Гудит и пляшет розовый Сухой огонь березовый На кухне! На кухне! Пекутся утром солнечным На масле на подсолнечном Оладьи! Оладьи!
Горят огни янтарные, Сияют, как пожарные, Кастрюли! Кастрюли! Шумовки и кофейники, И терки, и сотейники — На полках! На полках!
И варится стирка В котле-великане, Как белые рыбы В воде-океане: Топорщится скатерть Большим осетром, Плывет белорыбицей, Вздулась шаром.
А куда поставить студень? На окно! На окно! На большом на белом блюде — И кисель с ним заодно. С подоконника обидно Воробьям, воробьям: — И кисель, и студень видно — Да не нам! Да не нам!
Хлебные, столовые, гибкие, стальные, Все ножи зубчатые, все ножи кривые. Нож не булавка: Нужна ему правка! И точильный камень льется Журчеем. Нож и ластится и вьется Червяком. — Вы ножи мои, ножи! Серебристые ужи!
У точильщика, у Клима, Замечательный нажим, И от каждого нажима Нож виляет, как налим.
Трудно с кухонным ножом, С непослушным косарем; А с мизинцем перочинным Мы управимся потом! Вы ножи мои, ножи! Серебристые ужи!
У Тимофеевны Руки проворные — Зерна кофейные Черные-черные: Лезут, толкаются В узкое горло И пробираются В темное жерло.
Тонко намолото каждое зернышко, Падает в ящик на темное донышко!
На столе лежат баранки, Самовар уже кипит. Черный чай в сухой жестянке Словно гвоздики звенит: — Приходите чаевать Поскорее, гости, И душистого опять Чаю в чайник бросьте!
Мы, чаинки-шелестинки, Словно гвоздики звеним. Хватит нас на сто заварок, На четыреста приварок: Быть сухими не хотим!
Весело на противне Масло зашипело — То-то поработает Сливочное, белое.Все желтки яичные Опрокинем сразу, Сделаем яичницу На четыре глаза.
Крупно ходит маятник — Раз-два-три-четыре. И к часам подвешены Золотые гири.
Чтобы маятник с бородкой Бегал крупною походкой, Нужно гирю подтянуть — ВОТ ТАК — НЕ ЗАБУДЬ!
Похожие по настроению
Тесто
Александр Башлачев
Когда злая стужа снедужила душу И люта метель отметелила тело, Когда опустела казна, И сны наизнанку, и пах нараспашку — Да дыши во весь дух и тяни там, где тяжко — Ворвется в затяжку весна.Зима жмет земное. Все вести — весною. Секундой — по векам, по пыльным сусекам — Хмельной ветер верной любви. Тут дело не ново — словить это Слово, Ты снова, и снова, и снова — лови. Тут дело простое — нет тех, кто не стоит, Нет тех, кто не стоит любви.Да как же любить их — таких неумытых, Да бытом пробитых, да потом пропитых? Да ладно там — друга, начальство, коллегу, Ну ладно, случайно утешить калеку, Дать всем, кто рискнул попросить. А как всю округу — чужих, неизвестных, Да так — как подругу, как дочь, как невесту, Да как же, позвольте спросить?Тут дело простое — найти себе место Повыше, покруче. Пролить темну тучу До капли грозою — горючей слезою — Глянь, небо какое! Сорвать с неба звезды пречистой рукою, Смолоть их мукою И тесто для всех замесить. А дальше — известно. Меси свое тесто Да неси свое тесто на злобное место — Пускай подрастет на вожжах. Сухими дровами — своими словами, Своими словами держи в печке пламя, Да дракой, да поркой — чтоб мякиш стал коркой, Краюхой на острых ножах. И вот когда с пылу, и вот когда с жару — Да где брал он силы, когда убежал он?! — По торной дороге и малой тропинке Раскатится крик Колобка, На самом краю овражины-оврага, У самого гроба казенной утробы, Как пар от парного, горячего слова, Гляди, не гляди— не заметите оба — Подхватит любовь и успеет во благо, Во благо облечь в облака. Но все впереди, а пока еще рано, И сердце в груди не нашло свою рану, Чтоб в исповеди быть с любовью на равных И дар русской речи беречь. Так значит жить и ловить это Слово упрямо, Душой не кривить перед каждою ямой, И гнать себя дальше — все прямо да прямо, Да прямо — в великую печь! Да что тебе стужа — гони свою душу Туда, где все окна не внутрь, а наружу. Пусть время пройдется метлою по телу. Посмотрим, чего в рукава налетело. Чего только не нанесло! Да не спрячешь души — беспокойное шило. Так живи — не тужи, да тяни свою жилу, Туда, где пирог только с жару и с пылу, Где каждому, каждому станет светло…
Тайны ремесла
Анна Андреевна Ахматова
