Сон наплывал и пел, как флейта
Сон наплывал и пел, как флейта, Вводя абсурдное в законное. Мне снилась будка телефонная И в окнах будки образ чей-то.И как во сне бывает часто, Казалась странность обыденностью, И сон, свободный от балласта, Пугал своей непринужденностью.Я за окном узнала вдруг Тебя, продрогшего от ливней. Ты звал меня: «Вернись, прости мне, Согрей меня, как прежде, друг…»И в руки ледяные взял Мои, сведенные до боли, И боль ушла. Не оттого ли, Что сон уйти ей приказал?Он длился, длился… Ночь плыла, Вводя абсурдное в законное, И эта будка телефонная Второю жизнью мне была.
Похожие по настроению
Как часто ночью в тишине глубокой
Алексей Константинович Толстой
Как часто ночью в тишине глубокой Меня тревожит тот же дивный сон: В туманной мгле стоит дворец высокий И длинный ряд дорических колонн, Средь диких гор от них ложатся тени, К реке ведут широкие ступени.И солнце там приветливо не блещет, Порой сквозь тучи выглянет луна, О влажный брег порой лениво плещет, Катяся мимо, сонная волна, И истуканов рой на плоской крыше Стоит во тьме один другого выше.Туда, туда неведомая сила Вдоль по реке влечет мою ладью, К высоким окнам взор мой пригвоздила, Желаньем грудь наполнила мою. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .Я жду тебя. Я жду, чтоб ты склонила На темный дол свой животворный взгляд,- Тогда взойдет огнистое светило, В алмазных искрах струи заблестят, Проснется замок, позлатятся горы И загремят невидимые хоры.Я жду, но тщетно грудь моя трепещет, Лишь сквозь туман виднеется луна, О влажный берег лишь лениво плещет, Катяся мимо, сонная волна, И истуканов рой на плоской крыше Стоит во тьме один другого выше.
Вещий сон
Андрей Белый
Струит ручей струи из бирюзы Через луга и розовые мяты, — В пустой провал пережитой грозы, В осеребренные туманом скаты. Ручей, разговорись — разговорись! Душа моя, развеселись: воскресни! И вот — извечно блещущая высь! И вот — извечно блещущие песни! Старинный друг, освободи меня Пылающей, пылающей судьбою. Пылай во мне, как… языки огня, Пылай во мне: я полн судьбой — Тобою. Прими меня: не отвергай! Я — здесь, Друг сказочный, полузабытый, милый… Как хорошо! И — блещущая высь!.. И — над душой невидимые силы!..
Сон
Анна Андреевна Ахматова
Я знала, я снюсь тебе, Оттого не могла заснуть. Мутный фонарь голубел И мне указывал путь. Ты видел царицын сад, Затейливый белый дворец И черный узор оград У каменных гулких крылец. Ты шел, не зная пути, И думал: «Скорей, скорей, О, только б ее найти, Не проснуться до встречи с ней». А сторож у красных ворот Окликнул тебя: «Куда!» Хрустел и ломался лед, Под ногами чернела вода. «Это озеро, — думал ты, — На озере есть островок…» И вдруг из темноты Поглядел голубой огонек. В жестком свете скудного дня Проснувшись, ты застонал И в первый раз меня По имени громко назвал.
Мне снился сон жестокий
Давид Самойлов
Мне снился сон жестокий Про новую любовь. Томительно и нежно Звучавшие слова. Я видел твое платье, И туфли, и чулки И даже голос слышал. Но не видал лица.О чем меня просила? Не помню. Повтори. Опять с такой же силой Со мной заговори. И снова в сновиденье Случайное вернись. Не надо завершенья, Но только повторись!Ведь в этой жизни смутной, Которой я живу, Ты только сон минутный, А после, наяву — Не счастье, не страданье, Не сила, не вина, А только ожиданье Томительного сна.
