок (Кто ей дал на то права?) Начала мне так и эдак Сыпать резкие слова, Хлещет бранью преобидной, Словно градом с высоты: Ты — такой, сякой, бесстыдный! — И давай со мной на ты. ‘Ну, беда мне: нажил гостью!’ Я уж смолк, глаза склоня, — Ни гугу! — А та со злостью Так и лезет на меня. ‘Нет сомнения нисколько, — Я размыслил, — как тут быть? Сумасшедшая — и только! Как мне бабу с рук-то сбыть? Как спровадить? — Тут извольте Дипломатику подвесть!’ Вот и начал я: ‘Позвольте… То есть… с кем имею честь?.. Кто вы? Есть у вас родные?’ А она: ‘Мне бог — родня. _Правда — имя мне; иные Кличут истиной меня’. ‘Вы себя принарядили, — Не узнал вас оттого; Прежде, кажется, ходили Просто так — безо всего’. ‘Да, бывало мне привычно Появляться в наготе, Да сказали — неприлично! Времена пошли не те. Приоделась. Спорить с веком Не хочу, а всё же — нет — Не сошлась я с человеком, Всё меня не любит свет. Прежде многих гнула круто При Великом я Петре, И порою в виде шута Появлялась при дворе. Царь мою прощал мне дикость И доволен был вполне. Чем сильнее в ком великость, Тем сильней любовь ко мне. Говорю, бывало, грубо И со злостью натощак, — Многим было и не любо, А терпели кое-как. Ведь и нынче без уклонок Правдолюбья полон царь, Да уж свет стал больно тонок И хитер — не то что встарь. Уж к иным теперь и с лаской Подойдешь — кричат: ‘Назад!’ Что тут делать? — Раз под маской Забралась я в маскарад, — И, под важностью пустою Видя темные дела, К господину со звездою Там я с книксом подошла. Он зевал, а тут от скуки Обратился вмиг ко мне, И дрожит, и жмет мне руки; ‘Ah! Beau masque! Je te connais’ {*}. {* ‘Ax! Прекрасная маска! Я тебя знаю’ (франц.). — Ред.} ‘Ты узнал меня, — я рада. С откровенностью прямой В пестрой свалке маскарада Потолкуем, милый мой! Правда — я. Со мной ты знался, Обо мне ты хлопотал, Как туда-сюда метался Да бессилен был и мал. А теперь, как вздул ты перья, Что раскормленный петух, Стал ты чужд ко мне доверья И к моим намекам глух. Обо мне где слово к речи, Там ты мастер — ух какой — Пожимать картинно плечи Да помахивать рукой. Здравствуй! Вот мы где столкнулись! Тут я шепотом, тайком Начала лишь… Отвернулись — И пошли бочком, бочком. Я к другому. То был тучный, Ловкий, бойкий на язык И весьма благополучный Полновесный откупщик, С виду добрый, круглолицый… Хвать я под руку его Да насчет винца с водицей… Он смеется… ‘Ничего, — Говорит, — такого рода Это дельце… не могу… Я-де нравственность народа Этой штучкой берегу. Я люблю мою отчизну, — Говорит, — люблю я Русь; Видя сплошь дороговизну, Всё о бедных я пекусь. Там сиротку, там вдовицу Утешаю. Вот — вдвоем Хочешь ехать за границу? Едем! — Славно поживем’. ‘Бог с тобою! — говорю я. — У меня в уме не то. За границу не хочу я, И тебе туда на что? Ведь и здесь тебе знакома Роскошь всех земных столиц. За границу! — Ведь и дома Ты выходишь из границ. У тебя за чудом чудо, Дом твой золотом горит’. — ‘Ну так что ж? А ты откуда Здесь явилась?’ — говорит, ‘Да сейчас из кабака я, Где ты много плутней ввел’. — ‘Тьфу! Несносная какая! Убирайся ж!’ -И пошел. К звездоносцу-то лихому Подошел и стал с ним в ряд. Я потом к тому, к другому — Нет, — и слушать не хотят: Мы-де знаем эти сказки! Подошла бы к одному, Да кругом толпятся маски, Нет и доступа к нему; Те лишь прочь, уж те подскочут, Те и те его хотят, Рвут его, визжат, хохочут. ‘Милый! Милый!’ — говорят, Это — нежный, легкокрылый Друг веселья, скуки бич, Был сын Курочкина милый, Вечно милый Петр Ильич, Между тем гроза висела В черной туче надо мной, — Те, кому я надоела, Объяснились меж собой: Так и так. Пошла огласка! ‘Здесь, с другими зауряд, Неприличная есть маска — Надо вывесть, — говорят. — Как змея с опасным жалом, Здесь та маска с языком. Надо вывесть со скандалом, Сиречь — с полным торжеством, Ишь, себя средь маскарада Правдой дерзкая зовет! Разыскать, разведать надо, Где и как она живет’. Но по счастью, кров и пища Мне менялись в день из дня, Постоянного ж жилища Не имелось у меня — Не нашли. И рады были, Что исчез мой в мире след, И в газетах объявили: ‘Успокойтесь! Правды нет; Где-то без вести пропала, Страхом быв поражена, Так как прежде проживала Всё без паспорта она И при наглом самозванстве Замечалась кое в чем, Как-то: в пьянстве, и буянстве, И шатании ночном. Ныне — всё благополучно’, Я ж тихонько здесь и там Укрывалась где сподручно — По каморкам, по углам. Вижу — бал. Под ночи дымкой Люди пляшут до зари. Что ж мне так быть — нелюдимкой? Повернулась — раз-два-три — И на бал влетела мухой — И, чтоб скуки избежать, Над танцующей старухой Завертясь, давай жужжать: ‘Стыдно! Стыдно! Из танцорок Вышла, вышла, — ей жужжу. — С лишком сорок! С лишком сорок! Стыдно! Стыдно! Всем скажу’. Мучу бедную старуху: Чуть немного отлечу, Да опять, опять ей к уху, И опять застрекочу. Та смутилась, побледнела. Кавалер ей: ‘Ах! Ваш вид… Что вдруг с вами?’ — ‘Зашумело Что-то в ухе, — говорит, — Что-то скверное такое… Ах, несносно! Дурно мне!’ Я ж, прервав жужжанье злое, Поскорее — к стороне. Подлетела к молодежи: Дай послушаю, что тут! И прислушалась: о боже! О творец мой! Страшно лгут! Лгут мужчины без границы, — Ну, уж те на то пошли! Как же дамы, как девицы — Эти ангелы земли?.. Одного со мною пола! В подражанье, верно, мне Кое-что у них и голо, — И как бойко лгут оне! Лгут — и нет средь бальной речи Откровенности следа: Только груди, только плечи Откровенны хоть куда! Всюду сплетни, ковы, путы, Лепет женской клеветы; Платья ж пышно, пышно вздуты Полнотою пустоты. Ложь — в глазах, в рукопожатьях, — Ложь — и шепотом, и вслух! Там — ломбардный запах в платьях, В бриллиантах тот же дух. В том углу долгами пахнет, В этом — взятками несет, Там карман, тут совесть чахнет; Всех змей роскоши сосет. Вот сошлись в сторонке двое. Разговор их: ‘Что вы? как?’ — ‘Ничего’. — ‘Нет — что такое? Вы невеселы’. — ‘Да так — Скучно! Денег нет, признаться’. — ‘На себя должны пенять, — Вам бы чем-нибудь заняться!’ — ‘Нет, мне лучше бы занять’. Там — девицы. Шепот: ‘Нина! Как ты ласкова к тому!.. Разве любишь? — Старичина! Можно ль чувствовать к нему?..’ ‘Quelle idee, ma chere! {*} Он сходен С чертом! Гадок! Вижу я — Для любви уж он не годен, А годился бы в мужья!’ {* ‘Какая мысль, моя дорогая!’ (Франц.). — Ред.} Тошно стало мне на бале, — Всё обман, как погляжу, — И давай летать по зале Я с жужжаньем — жу-жу-жу, — Зашумела что есть духу… Тут поднялся ропот злой — Закричали: ‘Выгнать муху!’ И вошел лакей с метлой. Я ж, все тайны обнаружив, — Между лент и марабу, Между блонд, цветов и кружев Поскорей — в камин, в трубу — И на воздух! — И помчалась, Проклиная эту ложь, И потом где ни металась- В разных видах всюду то ж. Там в театр я залетела И на сцену забралась, Да Шекспиром так взгремела, Что вся зала потряслась. Что же пользы? — Огневая Без следов прошла гроза, — Тот при выходе, зевая, Протирал себе глаза, Тот чихнул: стихом гигантским Как Шекспир в него метал, Он ему лишь, как шампанским, Только нос пощекотал. И любви моей и дружбы, Словно тяжкого креста, Все бегут. Искала службы, — Не даются мне места. Обращалась и к вельможам, Говорят: ‘На этот раз Вас принять к себе не можем; Мы совсем не знаем вас. Эдак бродят и беглянки! Вы во что б пошли скорей?’ Говорю: ‘Хоть в гувернантки — К воспитанию детей’. ‘А! Вы разве иностранка?’ — ‘Нет, мой край — и здесь, и там’. — ‘Что же вы за гувернантка? Как детей доверить вам? Вы б учили жить их в свете По каким же образцам?’ — ‘Я б старалась-де, чтоб дети Не подобились отцам’. ‘А! Так вот вы как хотите! Люди! Эй!’ — Пошел трезвон. Раскричались: ‘Прогоните Эту бешеную вон!’ Убралась. Потом попала Я за дерзость в съезжий дом И везде перебывала — И в суде, и под судом. Там — продажность, там — интриги, — Всех язвят слова мои; Я совалась уж и в книги, И в журнальные статьи. Прежде ‘Стой, — кричали, — дура!’ А теперь коё-куда Благородная цензура Пропускает иногда. Место есть мне и в законе, И в евангельских чертах, Место — с кесарем на троне, Место — в мыслях и словах. Эта сфера мне готова, Дальше ж, как ни стерегу — Ни из мысли, ни из слова В жизнь ворваться не могу; Не могу вломиться в дело: Не пускают. Тьма преград! Всех нечестье одолело, В деле правды не хотят. Против этой лжи проклятой, Чтоб пройти между теснин, — Нужен мощный мне ходатай, Нужен крепкий гражданин’. ‘От меня чего ж ты хочешь? — Наконец я вопросил. — Ждешь чего? О чем хлопочешь? У меня не много сил. Если бедный стихотворец И пойдет, в твой рог трубя, Воевать — он ратоборец Ненадежный за тебя. Он дороги не прорубит Сквозь дремучий лес тебе, А себя лишь только сгубит, Наживет врагов себе. Закричат: ‘Да он — несносный! Он мутит наш мирный век, На беду — звонкоголосный, Беспокойный человек!’ Ты всё рвешься в безграничность, Если ж нет тебе границ — Ты как раз заденешь личность, А коснись-ка только лиц! И меня с тобой прогонят, И меня с тобой убьют, И с тобою похоронят, Память вечную споют. Мир на нас восстанет целый: Он ведь лжи могучий сын. На Руси твой голос смелый Царь лишь выдержит один — Оттого что, в высшей доле, Рыцарь божьей правоты — Он на царственном престоле И высок и прям, как ты. Не зови ж меня к тревогам! Поздно! Дай мне отдохнуть! Спать хочу я. С богом! С богом! Отправляйся! Добрый путь! Если ж хочешь — в извещенье, Как с тобой я речь держу, О твоем я посещенье Добрым людям расскажу’.