1. Творчество Бывает так: какая-то истома; В ушах не умолкает бой часов; Вдали раскат стихающего грома. Неузнанных и пленных голосов Мне чудятся и жалобы и стоны, Сужается какой-то тайный круг, Но в этой бездне шепотов и звонов Встает один, все победивший звук. Так вкруг него непоправимо тихо, Что слышно, как в лесу растет трава, Как по земле идет с котомкой лихо… Но вот уже послышались слова И легких рифм сигнальные звоночки, — Тогда я начинаю понимать, И просто продиктованные строчки Ложатся в белоснежную тетрадь. 2. Мне ни к чему одические рати И прелесть элегических затей. По мне, в стихах все быть должно некстати, Не так, как у людей. Когда б вы знали, из какого сора Растут стихи, не ведая стыда, Как желтый одуванчик у забора, Как лопухи и лебеда. Сердитый окрик, дегтя запах свежий, Таинственная плесень на стене… И стих уже звучит, задорен, нежен, На радость вам и мне. 3. Муза Как и жить мне с этой обузой, А еще называют Музой, Говорят: «Ты с ней на лугу...» Говорят: «Божественный лепет...» Жестче, чем лихорадка, оттреплет, И опять весь год ни гу-гу. 4. Поэт Подумаешь, тоже работа,— Беспечное это житье: Подслушать у музыки что-то И выдать шутя за свое. И чье-то веселое скерцо В какие-то строки вложив, Поклясться, что бедное сердце Так стонет средь блещущих нив. А после подслушать у леса, У сосен, молчальниц на вид, Пока дымовая завеса Тумана повсюду стоит. Налево беру и направо, И даже, без чувства вины, Немного у жизни лукавой, И все — у ночной тишины. 5. Читатель Не должен быть очень несчастным И, главное, скрытным. О нет!— Чтоб быть современнику ясным, Весь настежь распахнут поэт. И рампа торчит под ногами, Все мертвенно, пусто, светло, Лайм-лайта позорное пламя Его заклеймило чело. А каждый читатель как тайна, Как в землю закопанный клад, Пусть самый последний, случайный, Всю жизнь промолчавший подряд. Там все, что природа запрячет, Когда ей угодно, от нас. Там кто-то беспомощно плачет В какой-то назначенный час. И сколько там сумрака ночи, И тени, и сколько прохлад, Там те незнакомые очи До света со мной говорят, За что-то меня упрекают И в чем-то согласны со мной… Так исповедь льется немая, Беседы блаженнейший зной. Наш век на земле быстротечен И тесен назначенный круг, А он неизменен и вечен — Поэта неведомый друг. 6. Последнее стихотворение Одно, словно кем-то встревоженный гром, С дыханием жизни врывается в дом, Смеется, у горла трепещет, И кружится, и рукоплещет. Другое, в полночной родясь тишине, Не знаю, откуда крадется ко мне, Из зеркала смотрит пустого И что-то бормочет сурово. А есть и такие: средь белого дня, Как будто почти что не видя меня, Струятся по белой бумаге, Как чистый источник в овраге. А вот еще: тайное бродит вокруг — Не звук и не цвет, не цвет и не звук,— Гранится, меняется, вьется, А в руки живым не дается. Но это!.. по капельке выпило кровь, Как в юности злая девчонка — любовь, И, мне не сказавши ни слова, Безмолвием сделалось снова. И я не знавала жесточе беды. Ушло, и его протянулись следы К какому-то крайнему краю, А я без него… умираю. 7. Эпиграмма Могла ли Биче, словно Дант, творить, Или Лаура жар любви восславить? Я научила женщин говорить… Но, боже, как их замолчать заставить! 8. Про стихи Владимиру Нарбуту Это — выжимки бессонниц, Это — свеч кривых нагар, Это — сотен белых звонниц Первый утренний удар… Это — теплый подоконник Под черниговской луной, Это — пчелы, это — донник, Это — пыль, и мрак, и зной. 9. Осипу Мандельштаму Я над ними склонюсь, как над чашей, В них заветных заметок не счесть — Окровавленной юности нашей Это черная нежная весть. Тем же воздухом, так же над бездной Я дышала когда-то в ночи, В той ночи и пустой и железной, Где напрасно зови и кричи. О, как пряно дыханье гвоздики, Мне когда-то приснившейся там,— Это кружатся Эвридики, Бык Европу везет по волнам. Это наши проносятся тени Над Невой, над Невой, над Невой, Это плещет Нева о ступени, Это пропуск в бессмертие твой. Это ключики от квартиры, О которой теперь ни гугу… Это голос таинственной лиры, На загробном гостящей лугу. 10. Многое еще, наверно, хочет Быть воспетым голосом моим: То, что, бессловесное, грохочет, Иль во тьме подземный камень точит, Или пробивается сквозь дым. У меня не выяснены счеты С пламенем, и ветром, и водой… Оттого-то мне мои дремоты Вдруг такие распахнут ворота И ведут за утренней звездой.