Ночь глубока, далеко до зари
Ирина Одоевцева
Ночь глубока. Далеко до зари. Тускло вдали горят фонари.Я потеряла входные ключи, Дверь не откроют: стучи, не стучи.В дом незнакомый вхожу не звоня, Сколько здесь комнат пустых, без огня,Сколько цветов, сколько зеркал, Словно аквариум светится зал.Сквозь кружевную штору окна, Скользкой медузой смотрит луна.Это мне снится. Это во сне. Я поклонилась скользкой луне,Я заглянула во все зеркала, Я утонула. Я умерла…
Сон
Иван Козлов
В мое окно стучал мороз полночный, И ветер выл; а я пред камельком, Забыв давно покоя час урочный, Сидел, сопрет приветным огоньком. Я полон был глубоких впечатлений, Их мрачностью волнующих сердца, Стеснялся дух мечтаньями певца Подземных тайн и горестных видений; Я обмирал, но с ним стремил мой взгляд Сквозь тму веков на безнадежный ад. В томленьи чувств на лоне поздней ночи Внезапно сон сомкнул усталы очи; Но те мечты проникли душу мне, Ужасное мерещилось во сне, — И с Дантом я бродил в стране мученья, Сменялися одно другим явленья; Там плач и вопль летят в унылый слух, Мне жжет глаза, мелькая, злобный дух, — И в зареве греховной, душной сени Предстали мне страдальческие тени. То вижу я, испуган чудным сном, Как Фаринат, горя в гробу своем, Приподнялся, бросая взор кичливый На ужас мук, — мятежник горделивый! Его крушит не гроб его в огне — Крушит позор в родимой стороне. То новый страх — невольно дыбом волос — Я вижу кровь, я слышу муки голос, Преступник сам стеснен холодной мглой: Терзаемый и гневом и тоской, Вот Уголин злодея череп гложет; Но смерть детей отец забыть не может, Клянет и мстит, а сердцем слышит он Не вопль врага — своих младенцев стон. И вихрь шумит, как бездна в бурном море, И тени мчит, — и вихорь роковой Сливает в гул их ропот: «горе, горе!» И всё крушит, стремясь во мгле сырой. В слезах чета прекрасная, младая Несется с ним, друг друга обнимая: Погибло всё — и юность и краса, Утрачены Франческой небеса! И смерть дана — я знаю, чьей рукою, — И вижу я, твой милый друг с тобою! Но где и как, скажи, узнала ты Любви младой тревожные мечты? И был ответ: «О, нет мученья боле, Как вспоминать дни счастья в тяжкой доле! Без тайных дум, в привольной тишине, Случилось нам читать наедине, Как Ланцелот томился страстью нежной. Бледнели мы, встречался взгляд мятежный, Сердца увлек пленительный рассказ; Но, ах, одно, одно сгубило нас! Как мы прочли, когда любовник страстный Прелестные уста поцеловал, Тогда и он, товарищ мой несчастный, Но мой навек, к пруди меня прижал, И на моих его уста дрожали, — И мы тот день уж боле не читали». И снится мне другой чудесный сон: Светлеет мрак, замолкли вопль и стон, И в замке я каком-то очутился; Вокруг меня всё блещет, всё горит, И музыка веселая гремит, И нежный хор красот младых резвился. Я был прельщен, но (всё мечталось мне То страшное, что видел в первом сне. Франческа! я грустил твоей тоскою. Но что ж, и здесь ужели ты со мною, И в виде том, как давнею порой Являлась ты пред жадною толпой, Не зная слез, цветя в земле родимой? Вот образ твой и твой наряд любимый! Но ты уж тень. Кого ж встречаю я? Кто вдруг тобой предстала пред меня? Свежее роз, прекрасна, как надежда, С огнем любви в пленительных очах, С улыбкою стыдливой на устах — И черная из (бархата одежда С богатою узорной бахромой Воздушный стан, рисуя, обнимает; Цвет радуги на поясе играет, И локоны, как бы гордясь собой, Бегут на грудь лилейную струями, Их мягкий шелк унизан жемчугами, Но грудь ее во блеске молодом Пленяет взор не светлым жемчугом: Небрежное из дымки покрывало За плеча к ней, как белоснег, упало. О, как она невинности полна! Оживлено лицо ее душою Сердечных дум, небесных чистотою… Прелестна ты, прелестнее она. И милому виденью я дивился, Узнал тебя, узнал — и пробудился… Мой страх исчез в забавах золотых Страны небес огнисто-голубых, Где всё цветет — и сердцу наслажденье, Где всё звучит бессмертных песнопенье. О, как молил я пламенно творца, Прекрасный друг безвестного певца, Чтоб ты вое дни утехами считала, Чтоб и во сне туч грозных не видала! Счастливой быть прелестная должна. Будь жизнь твоя так радостна, нежна, Как чувство то, с каким, тебя лаская, Младенец-дочь смеется пред тобой, Как поцелуй, который, с ней играя, Дает любовь невинности святой!
