Слушай же, молодость, как было дело
Слушай же, молодость, как было дело, с чего начинали твои старики, как выступали бодро и смело в бой с белой гвардией большевики. Сегодня мне хочется вспомнить о тех, кто в памяти сердца заветно хранится, чьи неповторимые голос и смех — как жизнью отмеченная страница… Однажды, домой возвращаясь к рассвету мимо кремлевских каменных стрел, быстро идущего Ленина встретил, — но вслед обернуться ему не посмел. Он шел одиночным ночным прохожим, быть может — воздухом подышать; меня восторг пронизал до дрожи, я так боялся ему помешать. Я б хотел для грядущих, не только для нынешних, изучающих рост государства ребят, воссоздать звонкий голос Марии Ильиничны и пристальный Надежды Константиновны взгляд… Я встречался с Калининым в кабинете «Известий»; он спорил с нами о значенье стихов, и нам хотелось побыть с ним вместе хоть до вторых петухов… Простые, большие, сердечные люди, кто был всех цитатчиков строгих умней, кто предвосхитил в тогдашние будни улыбки сегодняшних, праздничных дней!
Похожие по настроению
Совет
Алексей Кольцов
Наслаждайтесь, юноши, Упивайтесь жизнию, Отпируйте в радости Праздник вашей юности. Много ль раз роскошная В год весна является? Много ль раз долинушку Убирает зелью? Не одно ль мгновение Как весне — и юности? Счастлив, кто с подругою Вдоволь погостил у ней. Счастлив, кто и лишний час Провёл в полной радости. Поспешайте ж, юноши, Наслаждаться жизнию. Отпируйте в радости Праздник вашей юности. Редко светит на небе Солнушко без облаков, Реже после юности Дни бывают веселы, Скучно жизнью старческой, Скучно, други, в мире жить, Грустно и средь пиршества О могиле взгадывать И с седою мудростью К ней, морощась, двигаться.
Три поколения
Андрей Дементьев
Как мало тогда нам исполнилось лет. По нашим знаменам струился рассвет. И молодость наша — как песня была. Потом эта песня нас в бой подняла. Ты мне приколола у сердца звезду. Ты мне говорила: «Я тоже пойду…» И воздух от взрывов был сер и тяжёл. Вот так начинался для нас комсомол. Как мало тогда нам исполнилось лет. Война погасила июньский рассвет. Мы снова оставили наши дела. И снова нас песня в поход повела. Не знали мы, кто возвратится назад. На горькой земле обелиски стоят. Как мало еще нам исполнилось лет. И вечная молодость. Старости нет. И жизнь наша с вами — ещё целина. Добра и надежды взошли семена. И прожитый день — это верность отцам. И память с мечтою у нас пополам.
Евгению (Помнишь, Евгений, ту шумную ночь)
Антон Антонович Дельвиг
Помнишь, Евгений, ту шумную ночь (и она улетела), Когда мы с Амуром и Вакхом Тихо, но смело прокралися в терем Лилеты? И что же? Бессмертные нам изменили! К чаше! герои Киприды вином запивают победы! Мы молоды, — юность, как роза, Мигом пленит и увянет! А радость? Она — Филомела Прелестная! Только в дни розы, Только в дни юности нам попоет сладкозвучные песни И вспорхнет! За крылья златую! Ты опутай летунью цветочною цепью, ты амброй Окуривай перья и кудри, Нежно рукою ласкай ее легко-упругие груди И с резвою пой и резвися! Будем стары и мы! Тогда, браня ветренность внука, Украдкой вздохнем и друг другу Сладко напомним, седые! о наших любовных проказах: Измену Лилеты, в досаде Нами разбитые вазы и Аргусов дикую стаю! Но кто на героев Киприды? Дерзкие пали, дверь отскочила, и мы отступили, Хвалясь и победой, и мщеньем. «Друг, все прошло, — ты шепнешь, — но при нас еще дружба и Бахус. Дай руку и вспеним фиалы!»