Молодец-испечец
Даниил Иванович Хармс
Намешу в бадье муку Да лепешку испеку. Положу туда изюм, Чтобы вкусно стало всем. Гости к вечеру пришли Им лепешку подали. Вот вам, гости, ешьте, жуйте, В рот лепешку живо суйте. И скорей скажите нам: Наша лепешка вкусна вам? Гости хором мне в ответ: «Второй лепешки такой нет, Потому лепешка та Не плоха, а вкуснота!» — Вот какой я молодец! Вот какой я испечец!
Сельская вечеря
Федор Глинка
Пора! устали кони наши, Уж солнца в небе нет давно; И в сельском домике мелькает сквозь окно Свеча. Там стол накрыт: на нем простых две чаши. Луна не вторится на пышном серебре; Но весело кипит вся дворня на дворе: Игра в веревку! Вот кричат: «Кузьму хватай-ка! Куда он суется, болван!» А между тем в толпе гудет губной варган, Бренчит лихая балалайка, И пляска... Но пора! Давно нас ждет хозяйка, Здоровая, с светлеющим лицом; Дадут ботвиньи нам с душистым огурцом, Иль холодец, лапшу, иль с желтым маслом кашу (В деревне лишних нет потреб), Иль белоснежную, с сметаной, простоквашу И черный благовонный хлеб!
День я хлеба не пекла
Иван Суриков
День я хлеба не пекла, Печку не топила — В город с раннего утра Мужа проводила. Два лукошка толокна Продала соседу, И купила я вина, Назвала беседу. Всё плясала да пила; Напилась, свалилась; В это время в избу дверь Тихо отворилась. И с испугом я в двери Увидала мужа. Дети с голода кричат И дрожат от стужи. Поглядел он на меня, Покосился с гневом — И давай меня стегать Плёткою с припевом: **«Как на улице мороз, В хате не топлёно, Нет в лукошках толокна, Хлеба не печёно.** У соседа толокно Детушки хлебают; Отчего же у тебя Зябнут, голодают? О тебя, моя душа, Изобью всю плётку — Не меняй ты никогда Толокна на водку!» Уж стегал меня, стегал, Да, знать, стало жалко: Бросил в угол свою плеть Да схватил он палку. Раза два перекрестил, Плюнул с злостью на пол, Поглядел он на детей — Да и сам заплакал. Ох, мне это толокно Дорого досталось! Две недели на боках, Охая, валялась! Ох, болит моя спина, Голова кружится; Лягу спать, а толокно И во сне мне снится!
Из цикла «В кухне»
Наталья Крандиевская-Толстая
В кухне крыса пляшет с голоду, В темноте гремит кастрюлями. Не спугнуть её ни холодом, Ни холерою, ни пулями. Что беснуешься ты, старая? Здесь и корки не доищешься, Здесь давно уж злою карою, Сновиденьем стала пища вся. Иль со мною подружилась ты И в промерзшем этом здании Ждёшь спасения, как милости, Там, где теплится дыхание? Поздно, друг мой, догадалась я! И верна и невиновна ты. Только двое нас осталося — Сторожить пустые комнаты.
