Вещи — для всего народа, строки — на размер страны, вровень звездам небосвода, в разворот морской волны.И стихи должны такие быть, чтоб взлет, а не шажки, чтоб сказали: «Вот — стихия», а не просто: «Вот — стишки».
Похожие по настроению
Асе (а-о)
Андрей Белый
Снеговая блистает роса: Налила серебра на луга; Жемчугами дрожат берега; В светлоглазых алмазах роса. Мы с тобой — над волной голубой, Над волной — берегов перебой; И червонное солнца кольцо: И — твое огневое лицо.
Все в жизни мило и просто
Георгий Иванов
Все в жизни мило и просто, Как в окнах пруд и боскет, Как этот в халате пестром Мечтающий поэт. Рассеянно трубку курит, Покачиваясь слегка. Глаза свои он щурит На янтарные облака. Уж вечер. Стада пропылили, Проиграли сбор пастухи. Что ж, ужинать или Еще сочинить стихи?.. Он начал: «Любовь — крылата…» И строчки не дописал. На пестрой поле халата Узорный луч — погасал…
Все то же
Игорь Северянин
Все те же краски, те же типы В деревьях, птицах и цветах: Как век назад — сегодня липы, Как век вперед — любовь в мечтах. Строй мирозданья одинаков, Почти разгадан, скуп и плоск. Но есть значение без знаков, Есть знак, расплывчатый как воск.
Стихи Власа
Максим Горький
Из пьесы «Дачники»Маленькие, нудные людишки Ходят по земле моей отчизны, Ходят и — уныло ищут места, Где бы можно спрятаться от жизни.Все хотят дешевенького счастья, Сытости, удобств и тишины. Ходят и — всё жалуются, стонут, Серенькие трусы и лгуны.Маленькие, краденые мысли… Модные, красивые словечки… Ползают тихонько с краю жизни Тусклые, как тени, человечки.
Искусство
Николай Николаевич Асеев
Осенними астрами день дышал,— отчаяние и жалость!— как будто бы старого мира душа в последние сны снаряжалась; как будто бы ветер коснулся струны и пел тонкоствольный ящик о днях позолоченной старины, оконченных и уходящих. И город — гудел ему в унисон, бледнея и лиловея, в мечтаний тонкий дым занесен, цветочной пылью овеян. Осенними астрами день шелестел и листьями увядающими, и горечь горела на каждом листе, но это бы не беда еще! Когда же небес зеленый клинок дохнул студеной прохладою,— у дня не стало заботы иной, как — к горлу его прикладывать. И сколько бы люди забот и дум о судьбах его ни тратили,— он шел — бессвязный, в жару и бреду, бродягой и шпагоглотателем. Он шел и пел, облака расчесав, про говор волны дунайской; он шел и пел о летящих часах, о листьях, летящих наискось. Он песней мир отдавал на слом, и не было горше уст вам, чем те, что песней до нас донесло, чем имя его — искусство.
Людям настоящего
Николай Степанович Гумилев
Для чего мы не означим Наших дум горячей дрожью, Наполняем воздух плачем, Снами, смешанными с ложью. Для того ль, чтоб бесполезно, Без блаженства, без печали Между Временем и Бездной Начертить свои спирали. Для того ли, чтоб во мраке, Полном снов и изобилья, Бросить тягостные знаки Утомленья и бессилья. И когда сойдутся в храме Сонмы радостных видений, Быть тяжелыми камнями Для грядущих поколений.
Рассмотрим вещи те, что видим пред собою
Николай Олейников
Рассмотрим вещи те, что видим пред собою: Что на столе лежит, Что к потолку подвешено над головою, Чернильницу с чернилами, перо холодное стальное, И ножницы блестящие, и тусклые ключи, И лампу пустотелую стеклянную…
Стилизованный осел
Саша Чёрный
(Ария для безголосых) Голова моя — темный фонарь с перебитыми стеклами, С четырех сторон открытый враждебным ветрам. По ночам я шатаюсь с распутными, пьяными Феклами, По утрам я хожу к докторам. Тарарам. Я волдырь на сиденье прекрасной российской словесности, Разрази меня гром на четыреста восемь частей! Оголюсь и добьюсь скандалёзно-всемирной известности, И усядусь, как нищий-слепец, на распутье путей. Я люблю апельсины и все, что случайно рифмуется, У меня темперамент макаки и нервы как сталь. Пусть любой старомодник из зависти злится и дуется И вопит: «Не поэзия — шваль!» Врешь! Я прыщ на извечном сиденье поэзии, Глянцевито-багровый, напевно-коралловый прыщ, Прыщ с головкой белее несказанно-жженой магнезии, И галантно-развязно-манерно-изломанный хлыщ. Ах, словесные, тонкие-звонкие фокусы-покусы! Заклюю, забрыкаю, за локоть себя укушу. Кто не понял — невежда. К нечистому! Накося — выкуси. Презираю толпу. Попишу? Попишу, попишу… Попишу животом, и ноздрей, и ногами, и пятками, Двухкопеечным мыслям придам сумасшедший размах, Зарифмую все это для стиля яичными смятками И пойду по панели, пойду на бесстыжих руках…
Любимые вещи
Сергей Владимирович Михалков
Вот ящик. Расстаться я с ним не могу: Любимые вещи Я в нем берегу. Орехи Такие, что их нипочем Нельзя расколоть Ни одним кирпичом. Свисток. Я не слышал такого свистка! Я сам его вырезал Из тростника. Я каждое утро Его мастерил, Мой ножик со мной Выбивался из сил. Однажды Я к берегу моря пошел, Я в море купался И камень нашел. Пусть все говорят мне, Что камень — пустяк. Я твердо уверен, Что это не так. Но больше всего Из любимых вещей Горжусь я Железной стамеской своей. Знакомый столяр Мне ее подарил. Он ею работал И трубку курил.
