Баллада о дезертире Осоке Кудель и командире Тернике
Николаю ОстровскомуСмушковая шапка, Серая шинель. По полю гуляет Снежная метель. А в тепле за чаем Два дружка сидят. Рыж один, как пламя, А другой щербат. Говорит щербатый: «Мне начхать на мир. Я Кудель Осока, Вольный дезертир. У меня в деревне Мельница и дом. Брат мой при хозяйстве. Хорошо живём. Ну, а ты, товарищ? Кто ты есть такой? Почему качаешь Рыжею башкой?..» Отвечает рыжий: «Не чихай на мир. Я товарищ Терник, Красный командир. У тебя в деревне Мой отряд стоит. За рекой у белых Брат в петле висит. Не растопишь бани, Не поспишь с женой, Скоро в снег уткнёшься Мёртвой головой. Ну, вставай, Осока, Выходи на двор! Кровью я отмою Чёрный твой позор…» По полю гуляет Снежная метель. Смушковая шапка, Серая шинель…
Похожие по настроению
Лихо
Александр Башлачев
Если б не теpпели — по сей день бы пели! А сидели тихо — Разбyдили Лихо!Вьюга пpодyвает белые палаты. Головой кивает х$й из-под заплаты!Клевеp да беpезы — полевое племя. Севеp да моpозы — золотое стpемя.Сеpебpо и слезы в азиатской вазе. Потом — юpодивые-князи нашей всепогодной гpязи.Босиком гyляли по алмазной жиле. Многих постpеляли. Пpочих — стоpожили.Тpаурные ленты. Баpхатные штоpы. Бpань, аплодисменты да сталинные шпоpы.Коpчились от боли без огня и хлеба. Вытоптали поле, Засевая небо!Хоpовод пpиказов. Петли на осинах. А повеpх алмазов — зыбкая тpясина.Позабыв откyда, скачем — кто кyда. Ставили на чyдо — Выпала беда!По овpагy pыщет бедовая шайка — Батька-топоpище да мать моя — нагайка.Ставили аpтелью — замело метелью! Водки на неделю — да на год похмелья.Штопали на теле. К pебpам пpишивали. Ровно год потели, Ровно час жевали.Пососали лапy — поскpипим лаптями. К светy — по этапy. К счастью — под плетями.Веселей, вагоны! Пляс да пеpезвоны! Кто yслышит стоны кpаденой иконы ?!Вдоль стены бетонной — Ветеpки степные. Мы тоске зеленой — Племяши pодные.Hищие гypманы, лживые сиpоты Да гоpе-атаманы из сопливой pоты.Меpтвякам пpипаpки — как живым медали. Только и подаpков — то, что не отняли.Hашим или вашим — липкие стаканы. Вслед кpестами машyт сонные кypганы.
Василий Теркин: 6. Теркин ранен
Александр Твардовский
На могилы, рвы, канавы, На клубки колючки ржавой, На поля, холмы — дырявой, Изувеченной земли, На болотный лес корявый, На кусты — снега легли. И густой поземкой белой Ветер поле заволок. Вьюга в трубах обгорелых Загудела у дорог. И в снегах непроходимых Эти мирные края В эту памятную зиму Орудийным пахли дымом, Не людским дымком жилья. И в лесах, на мерзлой груде По землянкам без огней, Возле танков и орудий И простуженных коней На войне встречали люди Долгий счет ночей и дней. И лихой, нещадной стужи Не бранили, как ни зла: Лишь бы немцу было хуже, О себе ли речь там шла! И желал наш добрый парень: Пусть померзнет немец-барин, Немец-барин не привык, Русский стерпит — он мужик. Шумным хлопом рукавичным, Топотней по целине Спозаранку день обычный Начинался на войне. Чуть вился дымок несмелый, Оживал костер с трудом, В закоптелый бак гремела Из ведра вода со льдом. Утомленные ночлегом, Шли бойцы из всех берлог Греться бегом, мыться снегом, Снегом жестким, как песок. А потом — гуськом по стежке, Соблюдая свой черед, Котелки забрав и ложки, К кухням шел за взводом взвод. Суп досыта, чай до пота,— Жизнь как жизнь. И опять война — работа: — Становись! Вслед за ротой на опушку Теркин движется с катушкой, Разворачивает снасть,- Приказали делать связь. Рота головы пригнула. Снег чернеет от огня. Теркин крутит: — Тула, Тула! Тула, слышишь ты меня? Подмигнув бойцам украдкой: Мол, у нас да не пойдет,- Дунул в трубку для порядку, Командиру подает. Командиру все в привычку,- Голос в горсточку, как спичку Трубку книзу, лег бочком, Чтоб поземкой не задуло. Все в порядке. — Тула, Тула, Помогите огоньком... Не расскажешь, не опишешь, Что за жизнь, когда в бою За чужим огнем расслышишь Артиллерию свою. Воздух круто завивая, С недалекой огневой Ахнет, ахнет полковая, Запоет над головой. А с позиций отдаленных, Сразу будто бы не в лад, Ухнет вдруг дивизионной Доброй матушки снаряд. И пойдет, пойдет на славу, Как из горна, жаром дуть, С воем, с визгом шепелявым Расчищать пехоте путь, Бить, ломать и жечь в окружку. Деревушка?