Перевертень
Велимир Хлебников
(Кукси, кум, мук и скук)Кони, топот, инок. Но не речь, а черен он. Идем, молод, долом меди. Чин зван мечем навзничь. Голод, чем меч долог? Пал, а норов худ и дух ворона лап. А что? Я лов? Воля отча! Яд, яд, дядя! Иди, иди! Мороз в узел, лезу взором. Солов зов, воз волос. Колесо. Жалко поклаж. Оселок. Сани, плот и воз, зов и толп и нас. Горд дох, ход дрог. И лежу. Ужели? Зол, гол лог лоз. И к вам и трем с Смерти-Мавки.
Гимн обеду
Владимир Владимирович Маяковский
Слава вам, идущие обедать миллионы! И уже успевшие наесться тысячи! Выдумавшие каши, бифштексы, бульоны и тысячи блюдищ всяческой пищи. Если ударами ядр тысячи Реймсов разбить удалось бы — попрежнему будут ножки у пулярд, и дышать попрежнему будет ростбиф! Желудок в панаме! Тебя ль заразят величием смерти для новой эры?! Желудку ничем болеть нельзя, кроме аппендицита и холеры! Пусть в сале совсем потонут зрачки — все равно их зря отец твой выделал; на слепую кишку хоть надень очки, кишка все равно ничего б не видела. Ты так не хуже! Наоборот, если б рот один, без глаз, без затылка — сразу могла б поместиться в рот целая фаршированная тыква. Лежи спокойно, безглазый, безухий, с куском пирога в руке, а дети твои у тебя на брюхе будут играть в крокет. Спи, не тревожась картиной крови и тем, что пожаром мир опоясан, — молоком богаты силы коровьи, и безмерно богатство бычьего мяса. Если взрежется последняя шея бычья и злак последний с камня серого, ты, верный раб твоего обычая, из звезд сфабрикуешь консервы. А если умрешь от котлет и бульонов, на памятнике прикажем высечь: «Из стольких-то и стольких-то котлет миллионов — твоих четыреста тысяч».
Окна во двор
Владислав Ходасевич
Несчастный дурак в колодце двора Причитает сегодня с утра, И лишнего нет у меня башмака, Чтоб бросить его в дурака. Кастрюли, тарелки, пьянино гремят, Баюкают няньки крикливых ребят. С улыбкой сидит у окошка глухой, Зачарован своей тишиной. Курносый актер перед пыльным трюмо Целует портреты и пишет письмо,- И, честно гонясь за правдивой игрой, В шестнадцатый раз умирает герой. Отец уж надел котелок и пальто, Но вернулся, бледный как труп: «Сейчас же отшлепать мальчишку за то, Что не любит луковый суп!» Небритый старик, отодвинув кровать, Забивает старательно гвоздь, Но сегодня успеет ему помешать Идущий по лестнице гость. Рабочий лежит на постели в цветах. Очки на столе, медяки на глазах Подвязана челюсть, к ладони ладонь. Сегодня в лед, а завтра в огонь. Что верно, то верно! Нельзя же силком Девчонку тащить на кровать! Ей нужно сначала стихи почитать, Потом угостить вином… Вода запищала в стене глубоко: Должно быть, по трубам бежать нелегко, Всегда в тесноте и всегда в темноте, В такой темноте и такой тесноте!
Восемь кухонных метров
Юлия Друнина
В соседнем кинотеатре последняя лампа тухнет, А в доме у нас зажёгся в одном из окошек свет, — Стараясь шагать бесшумно, на коммунальную кухню, В прозу кастрюль и тарелок, вступил молодой поэт.Ещё не имеет парень отдельного кабинета, Ещё и стола для работы себе он не приобрёл. Но если сказать по правде — парню плевать на это: Шаткий кухонный столик заменит письменный стол.Громко поёт холодильник. Бойко щёлкает счётчик. Кран подпевает басом. Сердце в груди поёт. Как хорошо на кухне сидеть над стихами ночью, Если живёшь на свете всего двадцать первый год!Восемь кухонных метров — кто говорит, что тесно? Всю солнечную систему поэт поместит сюда. Будут почёт и деньги, будет он всем известен, Только таким богатым не будет он никогда!..
Другие стихи этого автора
Всего: 1961914
Осип Эмильевич Мандельштам
Собирались Эллины войною На прелестный Саламин, — Он, отторгнут вражеской рукою, Виден был из гавани Афин. А теперь друзья-островитяне Снаряжают наши корабли. Не любили раньше англичане Европейской сладостной земли. О Европа, новая Эллада, Охраняй Акрополь и Пирей! Нам подарков с острова не надо — Целый лес незваных кораблей.
