Из цикла «В кухне»
В кухне крыса пляшет с голоду, В темноте гремит кастрюлями. Не спугнуть её ни холодом, Ни холерою, ни пулями. Что беснуешься ты, старая? Здесь и корки не доищешься, Здесь давно уж злою карою, Сновиденьем стала пища вся. Иль со мною подружилась ты И в промерзшем этом здании Ждёшь спасения, как милости, Там, где теплится дыхание? Поздно, друг мой, догадалась я! И верна и невиновна ты. Только двое нас осталося — Сторожить пустые комнаты.
Похожие по настроению
Две крысы
Александр Петрович Сумароков
Сошлись на кабакѣ двѣ крысы, И почали орать: Бурлацки пѣсни пѣть и горло драть, Вокругъ поставленной тутъ мисы, Въ котору пиво льютъ, И изъ которыя подъ часъ и много пьютъ. Осталося не много пива въ мисѣ: Досталося то пиво крысѣ: Довольно нектару одной и мало двумъ; Одна беретъ на умъ: Лишуся етой я забавы, Когда сестра моя пренебрежетъ уставы, И выпьетъ нектаръ весь она, Одна, До дна: Въ приказахъ я бывала, И у подьячихъ я живала; Уставы знаю я: И говорила ей: голубушка моя! Ты кушай радость воду, И почитай во мнѣ дружечикъ воеводу; Вить я ево: А про хозяина, сестрица, твоево, Не только слуха, Да нѣтъ и духа, И пиво выпила до суха: А мѣрою съ два брюха. Сестра ворчитъ, и говорила такъ: Такой бесѣдой впредь не буду я ласкаться. И на кабакъ, За воеводскими я крысами таскаться.
Нищая
Алексей Жемчужников
С ней встретились мы средь открытого поля В трескучий мороз. Не летаЕе истомили, но горькая доля, Но голод, болезнь, нищета, Ярмо крепостное, работа без прока В ней юную силу сгубили до срока.Лоскутья одежд на ней были надеты; Спеленатый грубым тряпьем, Ребенок, заботливо ею пригретый, У сердца покоился сном… Но если не сжалятся добрые люди, Проснувшись, найдет ли он пищи у груди?Шептали мольбу ее бледные губы, Рука подаянья ждала… Но плотно мы были укутаны в шубы; Нас тройка лихая несла, Снег мерзлый взметая, как облако пыли… Тогда в монастырь мы к вечерне спешили.
Мясные ряды
Михаил Зенкевич
А. Ахматовой Скрипят железные крюки и блоки, И туши вверх и вниз сползать должны. Под бледною плевой кровоподтеки И внутренности иссиня-черны. Все просто так. Мы — люди, в нашей власти У этой скользкой смоченной доски Уродливо-обрубленные части Ножами рвать на красные куски. И чудится, что в золотом эфире И нас, как мясо, вешают Весы, И так же чашки ржавы, тяжки гири, И так же алчно крохи лижут псы. И как и здесь, решающим привеском Такие ж жилистые мясники Бросают на железо с легким треском От сала светлые золотники… Прости, Господь! Ужель с полдневным жаром, Когда от туш исходит тяжко дух, И там, как здесь, над смолкнувшим базаром, Лишь засверкают стаи липких мух?
Всё ещё с ума не сошла
Наталья Горбаневская
Всё ещё с ума не сошла, хоть давным-давно полагалось, хоть и волоса как метла, а метла с совком поругалась,а посуды грязной гора от меня уж добра и не чает и не просит: «Будь так добра, вымой если не чашку, хоть чайник…»А посуды грязной гора постоит ещё до утра. И ни чашки, ни чайник, ни блюдца до утра, дай-то Бог, не побьются.