Вывескам
Владимир Владимирович Маяковский
Читайте железные книги! Под флейту золоченой буквы полезут копченые сиги и золотокудрые брюквы. А если веселостью песьей закружат созвездия «Магги» — бюро похоронных процессий свои проведут саркофаги. Когда же, хмур и плачевен, загасит фонарные знаки, влюбляйтесь под небом харчевен в фаянсовых чайников маки!
Другие стихи этого автора
Всего: 93Что такое счастье
Николай Николаевич Асеев
Что такое счастье? Соучастье в добрых человеческих делах, в жарком вздохе разделенной страсти, в жарком хлебе, собранном в полях. Да, но разве только в этом счастье? А для нас, детей своей поры, овладевших над природой властью, разве не в полетах сквозь миры?! Безо всякой платы и доплаты, солнц толпа, взвивайся и свети, открывайтесь, звездные палаты, простирайтесь, млечные пути! Отменяя летоисчисленье, чтобы счастье с горем не смешать, преодолевая смерть и тленье, станем вечной свежестью дышать. Воротясь обратно из зазвездья и в слезах целуя землю-мать, мы начнем последние известья из глубин вселенной принимать. Вот такое счастье по плечу нам — мыслью осветить пространства те, чтобы мир предстал живым и юным, а не страшным мраком в пустоте.
Мозг извилист, как грецкий орех
Николай Николаевич Асеев
Мозг извилист, как грецкий орех, когда снята с него скорлупа; с тростником пересохнувших рек схожи кисти рук и стопа… Мы росли, когда день наш возник, когда волны взрывали песок; мы взошли, как орех и тростник, и гордились, что день наш высок. Обнажи этот мозг, покажи, что ты не был безмолвен и хром, когда в мире сверкали ножи и свирепствовал пушечный гром. Докажи, что слова — не вода, времена — не иссохший песок, что высокая зрелость плода в человечий вместилась висок. Чтобы голос остался твой цел, пусть он станет отзывчивей всех, чтобы ветер в костях твоих пел, как в дыханье — тростник и орех.
Марш Буденного
Николай Николаевич Асеев
С неба полуденного жара не подступи, конная Буденного раскинулась в степи. Не сынки у маменек в помещичьем дому, выросли мы в пламени, в пороховом дыму. И не древней славою наш выводок богат — сами литься лавою учились на врага. Пусть паны не хвастают посадкой на скаку,— смелем рысью частою их эскадрон в муку. Будет белым помниться, как травы шелестят, когда несется конница рабочих и крестьян. Все, что мелкой пташкою вьется на пути, перед острой шашкою в сторону лети. Не затеваем бой мы, но, помня Перекоп, всегда храним обоймы для белых черепов. Пусть уздечки звякают памятью о нем,— так растопчем всякую гадину конем. Никто пути пройденного назад не отберет, конная Буденного, армия — вперед!
Кумач
Николай Николаевич Асеев
Красные зори, красный восход, красные речи у Красных ворот, и красный, на площади Красной, народ. У нас пирогами изба красна, у нас над лугами горит весна. И красный кумач на клиньях рубах, и сходим с ума о красных губах. И в красном лесу бродит красный зверь. И в эту красу прошумела смерть. Нас толпами сбили, согнали в ряды, мы красные в небо врубили следы. За дулами дула, за рядом ряд, и полымем сдуло царей и царят. Не прежнею спесью наш разум строг, но новые песни все с красных строк. Гляди ж, дозирая, веков Калита: вся площадь до края огнем налита! Краснейте же, зори, закат и восход, краснейте же, души, у Красных ворот! Красуйся над миром, мой красный народ!