Юной гвардии
Демьян Бедный
Время темное, глухое… И забитость и нужда… Ой, ты, времечко лихое, Мои юные года!Перед кем лишь мне, парнишке, Не случалось спину гнуть? К честным людям, к умной книжке Сам протаптывал я путь.Темь. Не видно: ров иль кочка? Друг навстречу или гад? Сиротливый одиночка, Брел я слепо, наугад.Вправо шел по бездорожью, Влево брал наискосок,- И дрожал пугливой дрожью Мой незрелый голосок.Нынче красной молодежи В дядьки я уже гожусь. На ребяческие рожи Все гляжу — не нагляжусь.Зашумит ли резвым роем В светлых залах новых школ, Иль пройдет военным строем Предо мною Комсомол,Я, состарившись наружно, Юным вновь горю огнем: «Гей, ребятки! В ногу! Дружно! Враг силен. Да шут ли в нем?Враг стоит пред грозной карой, Мы — пред заревом побед!» Юной гвардии от старой Героический привет!
Товарищ радостей младых
Евгений Абрамович Боратынский
Товарищ радостей младых, Которые для нас безвременно увяли, Я свиделся с тобой! В объятиях твоих Мне дни минувшие, как смутный сон, предстали! О милый! я с тобой когда-то счастлив был! Где время прежнее, где прежние мечтанья? И живость детских чувств и сладость упованья? Всё хладный опыт истребил. Узнал ли друга ты? Болезни и печали Его состарили во цвете юных лет; Уж много слабостей, тебе знакомых, нет, Уж многие мечты ему чужими стали! Рассудок тверже и верней, Поступки, разговор скромнее; Он осторожней стал, быть может, стал умнее, Но, верно, счастием теперь стократ бедней. Не подражай ему! Иди своей тропою! Живи для радости, для дружбы, для любви! Цветок нашел — скорей сорви! Цветы прелестны лишь весною! Когда рассеянно, с унынием внимать Я буду снам твоим о будущем, о счастье, Когда в мечтах твоих не буду принимать, Как прежде, пылкое, сердечное участье, Не сетуй на меня, о друге пожалей: Всё можно возвратить — мечтанья невозвратны! Так! были некогда и мне они приятны, Но быстро скрылись от очей! Я легковерен был: надежда, наслажденье Меня с улыбкою манили в темну даль, Я встретить радость мнил — нашел одну печаль, И сердцу милое исчезло заблужденье. Но для чего грустить? Мой друг еще со мной! Я не всего лишен судьбой ожесточенной! О дружба нежная! останься неизменной! Пусть будет прочее мечтой!
Сквер величаво листья осыпал…
Евгений Александрович Евтушенко
Сквер величаво листья осыпал. Светало. Было холодно и трезво. У двери с черной вывескою треста, нахохлившись, на стуле сторож спал. Шла, распушивши белые усы, пузатая машина поливная. Я вышел, смутно мир воспринимая, и, воротник устало поднимая, рукою вспомнил, что забыл часы. Я был расслаблен, зол и одинок. Пришлось вернуться все-таки. Я помню, как женщина в халатике японском открыла дверь на первный мой звонок. Чуть удивилась, но не растерялась: «А, ты вернулся?» В ней во всей была насмешливая умная усталость, которая не грела и не жгла. «Решил остаться? Измененье правил? Начало новой светлой полосы?» «Я на минуту. Я часы оставил». «Ах да, часы, конечно же, часы...» На стуле у тахты коробка грима, тетрадка с новой ролью, томик Грина, румяный целлулоидный голыш. «Вот и часы. Дай я сама надену...» И голосом, скрывающим надежду, а вместе с тем и боль: «Ты позвонишь?» ...Я шел устало дремлющей Неглинной. Все было сонно: дворников зевки, арбузы в деревянной клетке длинной, на шкафчиках чистильщиков — замки. Все выглядело странно и туманно — и сквер с оградой низкою, витой, и тряпками обмотанные краны тележек с газированной водой. Свободные таксисты, зубоскаля, кружком стояли. Кто-то, в доску пьян, стучался в ресторан «Узбекистан», куда его, конечно, не пускали... Бродили кошки чуткие у стен. Я шел и шел... Вдруг чей-то резкий окрик: «Нет закурить?» — и смутный бледный облик: и странный и знакомый вместе с тем. Пошли мы рядом. Было по пути. Курить — я видел — не умел он вовсе. Лет двадцать пять, а может, двадцать восемь, но все-таки не больше тридцати. И понимал я с грустью нелюдимой, которой был я с ним соединен, что тоже он идет не от любимой и этим тоже мучается он. И тех же самых мыслей столкновенья, и ту же боль и трепет становленья, как в собственном жестоком дневнике, я видел в этом странном двойнике. И у меня на лбу такие складки, жестокие, за все со мной сочлись, и у меня в душе в неравной схватке немолодость и молодость сошлись. Все резче эта схватка проступает. За пядью отвоевывая пядь, немолодость угрюмо наступает и молодость не хочет отступать.