Другие стихи этого автора
Всего: 63Так повелось промеж людьми
Леонид Алексеевич Филатов
Так повелось промеж людьми, Что мы стронимся любви, Когда любовь почти равна смерти. Я ем и пью, и слез не лью, Живу и жить себе велю, Но я люблю ее, люблю, верьте!Хоромы царские белы, Поют сосновые полы, Холопы ставят на столы ужин. А ты бежишь из темноты Через овраги и кусты И ей не ты, совсем не ты нужен!Не наживай беды зазря, Ведь, откровенно говоря, Мы все у батюши-царя слуги. Ты знаешь сам, какой народ: Понагородят огород, Возьмут царевну в оборот слухи.Снеси печаль на край земли, Оставь до будущей зимы, Зарой, забудь, не шевели, плюнь ты! — На край земли? Какой земли? Да, что вы все с ума сошли?! Да, что вы все с ума сошли, люди?..Я ем и пью, и слез не лью, Но я люблю ее, люблю, И говорить себе велю: «Нужен!» Довольно благостной возни, Господь, помилуй и казни! Ведь Ты же можешь, черт возьми, Ну же!.. Ну же!.. Ну же!..
Разговор на балу
Леонид Алексеевич Филатов
— Неужто этот ловелас Так сильно действует на Вас, Святая простота? — О да, мой друг, о да.— Но он же — циник и позер, Он навлечет на Вас позор И сгинет без следа. — О да, мой друг, о да…— И, зная это, Вы б смогли Пойти за ним на край Земли Неведомо куда? — О да, мой друг, о да…— Ужель он так меня затмил, Что я Вам сделался не мил В тот час – и навсегда? — О да, мой друг, о да…— Но я же молод и силен, Имею чистыми мильон И ростом хоть куда! — О да, мой друг, о да.— И все же мне в который раз Случится выслушать отказ, Сгорая от стыда? — О да, мой друг, о да…— Ну, что ж, посмотрим, кто есть кто Годков примерно через сто, Кто прах, а кто – звезда! — О да, мой друг, о да… О да, мой друг, о да!
Дневник прапорщика Смирнова
Леонид Алексеевич Филатов
Мы шатались на Пасху по Москве по церковной, Ты глядела в то утро на меня одного. Помню, в лавке Гольдштейна я истратил целковый, Я купил тебе пряник в форме сердца мово.Музыканты играли невозможное танго И седой молдаванин нам вина подливал. Помню, я наклонился, и шепнул тебе: «Танька…» Вот и все, что в то утро я тебе прошептал.А бежал я из Крыма, и татарин Ахметка Дал мне женскую кофту и отправил в Стамбул, А в Стамбуле, опять же, — ипподром да рулетка, — проигрался вчистую и ремень подтянул.Содержатель кофейни, полюбовник Нинэли, — Малый, тоже из русских, — дал мне дельный совет: «Уезжай из Стамбула. Говорят, что в Марселе полмильона с России, я узнал из газет».И приплыл я в багажном в той Ахметкиной кофте, Как последнюю память, твое фото храня. Это фото я выкрал у фотографа Кости, Это фото в скитаньях утешало меня.Помню, ночью осенней я вскрывал себе вены, Подобрал меня русский бывший штабс-капитан. А в июне в Марселе Бог послал мне Елену, И была она родом из мадьярских цыган.Она пела романсы и страдала чахоткой, И неслышно угасла среди белого дня. И была она умной, и была она доброй, Говорила по-русски, и жалела меня.Я уехал на север, я добрался до Польши, И на пристани в Гданьске, замерзая в снегу, Я почувствовал, Танька, не могу я так больше, Не могу я так больше, больше так не могу.Мы же русские, Танька, мы приходим обратно, Мы встаем на колени, нам иначе нельзя Мы же русские, Танька, дураки и паскуды, Проститутки и воры, шулера и князья.Мы шатались на Пасху по Москве по церковной, Ты глядела в то утро на меня одного. Помню, в лавке Гольдштейна я истратил целковый, Я купил тебе пряник в форме сердца мово.Музыканты играли невозможное танго И седой молдаванин нам вина подливал. Помню, я наклонился, и шепнул тебе: «Танька…» Вот и все, что в то утро я тебе прошептал.