В Петербурге мы сойдемся снова
Осип Эмильевич Мандельштам
В Петербурге мы сойдемся снова, Словно солнце мы похоронили в нем, И блаженное, бессмысленное слово В первый раз произнесем. В черном бархате советской ночи, В бархате всемирной пустоты, Все поют блаженных жен родные очи, Все цветут бессмертные цветы. Дикой кошкой горбится столица, На мосту патруль стоит, Только злой мотор во мгле промчится И кукушкой прокричит. Мне не надо пропуска ночного, Часовых я не боюсь: За блаженное, бессмысленное слово Я в ночи советской помолюсь. Слышу легкий театральный шорох И девическое «ах» — И бессмертных роз огромный ворох У Киприды на руках. У костра мы греемся от скуки, Может быть, века пройдут, И блаженных жен родные руки Легкий пепел соберут. Где-то грядки красные партера, Пышно взбиты шифоньерки лож, Заводная кукла офицера — Не для черных душ и низменных святош... Что ж, гаси, пожалуй, наши свечи В черном бархате всемирной пустоты. Все поют блаженных жен крутые плечи, А ночного солнца не заметишь ты.
Эта область в темноводье
Осип Эмильевич Мандельштам
Эта область в темноводье — Хляби хлеба, гроз ведро — Не дворянское угодье — Океанское ядро. Я люблю ее рисунок — Он на Африку похож. Дайте свет-прозрачных лунок На фанере не сочтешь. — Анна, Россошь и Гремячье, — Я твержу их имена, Белизна снегов гагачья Из вагонного окна. Я кружил в полях совхозных — Полон воздуха был рот, Солнц подсолнечника грозных Прямо в очи оборот. Въехал ночью в рукавичный, Снегом пышущий Тамбов, Видел Цны — реки обычной — Белый-белый бел-покров. Трудодень земли знакомой Я запомнил навсегда, Воробьевского райкома Не забуду никогда. Где я? Что со мной дурного? Степь беззимняя гола. Это мачеха Кольцова, Шутишь: родина щегла! Только города немого В гололедицу обзор, Только чайника ночного Сам с собою разговор… В гуще воздуха степного Перекличка поездов Да украинская мова Их растянутых гудков.
В разноголосице девического хора…
Осип Эмильевич Мандельштам
В разноголосице девического хора Все церкви нежные поют на голос свой, И в дугах каменных Успенского собора Мне брови чудятся, высокие, дугой. И с укрепленного архангелами вала Я город озирал на чудной высоте. В стенах Акрополя печаль меня снедала По русском имени и русской красоте. Не диво ль дивное, что вертоград нам снится, Где голуби в горячей синеве, Что православные крюки поет черница: Успенье нежное — Флоренция в Москве. И пятиглавые московские соборы С их итальянскою и русскою душой Напоминают мне явление Авроры, Но с русским именем и в шубке меховой.
Ночь. Дорога. Сон первичный
Осип Эмильевич Мандельштам
Ночь. Дорога. Сон первичный Соблазнителен и нов… Что мне снится? Рукавичный Снегом пышущий Тамбов, Или Цны — реки обычной — Белый, белый, бел — покров? Или я в полях совхозных — Воздух в рот, и жизнь берет, Солнц подсолнечника грозных Прямо в очи оборот? Кроме хлеба, кроме дома Снится мне глубокий сон: Трудодень, подъятый дремой, Превратился в синий Дон… Анна, Россошь и Гремячье — Процветут их имена, — Белизна снегов гагачья Из вагонного окна!…
Дворцовая площадь
Осип Эмильевич Мандельштам
Императорский виссон И моторов колесницы, — В черном омуте столицы Столпник-ангел вознесен. В темной арке, как пловцы, Исчезают пешеходы, И на площади, как воды, Глухо плещутся торцы. Только там, где твердь светла, Черно-желтый лоскут злится, Словно в воздухе струится Желчь двуглавого орла.