Чревоугодие
Николай Олейников
Однажды, однажды Я вас увидал. Увидевши дважды, Я вас обнимал.А в сотую встречу Утратил я пыл. Тогда откровенно Я вам заявил:— Без хлеба и масла Любить я не мог. Чтоб страсть не погасла, Пеките пирог!Смотрите, как вяну Я день ото дня. Татьяна, Татьяна, Кормите меня.Поите, кормите Отборной едой, Пельмени варите, Горох с ветчиной.От мяса и кваса Исполнен огня, Любить буду нежно, Красиво, прилежно… Кормите меня!Татьяна выходит, На кухню идет, Котлету находит И мне подает.…Исполнилось тело Желаний и сил, И черное дело Я вновь совершил.И снова котлета. Я снова любил. И так до рассвета Себя я губил.Заря занималась, Когда я уснул. Под окнами пьяный Кричал: караул!Лежал я в постели Три ночи, три дня, И кости хрустели Во сне у меня.Но вот я проснулся, Слегка застонал. И вдруг ужаснулся, И вдруг задрожал.Я ногу хватаю — Нога не бежит, Я сердце сжимаю — Оно не стучит.…Тут я помираю.Зарытый, забытый, В земле я лежу, Попоной покрытый, От страха дрожу.Дрожу оттого я, Что начал я гнить, Но хочется вдвое Мне кушать и пить.Я пищи желаю, Желаю котлет. Красивого чаю, Красивых конфет.Любви мне не надо, Не надо страстей, Хочу лимонаду, Хочу овощей!Но нет мне ответа — Скрипит лишь доска, И в сердце поэта Вползает тоска.Но сердце застынет, Увы, навсегда, И желтая хлынет Оттуда вода, И мир повернется Другой стороной, И в тело вопьется Червяк гробовой.
Мышиное горе
Саша Чёрный
Ах, как вкусно пахло сало! В животе моем бурчало — Есть хотелось страсть. Я ужасно волновалась И на цыпочках прокралась Мышеловке в пасть… Только носом потянула, Языком чуть-чуть лизнула, Хлопс — и я в тюрьме! Позабыла я про сало — Волновалась и пищала, Плакала во тьме. Бог с ним, с салом, бог с ней — с пищей, Утром злой придет котище — Не видать мне дня! Чуть откроют только дверцу, — Он жестокий, он без сердца — Гам — и съест меня… Ах, несчастье! Ах, злодейство! Ах, любимое семейство, Шестеро мышат… Я стою на задних лапках, Нос от прутьев весь в царапках — Нет пути назад!..
Под окном сидит старуха
Сергей Клычков
Под окном сидит старуха И клюкой пугает птах И порой вздыхает глухо, Навевая в сердце страх… Я живу в избушке чёрной, Одиноко на краю, Птахам я бросаю зёрна, Вместе с птахами пою… Встану я с зарёю алой, Позабуду ночи страх, А она уж раньше встала, Уж клюкой пугает птах… Ах, прогнал бы сторожиху, Ведь бедна моя изба, — Да старуху — злое лихо Наняла сама судьба…
Тоска
Надежда Тэффи
Не по-настоящему живем мы, а как-то «пока», И развилась у нас по родине тоска, Так называемая ностальгия. Мучают нас воспоминания дорогие, И каждый по-своему скулит, Что жизнь его больше не веселит. Если увериться в этом хотите, Загляните хотя бы в "The Kitty". Возьмите кулебяки кусок, Сядьте в уголок, Да последите за беженской братией нашей, Как ест она русский борщ с русской кашей. Ведь чтобы так — извините — жрать, Нужно действительно за родину-мать Глубоко страдать. И искать, как спириты с миром загробным, Общения с нею хоть путем утробным.