Уснули и травы и волны
Константин Фофанов
Уснули и травы и волны, Уснули и чудному внемлют, И статуи дремлют безмолвно, Как призраки дремлют. И полночь крылом утомленным Трепещет легко и пугливо По липам, по кленам зеленым, По глади залива. Сквозь ветки луна молодая Бросает снопы позолоты, Ревнивым лучом проникая В прохладные гроты. И бродят в серебрянном мраке Толпою стыдливые грезы, Роняя на сонные маки Прозрачные слезы. Заслушалась роза тюльпана, Жасмин приклонился к лилее, И эхо задумалось странно В душистой аллее.
Сон (Снилось мне, ты любишь другого)
Николай Степанович Гумилев
Застонал от сна дурного И проснулся тяжко скорбя: Снилось мне — ты любишь другого И что он обидел тебя. Я бежал от моей постели, Как убийца от плахи своей, И смотрел, как тускло блестели Фонари глазами зверей. Ах, наверно, таким бездомным Не блуждал ни один человек В эту ночь по улицам тёмным, Как по руслам высохших рек. Вот, стою перед дверью твоею, Не дано мне иного пути, Хоть и знаю, что не посмею Никогда в эту дверь войти. Он обидел тебя, я знаю, Хоть и было это лишь сном, Но я всё-таки умираю Пред твоим закрытым окном.
Сон
Николай Языков
Все негой сладостной объемлет Царица сумрака и сна — Зачем душа моя не дремлет, Зачем тревожится она? Я сам себя не понимаю: Чего то жажду, что то есть, В чем сердце я разуверяю, Чего ему не перенесть. Опять тоска, опять волненье! Надолго взор ее очей Зажег мое воображенье И погасил в груди моей К любви давнишнее презренье. Морфей! Слети на Трубадура Дай мне спасительную ночь, И богородицу Амура, И думы тягостные прочь. [I]NB. Не всякому слуху веруйте; но испытуйте духи; есть бо дух божий и дух льстечь. Сибирская летопись[/I]
Моя любовь, как странный сон
Надежда Тэффи
Моя любовь — как странный сон, Предутренний, печальный… Молчаньем звезд заворожен Ее призыв прощальный! Как стая белых, смелых птиц Летят ее желанья К пределам пламенных зарниц Последнего сгоранья!.. Моя любовь — немым богам Зажженная лампада. Моей любви, моим устам — Твоей любви не надо!
Другие стихи этого автора
Всего: 190Такое яблоко в саду
Наталья Крандиевская-Толстая
Такое яблоко в саду Смущало бедную праматерь. А я, — как мимо я пройду? Прости обеих нас, создатель! Желтей турецких янтарей Его сторонка теневая, Зато другая — огневая, Как розан вятских кустарей. Сорву. Ужель сильней запрет Веселой радости звериной? А если выглянет сосед — Я поделюсь с ним половиной.
От этих пальцев
Наталья Крандиевская-Толстая
От этих пальцев, в горстку сложенных На успокоенной груди, Не отрывай ты глаз встревоженных, Дивись, безмолвствуя, гляди, С каким смиреньем руку впадиной Прикрыла грешная ладонь… Ведь и ее обжёг огонь, Когда-то у богов украденный.