В старые годы
Михаил Кузмин
Подслушанные вздохи о детстве, когда трава была зеленее, солнце казалось ярче сквозь тюлевый полог кровати, и когда, просыпаясь, слышал ласковый голос ворчливой няни; когда в дождливые праздники вместо летнего сада водили смотреть в галереи сраженья, сельские пейзажи и семейные портреты; когда летом уезжали в деревни, где круглолицые девушки работали на полях, на гумне, в амбарах, и качались на качелях с простою и милою грацией, когда комнаты были тихи, мирны, уютны, одинокие чистильщики сидели спиною к окнам в серые, зимние дни, а собака сторожила напротив, смотря умильно, как те, мечтая, откладывали недочитанную книгу; семейные собранья офицеров, дам и господ, лицеистов в коротких куртках и мальчиков в длинных рубашках, когда сидели на твердых диванах, а самовар пел на другом столе; луч солнца из соседней комнаты сквозь дверь на вощеном полу; милые рощи, поля, дома, милые, знакомые, ушедшие лица, — очарование прошлых вещей, — вы — дороги, как подслушанные вздохи о детстве, когда трава была зеленее, солнце казалось ярче сквозь тюлевый полог кровати.
Прощанье с юностью
Владимир Луговской
Так жизнь протекает светло, горячо, Струей остывающего олова, Так полночь кладет на мое плечо Суровую свою голову.Прощай, моя юность! Ты ныла во мне Безвыходно и нетерпеливо О ветре степей, о полярном огне Берингова пролива.Ты так обнимаешь, ты так бередишь Романтикой, морем, пассатами, Что я замираю и слышу в груди, Как рвутся и кружатся атомы.И спать невозможно, и жизнь велика, И стены живут по-особому, И если опять тебе потакать, То все потеряю, что собрано.Ты кинешь меня напролом, наугад,- Я знаю тебя, длинноглазую — И я поднимусь, чернобров и горбат, Как горы срединной Азии.На бой, на расправу, на путь, в ночлег Под звездными покрывалами. И ты переметишь мой бешеный бег Сводчатыми вокзалами,И залами снов, и шипением пуль, И парусным ветром тропиков, Но смуглой рукой ты ухватишь руль Конструкции, ритма, строфики.И я ошалею и буду писать, Безвыходно, нетерпеливо, Как пишут по небу теперь паруса Серебряного залива.
Секрет молодости
Владимир Владимирович Маяковский
Нет, не те «молодёжь», кто, забившись в лужайку да в лодку, начинает под визг и галдёж прополаскивать водкой глотку. Нет, не те «молодёжь», кто весной ночами хорошими, раскривлявшись модой одёж, подметают бульвары клёшами. Нет, не те «молодёжь», кто восхода жизни зарево, услыхав в крови зудёж, на романы разбазаривает. Разве это молодость? Нет! Мало быть восемнадцати лет. Молодые — это те, кто бойцовым рядам поределым скажет именем всех детей: «Мы земную жизнь переделаем!» Молодёжь — это имя — дар тем, кто влит в боевой КИМ, тем, кто бьётся, чтоб дни труда были радостны и легки!