Кухня времени
Владимир Луговской
Эдуарду Багрицкому«Дай руку. Спокойно… Мы в громе и мгле Стоим на летящей куда-то земле». Вот так, постепенно знакомясь с тобою, Я начал поэму «Курьерский поезд».Когда мы с Багрицким ехали из Кунцева В прославленном автобусе, на вечер Вхутемаса, Москва обливалась заревом пунцовым И пел кондуктор угнетенным басом:«Не думали мы еще с вами вчера, Что завтра умрем под волнами!..»Хорошая спортсменка, мой моральный доктор, Однажды сказала, злясь и горячась: «Никогда не ведите движений от локтя — Давайте движенье всегда от плеча!..»Теперь, суммируя и это, и то, Я подвожу неизбежный итог:Мы — новое время — в разгромленной мгле Стоим на летящей куда-то земле.Пунцовым пожаром горят вечера, История встала над нами. — Не думали мы еще с вами вчера, Что завтра умрем под волнами.Но будут ли газы ползти по ночам, Споют ли басы орудийного рокота,— Давайте стремительный жест от плеча, Никогда не ведите движений от локтя!Вы думали, злоба сошла на нет? Скелеты рассыпались? Слава устала? Хозяйка три блюда дает на обед. Зимою — снежит, а весною — тает.А что, если ужин начинает багроветь? И злая хозяйка прикажет — «Готово!» Растает зима от горячих кровей, Весна заснежит миллионом листовок.И выйдет хозяйка полнеть и добреть, Сливая народам в манерки и блюдца Матросский наварный борщок Октябрей, Крутой кипяток мировых Революций.И мы в этом вареве вспученных дней, В животном рассоле костистых событий — Наверх ли всплывем или ляжем на дне, Лицом боевым или черепом битым.Да! Может, не время об этом кричать, Не время судьбе самолетами клектать, Но будем движенья вести от плеча, Широко расставя упрямые локти!Трамвайному кодексу будней — не верь! Глухому уставу зимы — не верь! Зеленой программе весны — не верь! Поставь их в журнал исходящих.Мы в сумрачной стройке сражений теперь, Мы в сумрачном ритме движений теперь, Мы в сумрачной воле к победе теперь Стоим на земле летящей.Мы в дикую стужу в разгромленной мгле Стоим на летящей куда-то земле — Философ, солдат и калека. Над нами восходит кровавой звездой, И свастикой черной и ночью седой Средина двадцатого века!
Важнейший совет домашней хозяйке
Владимир Владимирович Маяковский
Домашней хозяйке товарищу Борщиной сегодня испорчено все настроение. А как настроению быть не испорченным? На кухне от копоти в метр наслоения! Семнадцать чудовищ из сажи усов оскалили множество огненных зубьев. Семнадцать паршивейших примусов чадят и коптят, как семнадцать Везувиев. Товарищ Борщина даже орала, фартуком пот оттирая с физии — «Без лифта на 5-й этаж пешкодралом тащи 18 кило провизии!» И ссоры, и сор, и сплетни с грязищей, посуда с едой в тараканах и в копоти. Кастрюлю едва под столом разыщешь. Из щей прусаки шевелят усища — хоть вылейте, хоть с тараканами лопайте! Весь день горшки на примусе двигай. Заняться нельзя ни газетой, ни книгой. Лицо молодое товарища Борщиной от этих дел преждевременно сморщено. Товарищ хозяйка, в несчастье твое обязаны мы ввязаться. Что делать тебе? Купить заем, Заем индустриализации. Займем и выстроим фабрики пищи, чтобы в дешевых столовых Нарпита, рассевшись, без грязи и без жарищи, поев, сказали рабочие тыщи: «Приятно поедено, чисто попи́то».
Другие стихи этого автора
Всего: 190Такое яблоко в саду
Наталья Крандиевская-Толстая
Такое яблоко в саду Смущало бедную праматерь. А я, — как мимо я пройду? Прости обеих нас, создатель! Желтей турецких янтарей Его сторонка теневая, Зато другая — огневая, Как розан вятских кустарей. Сорву. Ужель сильней запрет Веселой радости звериной? А если выглянет сосед — Я поделюсь с ним половиной.
От этих пальцев
Наталья Крандиевская-Толстая
От этих пальцев, в горстку сложенных На успокоенной груди, Не отрывай ты глаз встревоженных, Дивись, безмолвствуя, гляди, С каким смиреньем руку впадиной Прикрыла грешная ладонь… Ведь и ее обжёг огонь, Когда-то у богов украденный.