Песенка короля
Леонид Алексеевич Филатов
Король вас может сделать Всесильным богачем, И все на этом свете Вам будет нипочем! Но если вы отпетый Повеса и бездельник И если вас прельщают Игорные дома, — Король вам может выдать Любую сумму денег, Но вряд ли он сумеет Прибавить вам ума!.. Король вас может сделать Военным трубачем И все на этом свете Вам будет нипочем! Но если вы боитесь Расстаться с одеялом И если вас пугает Мечей и сабель звон, — Король вас может сделать Любимым генералом, Но сделать вас героем Не в силах даже он!.. Король вас может сделать Врачем иль палачом, И все на этом свете Вам будет нипочем! Король изыщет способ Возвыситься над веком, Король вам даст возможность Сыграть любую роль, Но сделать негодяя Приличным человеком — Вот этого, простите, Не может и король!..
Вот улетишь, парус наладишь
Леонид Алексеевич Филатов
Вот улетишь, парус наладишь. Врач был латыш — светлый, как ландыш. Сложим вот так белые руки. Жизнь не берет нас на поруки.Ангел стоял возле кровати, Как санитар в белом халате, Август стоял прямо над моргом, Август дышал солнцем и морем.Я уплывал в белой сирени. У трубачей губы серели. Это опять мамина странность. Я же просил — без оркестрантов.А над Москвой трубы дымили. Стыл ипподром в пене и в мыле. В тысячный раз шел образцово Детский спектакль у Образцова.И, притомясь, с летней эстрадки, Мучали вальс те оркестранты. Чей это гнев, или немилость? В мире ничто не изменилось…Я уплывал в белой сирени. У трубачей губы серели. Это опять мамина странность. Я же просил — без оркестрантов.
Бизоны
Леонид Алексеевич Филатов
В степях Аризоны, в горячей ночи, Гремят карабины и свищут бичи. Большая охота, большая страда: Несутся на Запад, Несутся на Запад Несутся на Запад бизоньи стада. Несутся на Запад бизоньи стада. Брезгливо зрачками кося из-под век, Их предал лукавый, изменчивый век. Они же простили его, подлеца, Как умные дети, Как умные дети, Как умные дети дурного отца. Как умные дети дурного отца. Их гнали, их били, их мучили всласть, Но ненависть к веку им не привилась. Хоть спины их в мыле и ноги в крови, Глаза их все так же, Глаза их все так же, Глаза их все так же темны от любви. Глаза их все так же темны от любви. Какое же нужно испробовать зло, Чтоб их отрезвило, чтоб их проняло, Чтоб поняли, черти, у смертной черты Что веку неловко, Что веку неловко, Что веку неловко от их доброты. Что веку неловко от их доброты. В степях Аризоны, в горячей ночи, Гремят карабины и свищут бичи. Большая охота, большая беда: Несутся на Запад, Несутся на Запад Несутся на Запад бизоньи стада. Несутся на Запад бизоньи стада.
Провинциалка
Леонид Алексеевич Филатов
А здесь — ни наводненья, ни пожара, И так же безмятежна синева, И под конюшни отдана хибара С заносчивым названием «Синема».О, милый городок счастливых нищих! Их не тревожат войны и века, И вдруг — печаль в немыслимых глазищах Молоденькой жены зеленщика. И вдруг — печаль в немыслимых глазищах Молоденькой жены зеленщика.Ну, кто сказал, что все это не враки, И что сегодня в этакую рань Столичный клоун в белом шапокляке Опять заглянет в вашу глухомань?Ах, ты его когда-то целовала, С ума сойти… и, кажется, при всех… Моя любовь, моя провинциалка, Второй сезон отмаливает грех.А твой дотошный муж смешон и жалок, Бросал на сцену деньги и цветы. Известно, что мужья провинциалок Искусство ставят выше суеты.Как ты была тогда неосторожна, Как ты не осмотрительна была: Тебе его хохочущая рожа И год спустя по-прежнему мила. Тебе его хохочущая рожа И год спустя по-прежнему мила.Он постарел, с него вовсю летела пудра, И он изящно кланялся толпе, И наступило нынешнее утро, И он исчез, не вспомнив о тебе…А утро было зябким, как щекотка, И голосили третьи петухи, И были так нужны стихи и водка, Стихи и водка, водка и стихи… И были так нужны стихи и водка, Стихи и водка, водка и стихи…
Романтики
Леонид Алексеевич Филатов
Романтики, смолите ваши мачты И задавайте корму лошадям. Моряк из Ливерпуля, Идальго из Ла-Манчи Кочуют по морям и площадям. Но мир бродяг неверен и обманчив, Не верьте в их веселое житье: Дрожит, как тощий мальчик, Распятое на мачте Измученное мужество моё. Мой друг совсем не думает о смерти, Но, зная, как спасти меня от бед, Он молча даст мне сердце, Возьмет и вырвет сердце – Спокойно, как троллейбусный билет. И детям пусть когда-нибудь расскажут От бед убереженные отцы, Что, в общем, и у сказок, Таких счастливых сказок – Бывают несчастливые концы.