- Деревушку. Дом — так дом. Блиндаж — блиндаж. Врешь, не высидишь — отдашь! А еще остался кто там, Запорошенный песком? Погоди, встает пехота, Дай достать тебя штыком. Вслед за ротою стрелковой Теркин дальше тянет провод. Взвод — за валом огневым, Теркин с ходу — вслед за взводом, Топит провод, точно в воду, Жив-здоров и невредим. Вдруг из кустиков корявых, Взрытых, вспаханных кругом,- Чох!- снаряд за вспышкой ржавой. Теркин тотчас в снег — ничком. Вдался вглубь, лежит — не дышит, Сам не знает: жив, убит? Всей спиной, всей кожей слышит, Как снаряд в снегу шипит... Хвост овечий — сердце бьется. Расстается с телом дух. «Что ж он, черт, лежит — не рвется, Ждать мне больше недосуг». Приподнялся — глянул косо. Он почти у самых ног — Гладкий, круглый, тупоносый, И над ним — сырой дымок. Сколько б душ рванул на выброс Вот такой дурак слепой Неизвестного калибра — С поросенка на убой. Оглянулся воровато, Подивился — смех и грех: Все кругом лежат ребята, Закопавшись носом в снег. Теркин встал, такой ли ухарь, Отряхнулся, принял вид: — Хватит, хлопцы, землю нюхать, Не годится,- говорит. Сам стоит с воронкой рядом И у хлопцев на виду, Обратясь к тому снаряду, Справил малую нужду... Видит Теркин погребушку - Не оттуда ль пушка бьет? Передал бойцам катушку: — Вы — вперед. А я — в обход. С ходу двинул в дверь гранатой. Спрыгнул вниз, пропал в дыму. — Офицеры и солдаты, Выходи по одному!.. Тишина. Полоска света. Что там дальше — поглядим. Никого, похоже, нету. Никого. И я один. Гул разрывов, словно в бочке, Отдается в глубине. Дело дрянь: другие точки Бьют по занятой. По мне. Бьют неплохо, спору нету. Добрым словом помяни Хоть за то, что погреб этот Прочно сделали они. Прочно сделали, надежно — Тут не то что воевать, Тут, ребята, чай пить можно, Стенгазету выпускать. Осмотрелся, точно в хате: Печка теплая в углу, Вдоль стены идут полати, Банки, склянки на полу. Непривычный, непохожий Дух обжитого жилья: Табаку, одежи, кожи И солдатского белья. Снова сунутся? Ну что же, В обороне нынче — я... На прицеле вход и выход, Две гранаты под рукой. Смолк огонь. И стало тихо. И идут — один, другой... Теркин, стой. Дыши ровнее. Теркин, ближе подпусти. Теркин, целься. Бей вернее, Теркин. Сердце, не части. Рассказать бы вам, ребята, Хоть не верь глазам своим, Как немецкого солдата В двух шагах видал живым. Подходил он в чем-то белом, Наклонившись от огня, И как будто дело делал: Шел ко мне — убить меня. В этот ровик, точно с печки, Стал спускаться на заду... Теркин, друг, не дай осечки. Пропадешь,- имей в виду. За секунду до разрыва, Знать, хотел подать пример: Прямо в ровик спрыгнул живо В полушубке офицер. И поднялся незадетый, Цельный. Ждем за косяком. Офицер — из пистолета, Теркин — в мягкое — штыком. Сам присел, присел тихонько. Повело его легонько. Тронул правое плечо. Ранен. Мокро. Горячо. И рукой коснулся пола: Кровь,— чужая иль своя? Тут как даст вблизи тяжелый, Аж подвинулась земля! Вслед за ним другой ударил, И темнее стало вдруг. «Это — наши,— понял парень,— Наши бьют,- теперь каюк». Оглушенный тяжким гулом, Теркин никнет головой. Тула, Тула, что ж ты, Тула, Тут же свой боец живой. Он сидит за стенкой дзота, Кровь течет, рукав набряк. Тула, Тула, неохота Помирать ему вот так. На полу в холодной яме Неохота нипочем Гибнуть с мокрыми ногами, Со своим больным плечом. Жалко жизни той, приманки, Малость хочется пожить, Хоть погреться на лежанке, Хоть портянки просушить... Теркин сник. Тоска согнула. Тула, Тула... Что ж ты, Тула? Тула, Тула. Это ж я... Тула... Родина моя!.. А тем часом издалека, Глухо, как из-под земли, Ровный, дружный, тяжкий рокот Надвигался, рос. С востока Танки шли. Низкогрудый, плоскодонный, Отягченный