От суетных отвыкла дел
Наталья Крандиевская-Толстая
От суетных отвыкла дел, А стόящих — не так уж много, И, если присмотреться строго, Есть и у стόящих предел.Мне умники твердили с детства: «Всё видеть — значит всё понять», Как будто зрение не средство, Чтобы фантазию унять. Но пощади мои утехи, Преобразующие мир. Кому мешают эти вехи И вымыслов ориентир?
Мне не спится
Наталья Крандиевская-Толстая
Мне не спится и не рифмуется, И ни сну, ни стихам не умею помочь. За окном уж с зарею целуется Полуночница — белая ночь. Все разумного быта сторонники На меня уж махнули рукой За режим несуразный такой, Но в стакане, там, на подоконнике, Отгоняя и сон, и покой, Пахнет счастьем белый левкой.
Не двигаться, не шевелиться
Наталья Крандиевская-Толстая
Не двигаться, не шевелиться, Так ближним меньше беспокойства. Вот надобно к чему стремиться, В чем видеть мудрость и геройство.А, в общем, грустная история. Жизнь — промах, говоря по-русски, Когда она лишь категория Обременительной нагрузки.
Меня уж нет
Наталья Крандиевская-Толстая
Меня уж нет. Меня забыли И там, и тут. И там, и тут. А на Гомеровой могиле Степные маки вновь цветут.Как факел сна, цветок Морфея В пыли не вянет, не дрожит, И, словно кровью пламенея, Земные раны сторожит.
Там, в двух шагах
Наталья Крандиевская-Толстая
Там, в двух шагах от сердца моего, Харчевня есть — «Сиреневая ветка». Туда прохожие заглядывают редко, А чаще не бывает никого.Туда я прихожу для необычных встреч. За столик мы, два призрака, садимся, Беззвучную ведём друг с другом речь, Не поднимая глаз, глядим — не наглядимся.Галлюцинация ли то, иль просто тени, Видения, возникшие в дыму, И жив ли ты, иль умер, — не пойму… А за окном наркоз ночной сирени Потворствует свиданью моему.
Затворницею
Наталья Крандиевская-Толстая
Затворницею, розой белоснежной Она цветет у сердца моего, Она мне друг, взыскательный и нежный, Она мне не прощает ничего.Нет имени у ней иль очень много, Я их перебираю не спеша: Психея, Муза, Роза-недотрога, Поэзия иль попросту — душа.
Подражание древнегреческому
Наталья Крандиевская-Толстая
Лесбоса праздную лиру Множество рук подхватило. Но ни одна не сумела Слух изощрённый ахеян Рокотом струн покорить.Струны хранили ревниво Голос владелицы первой, Любимой богами Сафо.Вторить они не хотели Голосу новых владельцев, Предпочитая молчать.
Всё в этом мире приблизительно
Наталья Крандиевская-Толстая
Всё в этом мире приблизительно: Струится форма, меркнет свет. Приемлю только умозрительно И образ каждый, и предмет.А очевидность примитивная Давно не тешит глаз моих. Осталась только жизнь пассивная, Разгул фантазии да стих.Вот с ним, должно быть, и умру я, Строфу последнюю рифмуя.
Perpeuum Mobile
Наталья Крандиевская-Толстая
Этим — жить, расти, цвести, Этим — милый гроб нести, До могилы провожать, В утешенье руки жать, И сведя со старым счёт, Повторять круговорот, Снова жить, расти, цвести, Снова милый гроб нести…
Позабуду я не скоро
Наталья Крандиевская-Толстая
Позабуду я не скоро Бликов солнечную сеть. В доме были полотёры, Были с мамой разговоры, Я хотела умереть.И томил в руке зажатый Нашатырный пузырёк. На паркет, на клочья ваты Дул апрельский ветерок, Зимним рамам вышел срок…И печально и приятно Умереть в шестнадцать лет… Сохранит он, вероятно, Мои письма и портрет. Будет плакать или нет?В доме благостно и чинно: В доме — всё наоборот, Полотёры по гостиной Ходят задом наперёд. На степенных ликах — пот.Где бы мне от них укрыться, В ванной что ли, в кладовой, Чтобы всё же отравиться? Или с мамой помириться И остаться мне живой?