От суетных отвыкла дел
Наталья Крандиевская-Толстая
От суетных отвыкла дел, А стόящих — не так уж много, И, если присмотреться строго, Есть и у стόящих предел.Мне умники твердили с детства: «Всё видеть — значит всё понять», Как будто зрение не средство, Чтобы фантазию унять. Но пощади мои утехи, Преобразующие мир. Кому мешают эти вехи И вымыслов ориентир?
Мне не спится
Наталья Крандиевская-Толстая
Мне не спится и не рифмуется, И ни сну, ни стихам не умею помочь. За окном уж с зарею целуется Полуночница — белая ночь. Все разумного быта сторонники На меня уж махнули рукой За режим несуразный такой, Но в стакане, там, на подоконнике, Отгоняя и сон, и покой, Пахнет счастьем белый левкой.
Не двигаться, не шевелиться
Наталья Крандиевская-Толстая
Не двигаться, не шевелиться, Так ближним меньше беспокойства. Вот надобно к чему стремиться, В чем видеть мудрость и геройство.А, в общем, грустная история. Жизнь — промах, говоря по-русски, Когда она лишь категория Обременительной нагрузки.
Меня уж нет
Наталья Крандиевская-Толстая
Меня уж нет. Меня забыли И там, и тут. И там, и тут. А на Гомеровой могиле Степные маки вновь цветут.Как факел сна, цветок Морфея В пыли не вянет, не дрожит, И, словно кровью пламенея, Земные раны сторожит.
Там, в двух шагах
Наталья Крандиевская-Толстая
Там, в двух шагах от сердца моего, Харчевня есть — «Сиреневая ветка». Туда прохожие заглядывают редко, А чаще не бывает никого.Туда я прихожу для необычных встреч. За столик мы, два призрака, садимся, Беззвучную ведём друг с другом речь, Не поднимая глаз, глядим — не наглядимся.Галлюцинация ли то, иль просто тени, Видения, возникшие в дыму, И жив ли ты, иль умер, — не пойму… А за окном наркоз ночной сирени Потворствует свиданью моему.
Затворницею
Наталья Крандиевская-Толстая
Затворницею, розой белоснежной Она цветет у сердца моего, Она мне друг, взыскательный и нежный, Она мне не прощает ничего.Нет имени у ней иль очень много, Я их перебираю не спеша: Психея, Муза, Роза-недотрога, Поэзия иль попросту — душа.
Подражание древнегреческому
Наталья Крандиевская-Толстая
Лесбоса праздную лиру Множество рук подхватило. Но ни одна не сумела Слух изощрённый ахеян Рокотом струн покорить.Струны хранили ревниво Голос владелицы первой, Любимой богами Сафо.Вторить они не хотели Голосу новых владельцев, Предпочитая молчать.
Всё в этом мире приблизительно
Наталья Крандиевская-Толстая
Всё в этом мире приблизительно: Струится форма, меркнет свет. Приемлю только умозрительно И образ каждый, и предмет.А очевидность примитивная Давно не тешит глаз моих. Осталась только жизнь пассивная, Разгул фантазии да стих.Вот с ним, должно быть, и умру я, Строфу последнюю рифмуя.
Perpeuum Mobile
Наталья Крандиевская-Толстая
Этим — жить, расти, цвести, Этим — милый гроб нести, До могилы провожать, В утешенье руки жать, И сведя со старым счёт, Повторять круговорот, Снова жить, расти, цвести, Снова милый гроб нести…
Позабуду я не скоро
Наталья Крандиевская-Толстая
Позабуду я не скоро Бликов солнечную сеть. В доме были полотёры, Были с мамой разговоры, Я хотела умереть.И томил в руке зажатый Нашатырный пузырёк. На паркет, на клочья ваты Дул апрельский ветерок, Зимним рамам вышел срок…И печально и приятно Умереть в шестнадцать лет… Сохранит он, вероятно, Мои письма и портрет. Будет плакать или нет?В доме благостно и чинно: В доме — всё наоборот, Полотёры по гостиной Ходят задом наперёд. На степенных ликах — пот.Где бы мне от них укрыться, В ванной что ли, в кладовой, Чтобы всё же отравиться? Или с мамой помириться И остаться мне живой?