Контратака
Николай Николаевич Асеев
Стрелок следил во все глаза за наступленьем неприятеля, а на винтовку стрекоза крыло хрустальное приладила. И разобрал пехоту смех на странные природы действия,— при обстоятельствах при всех блистающей, как в годы детские. И вот — сама шагай, нога,— так в наступленье цепи хлынули, и откатилась тень врага назад обломанными крыльями. И грянул сверху бомбовоз, и батареи зев разинули — за синь небес, за бархат роз, за счастья крылья стрекозиные.
Когда приходит в мир великий ветер
Николай Николаевич Асеев
Когда приходит в мир великий ветер, против него встает, кто в землю врос, кто никуда не движется на свете, чуть пригибаясь под напором гроз. Неутомимый, яростный, летящий, валя и разметая бурелом, он пред стеной глухой дремучей чащи сникает перетруженным крылом. И, не смирившись с тишиной постылой, но и не смогши бушевать при ней, ослабевает ветер от усилий, упавши у разросшихся корней. Но никакому не вместить участью того, что в дар судьба ему дала: его великолепное несчастье, его незавершенные дела.
Когда земное склонит лень
Николай Николаевич Асеев
Когда земное склонит лень, выходит с тенью тени лань, с ветвей скользит, белея, лунь, волну сердито взроет линь, И чей-то стан колеблет стон, то, может, пан, а может, пень… Из тины тень, из сини сон, пока на Дон не ляжет день. А коса твоя — осени сень,— ты звездам приходишься родственницей.
Как желтые крылья иволги
Николай Николаевич Асеев
Как желтые крылья иволги, как стоны тяжелых выпей, ты песню зажги и вымолви и сердце тоскою выпей! Ведь здесь — как подарок царский — так светится солнце кротко нам, а там — огневое, жаркое шатром над тобой оботкано. Vсплыву на заревой дреме по утренней синей пустыне, и — нету мне мужества, кроме того, что к тебе не остынет. Но в гор голубой оправе все дали вдруг станут отверстыми и нечему сна исправить, обросшего злыми верстами. У облак темнеют лица, а слезы, ты знаешь, солены ж как! В каком мне небе залиться, сестрица моя Аленушка?
Июнь
Николай Николаевич Асеев
Что выделывают птицы! Сотни радостных рулад, эхо по лесу катится, ели ухом шевелят… Так и этак, так и этак голос пробует певец: «Цици-вити»,— между веток. «Тьори-фьори»,— под конец. Я и сам в зеленой клетке, не роскошен мой уют, но зато мне сосны ветки словно руки подают. В небе — гром наперекат!.. С небом, видимо, не шутки: реактивные свистят, крыльями кося, как утки.
Игра
Николай Николаевич Асеев
За картой убившие карту, всё, чем была юность светла, вы думали: к первому марту я всё проиграю — дотла. Вы думали: в вызове глупом я, жизнь записав на мелок, склонюсь над запахнувшим супом, над завтрашней парой чулок. Неправда! Я глупый, но хитрый. Я больше не стану считать! Я мокрою тряпкою вытру всю запись твою, нищета. Меня не заманишь ты в клерки, хоть сколько заплат ни расти, пусть все мои звезды померкли — я счет им не буду вести. Шептать мне вечно, чуть дыша, шаманье имя Иртыша. В сводящем челюсти ознобе склоняться к телу сонной Оби. А там — еще синеют снеги, светлейшие снега Онеги. Ах, кто, кроме меня, вечор им поведал бы печаль Печоры! Лишь мне в глаза сверкал, мелькал, тучнея тучами, Байкал. И, играя пеною на вале, чьи мне сердце волны волновали? Чьи мне воды губы целовали? И вот на губах моих — пена и соль, и входит волненье, и падает боль, играть мне словами с тобою позволь!
Венгерская песнь
Николай Николаевич Асеев
Простоволосые ивы бросили руки в ручьи. Чайки кричали: «Чьи вы?» Мы отвечали: «Ничьи!» Бьются Перун и Один, в прасини захрипев. мы ж не имеем родин чайкам сложить припев. Так развивайся над прочими, ветер, суровый утонченник, ты, разрывающий клочьями сотни любовей оконченных. Но не умрут глаза — мир ими видели дважды мы,— крикнуть сумеют «назад!» смерти приспешнику каждому. Там, где увяли ивы, где остывают ручьи, чаек, кричащих «чьи вы?», мы обратим в ничьих.
Золотые шары
Николай Николаевич Асеев
Приход докучливой поры… И на дороги упали желтые шары прохожим в ноги. Так всех надменных гордецов пригнут тревоги: они падут в конце концов прохожим в ноги.