Мальчики, пришедшие в апреле
Ярослав Смеляков
Мальчики, пришедшие в апреле в шумный мир журналов и газет, здорово мы все же постарели за каких-то три десятка лет.Где оно, прекрасное волненье, острое, как потаенный нож, в день, когда свое стихотворенье ты теперь в редакцию несешь?Ах, куда там! Мы ведь нынче сами, важно въехав в загородный дом, стали вроде бы учителями и советы мальчикам даем.От меня дорожкою зеленой, источая ненависть и свет, каждый день уходит вознесенный или уничтоженный поэт.Он ушел, а мне не стало лучше. На столе — раскрытая тетрадь. Кто придет и кто меня научит, как мне жить и как стихи писать?
Другие стихи этого автора
Всего: 93Что такое счастье
Николай Николаевич Асеев
Что такое счастье? Соучастье в добрых человеческих делах, в жарком вздохе разделенной страсти, в жарком хлебе, собранном в полях. Да, но разве только в этом счастье? А для нас, детей своей поры, овладевших над природой властью, разве не в полетах сквозь миры?! Безо всякой платы и доплаты, солнц толпа, взвивайся и свети, открывайтесь, звездные палаты, простирайтесь, млечные пути! Отменяя летоисчисленье, чтобы счастье с горем не смешать, преодолевая смерть и тленье, станем вечной свежестью дышать. Воротясь обратно из зазвездья и в слезах целуя землю-мать, мы начнем последние известья из глубин вселенной принимать. Вот такое счастье по плечу нам — мыслью осветить пространства те, чтобы мир предстал живым и юным, а не страшным мраком в пустоте.
Мозг извилист, как грецкий орех
Николай Николаевич Асеев
Мозг извилист, как грецкий орех, когда снята с него скорлупа; с тростником пересохнувших рек схожи кисти рук и стопа… Мы росли, когда день наш возник, когда волны взрывали песок; мы взошли, как орех и тростник, и гордились, что день наш высок. Обнажи этот мозг, покажи, что ты не был безмолвен и хром, когда в мире сверкали ножи и свирепствовал пушечный гром. Докажи, что слова — не вода, времена — не иссохший песок, что высокая зрелость плода в человечий вместилась висок. Чтобы голос остался твой цел, пусть он станет отзывчивей всех, чтобы ветер в костях твоих пел, как в дыханье — тростник и орех.
Марш Буденного
Николай Николаевич Асеев
С неба полуденного жара не подступи, конная Буденного раскинулась в степи. Не сынки у маменек в помещичьем дому, выросли мы в пламени, в пороховом дыму. И не древней славою наш выводок богат — сами литься лавою учились на врага. Пусть паны не хвастают посадкой на скаку,— смелем рысью частою их эскадрон в муку. Будет белым помниться, как травы шелестят, когда несется конница рабочих и крестьян. Все, что мелкой пташкою вьется на пути, перед острой шашкою в сторону лети. Не затеваем бой мы, но, помня Перекоп, всегда храним обоймы для белых черепов. Пусть уздечки звякают памятью о нем,— так растопчем всякую гадину конем. Никто пути пройденного назад не отберет, конная Буденного, армия — вперед!
Вещи
Николай Николаевич Асеев
Вещи — для всего народа, строки — на размер страны, вровень звездам небосвода, в разворот морской волны.И стихи должны такие быть, чтоб взлет, а не шажки, чтоб сказали: «Вот — стихия», а не просто: «Вот — стишки».
Кумач
Николай Николаевич Асеев
Красные зори, красный восход, красные речи у Красных ворот, и красный, на площади Красной, народ. У нас пирогами изба красна, у нас над лугами горит весна. И красный кумач на клиньях рубах, и сходим с ума о красных губах. И в красном лесу бродит красный зверь. И в эту красу прошумела смерть. Нас толпами сбили, согнали в ряды, мы красные в небо врубили следы. За дулами дула, за рядом ряд, и полымем сдуло царей и царят. Не прежнею спесью наш разум строг, но новые песни все с красных строк. Гляди ж, дозирая, веков Калита: вся площадь до края огнем налита! Краснейте же, зори, закат и восход, краснейте же, души, у Красных ворот! Красуйся над миром, мой красный народ!
Контратака
Николай Николаевич Асеев
Стрелок следил во все глаза за наступленьем неприятеля, а на винтовку стрекоза крыло хрустальное приладила. И разобрал пехоту смех на странные природы действия,— при обстоятельствах при всех блистающей, как в годы детские. И вот — сама шагай, нога,— так в наступленье цепи хлынули, и откатилась тень врага назад обломанными крыльями. И грянул сверху бомбовоз, и батареи зев разинули — за синь небес, за бархат роз, за счастья крылья стрекозиные.