Когда в далекую Корею
Осип Эмильевич Мандельштам
Когда в далекую Корею Катился русский золотой, Я убегал в оранжерею, Держа ириску за щекой. Была пора смешливой бульбы И щитовидной железы, Была пора Тараса Бульбы И наступающей грозы. Самоуправство, своевольство, Поход троянского коня, А над поленницей посольство Эфира, солнца и огня. Был от поленьев воздух жирен, Как гусеница, на дворе, И Петропавловску-Цусиме Ура на дровяной горе… К царевичу младому Хлору И — Господи благослови! — Как мы в высоких голенищах За хлороформом в гору шли. Я пережил того подростка, И широка моя стезя — Другие сны, другие гнезда, Но не разбойничать нельзя.
Заснула чернь
Осип Эмильевич Мандельштам
Заснула чернь. Зияет площадь аркой. Луной облита бронзовая дверь. Здесь Арлекин вздыхал о славе яркой, И Александра здесь замучил Зверь. Курантов бой и тени государей: Россия, ты — на камне и крови — Участвовать в твоей железной каре Хоть тяжестью меня благослови!
Твоим узким плечам
Осип Эмильевич Мандельштам
Твоим узким плечам под бичами краснеть, Под бичами краснеть, на морозе гореть. Твоим детским рукам утюги поднимать, Утюги поднимать да веревки вязать. Твоим нежным ногам по стеклу босиком, По стеклу босиком да кровавым песком… Ну, а мне за тебя черной свечкой гореть, Черной свечкой гореть да молиться не сметь.
Я в хоровод теней
Осип Эмильевич Мандельштам
Я в хоровод теней, топтавших нежный луг, С певучим именем вмешался, Но всё растаяло, и только слабый звук В туманной памяти остался. Сначала думал я, что имя — серафим, И тела легкого дичился, Немного дней прошло, и я смешался с ним И в милой тени растворился. И снова яблоня теряет дикий плод, И тайный образ мне мелькает, И богохульствует, и сам себя клянет, И угли ревности глотает. А счастье катится, как обруч золотой, Чужую волю исполняя, И ты гоняешься за легкою весной, Ладонью воздух рассекая. И так устроено, что не выходим мы Из заколдованного круга; Земли девической упругие холмы Лежат спеленатые туго.
Чуть мерцает призрачная сцена
Осип Эмильевич Мандельштам
Чуть мерцает призрачная сцена, Хоры слабые теней, Захлестнула шелком Мельпомена Окна храмины своей. Черным табором стоят кареты, На дворе мороз трещит, Все космато — люди и предметы, И горячий снег хрустит. Понемногу челядь разбирает Шуб медвежьих вороха. В суматохе бабочка летает. Розу кутают в меха. Модной пестряди, кружки и мошки, Театральный легкий жар, А на улице мигают плошки И тяжелый валит пар. Кучера измаялись от крика, И храпит и дышит тьма. Ничего, голубка, Эвридика, Что у нас студеная зима. Слаще пенья итальянской речи Для меня родной язык, Ибо в нем таинственно лепечет Чужеземных арф родник. Пахнет дымом бедная овчина От сугроба улица черна. Из блаженного, певучего притина К нам летит бессмертная весна, Чтобы вечно ария звучала: «Ты вернешься на зеленые луга», И живая ласточка упала На горячие снега.
Tristia (Я изучил науку расставанья)
Осип Эмильевич Мандельштам
Я изучил науку расставанья В простоволосых жалобах ночных. Жуют волы, и длится ожиданье, Последний час вигилий городских; И чту обряд той петушиной ночи, Когда, подняв дорожной скорби груз, Глядели в даль заплаканные очи И женский плач мешался с пеньем муз. Кто может знать при слове расставанье — Какая нам разлука предстоит? Что нам сулит петушье восклицанье, Когда огонь в акрополе горит? И на заре какой-то новой жизни, Когда в сенях лениво вол жует, Зачем петух, глашатай новой жизни, На городской стене крылами бьет? И я люблю обыкновенье пряжи: Снует челнок, веретено жужжит. Смотри: навстречу, словно пух лебяжий, Уже босая Делия летит! О, нашей жизни скудная основа, Куда как беден радости язык! Все было встарь, все повторится снова, И сладок нам лишь узнаванья миг. Да будет так: прозрачная фигурка На чистом блюде глиняном лежит, Как беличья распластанная шкурка, Склонясь над воском, девушка глядит. Не нам гадать о греческом Эребе, Для женщин воск, что для мужчины медь. Нам только в битвах выпадает жребий, А им дано, гадая, умереть.