Если ты мне враг
Леонид Алексеевич Филатов
Если ты мне враг — Кто тогда мне друг? Вертится Земля, Как гончарный круг. Мучась и бесясь, Составляет Бог Карточный пасьянс Из людских дорог. Смотрит он, чудак, В миллионы схем — Что, когда и как, Где, кому и с кем. Перепутал год, Перепутал век, — И тебе не тот Выпал человек!.. Я не виноват. Он не виноват. И на всех троих — Узенький Арбат.
Наташа плюс Сережа
Леонид Алексеевич Филатов
Тревожно и серьезно Я вывел на снегу: «Наташа + Сережа», А дальше не могу. И в этом я, ребята, Ничуть не виноват. Сейчас уйду с Арбата И выйду на Арбат. Насколько это можно, Прошу принять всерьез: Наташа плюс Сережа Равняется — вопрос. Она не виновата И я не виноват. Плывет как экскалатор Сиреневый Арбат. От двоек и нотаций, И материнских слез Сережа плюс Наташа — Пока еще вопрос. И всей Москве не спится, Она у на в долгу, Покуда не решится Проблема на снегу. А в ней тревога та же И тот же в ней серьез: Сережа плюс Наташа Равняется — вопрос.
Разноцветная москва
Леонид Алексеевич Филатов
У окна стою я, как у холста, Ах какая за окном красота! Будто кто-то перепутал цвета, И Неглинку, и Манеж.Над Москвой встает зеленый восход, По мосту идет оранжевый кот, И лоточник у метро продает Апельсины цвета беж. Вот троллейбуса мерцает окно, пассажиры — как цветное кино. Мне, товарищи, ужасно смешно наблюдать в окошко мир. Этот негр из далекой страны так стесняется своей белизны, и рубают рядом с ним пацаны фиолетовый пломбир. И качает головой постовой, он сегодня огорошен Москвой, ни черта он не поймет, сам не свой, словно рыба на мели. Я по уличе бегу, хохочу, мне любые чудеса по плечу, фонари свисают — ешь не хочу, как бананы в Сомали.
Баллада об упрямстве
Леонид Алексеевич Филатов
Я с детства был в душе моряк, Мне снились мачта и маяк, Родня решила: «он маньяк, Но жизнь мечты его остудит.» Мне дед сказал: «Да будет так!» А я ответил: «Так не будет!» В одной из жутких передряг Наш бриг вертело, как ветряк, И кок, пропойца и остряк, Решил, что качка нас погубит. Мне кок сказал: «Да будет так!» А я ответил: «Так не будет!» Врачи вертели так и сяк Мой переломанный костяк И про себя подумал всяк: «Отныне плавать он забудет.» Мне врач сказал: «Да будет так!» А я ответил: «Так не будет!» Меня одели в тесный фрак И погрузили в душный мрак, И поп сказал: «Не будь дурак: Одной душой в раю пребудет» Весь мир сказал: «Да будет так!» А я ответил: «Так не будет!» Господь смутился: «Как же так? Но коль он так… ну раз он так… Да пусть он — так его растак — Живет и в здравии пребудет!» Господь сказал: «Да будет так!» А я ответил: «Так и будет!»