Когда приходит в мир великий ветер
Николай Николаевич Асеев
Когда приходит в мир великий ветер, против него встает, кто в землю врос, кто никуда не движется на свете, чуть пригибаясь под напором гроз. Неутомимый, яростный, летящий, валя и разметая бурелом, он пред стеной глухой дремучей чащи сникает перетруженным крылом. И, не смирившись с тишиной постылой, но и не смогши бушевать при ней, ослабевает ветер от усилий, упавши у разросшихся корней. Но никакому не вместить участью того, что в дар судьба ему дала: его великолепное несчастье, его незавершенные дела.
Когда земное склонит лень
Николай Николаевич Асеев
Когда земное склонит лень, выходит с тенью тени лань, с ветвей скользит, белея, лунь, волну сердито взроет линь, И чей-то стан колеблет стон, то, может, пан, а может, пень… Из тины тень, из сини сон, пока на Дон не ляжет день. А коса твоя — осени сень,— ты звездам приходишься родственницей.
Как желтые крылья иволги
Николай Николаевич Асеев
Как желтые крылья иволги, как стоны тяжелых выпей, ты песню зажги и вымолви и сердце тоскою выпей! Ведь здесь — как подарок царский — так светится солнце кротко нам, а там — огневое, жаркое шатром над тобой оботкано. Vсплыву на заревой дреме по утренней синей пустыне, и — нету мне мужества, кроме того, что к тебе не остынет. Но в гор голубой оправе все дали вдруг станут отверстыми и нечему сна исправить, обросшего злыми верстами. У облак темнеют лица, а слезы, ты знаешь, солены ж как! В каком мне небе залиться, сестрица моя Аленушка?
Июнь
Николай Николаевич Асеев
Что выделывают птицы! Сотни радостных рулад, эхо по лесу катится, ели ухом шевелят… Так и этак, так и этак голос пробует певец: «Цици-вити»,— между веток. «Тьори-фьори»,— под конец. Я и сам в зеленой клетке, не роскошен мой уют, но зато мне сосны ветки словно руки подают. В небе — гром наперекат!.. С небом, видимо, не шутки: реактивные свистят, крыльями кося, как утки.
Игра
Николай Николаевич Асеев
За картой убившие карту, всё, чем была юность светла, вы думали: к первому марту я всё проиграю — дотла. Вы думали: в вызове глупом я, жизнь записав на мелок, склонюсь над запахнувшим супом, над завтрашней парой чулок. Неправда! Я глупый, но хитрый. Я больше не стану считать! Я мокрою тряпкою вытру всю запись твою, нищета. Меня не заманишь ты в клерки, хоть сколько заплат ни расти, пусть все мои звезды померкли — я счет им не буду вести. Шептать мне вечно, чуть дыша, шаманье имя Иртыша. В сводящем челюсти ознобе склоняться к телу сонной Оби. А там — еще синеют снеги, светлейшие снега Онеги. Ах, кто, кроме меня, вечор им поведал бы печаль Печоры! Лишь мне в глаза сверкал, мелькал, тучнея тучами, Байкал. И, играя пеною на вале, чьи мне сердце волны волновали? Чьи мне воды губы целовали? И вот на губах моих — пена и соль, и входит волненье, и падает боль, играть мне словами с тобою позволь!
Венгерская песнь
Николай Николаевич Асеев
Простоволосые ивы бросили руки в ручьи. Чайки кричали: «Чьи вы?» Мы отвечали: «Ничьи!» Бьются Перун и Один, в прасини захрипев. мы ж не имеем родин чайкам сложить припев. Так развивайся над прочими, ветер, суровый утонченник, ты, разрывающий клочьями сотни любовей оконченных. Но не умрут глаза — мир ими видели дважды мы,— крикнуть сумеют «назад!» смерти приспешнику каждому. Там, где увяли ивы, где остывают ручьи, чаек, кричащих «чьи вы?», мы обратим в ничьих.