сам собой, С пушкой, в душу наведенной, Страшен танк, идущий в бой. А за грохотом и громом, За броней стальной сидят, По местам сидят, как дома, Трое-четверо знакомых Наших стриженых ребят. И пускай в бою впервые, Но ребята — свет пройди. Ловят в щели смотровые Кромку поля впереди. Видят — вздыбился разбитый, Развороченный накат. Крепко бито. Цель накрыта. Ну, а вдруг как там сидят! Может быть, притих до срока У орудия расчет? Развернись машина боком — Бронебойным припечет. Или немец с автоматом, Лезть наружу не дурак, Там следит за нашим братом, Выжидает. Как не так. Двое вслед за командиром Вниз — с гранатой — вдоль стены. Тишина.— Углы темны... — Хлопцы, занята квартира,— Слышат вдруг из глубины. Не обман, не вражьи шутки, Голос вправдашний, родной: — Пособите. Вот уж сутки Точка данная за мной... В темноте, в углу каморки, На полу боец в крови. Кто такой? Но смолкнул Теркин, Как там хочешь, так зови. Он лежит с лицом землистым, Не моргнет, хоть глаз коли. В самый срок его танкисты Подобрали, повезли. Шла машина в снежной дымке, Ехал Теркин без дорог. И держал его в обнимку Хлопец — башенный стрелок. Укрывал своей одежей, Грел дыханьем. Не беда, Что в глаза его, быть может, Не увидит никогда... Свет пройди,- нигде не сыщешь, Не случалось видеть мне Дружбы той святей и чище, Что бывает на войне. [Читать [URLEXTERNAL=https://www.culture.ru/poems/51514]полное произведение[/URLEXTERNAL]]
Гнедые смутные вокзалы
Александр Введенский
Гнедые смутные вокзалы коней пустынных позабудешь зачем с тропинки не уходишь когда дороги побегут тяжёлых песен плавный жаршумят просторы чёрной ночи летят сухие сны костылик от чёрных листьев потемнели и рукомойники и паства певцы пустыни отчего замолкли испорчен плащ печальна ночь у печки у печки что ж не у широких рощ не у широких рощ глаза твои желты и дои твой бос но не на сердце скал не на огромных скал певец пузатый прячет флейту спокойствие вождя температур
Шли два друга
Алексей Фатьянов
Ни конца нигде, ни края В поле ночью не видать. Выла вьюга, как шальная. В эту вьюгу, шли два друга, воевать. За тебя Земля родная, В эту вьюгу, шли два друга, воевать.Клятву, клятву Первый давал. Клятву, клятву Друг повторял: В дальнем краю, В грозном бою Славить Отчизну свою. В дальнем краю, В грозном бою Славить Отчизну свою…Вьюга ворога слепила, Лютый ветер с ног сбивал. Мой дружок, товарищ милый, Не споткнулся, а качнулся и упал. Он, собрав остаток силы, Мне он снова клятвы слово зашептал.Клятву, клятву, Друг не забудь, Славен, славен Воина путь. В дальнем краю, В грозном бою Помнить Отчизну свою. В дальнем краю, В грозном бою Помни Отчизну свою…
Поведай подвиги усатого героя
Денис Васильевич Давыдов
Поведай подвиги усатого героя, О муза, расскажи, как Кульнев воевал, Как он среди снегов в рубашке кочевал И в финском колпаке являлся среди боя. Пускай услышит свет Причуды Кульнева и гром его побед.Румяный Левенгёльм на бой приготовлялся И, завязав жабо, прическу поправлял, Ниландский полк его на клячах выезжал, За ним и корпус весь Клингспора пресмыкался; О храбрые враги, куда стремитесь вы? Отвага, говорят, ничто без головы.Наш Кульнев до зари, как сокол, встрепенулся; Он воинов своих ко славе торопил: «Вставайте,- говорит,- вставайте, я проснулся! С охотниками в бой! Бог храбрости и сил! По чарке, да на конь, без холи и затеев; Чем ближе, тем видней, тем легче бить злодеев!» Всё вмиг воспрянуло, всё двинулось вперед… О муза, расскажи торжественный поход!
Надгробная Рыжку
Кондратий Рылеев
Когда ты одарен чувствительной душою, Вздохни, прохожий, глубоко: Под сею насыпью простою, Увы! лежит Рыжко! Его завидовали доле Все лошади окрестных деревень! И не дождаться им вовек подобной холи! Бывало, кучеру нет воли Рыжка кнутом стегнуть за лень; Ему особенное стойло, И сена вдоволь и овса, И в Оредежи роскошное пойло… Работы ж в месяц — три часа.
Дороги
Лев Ошанин
Эх, дороги… Пыль да туман, Холода, тревоги Да степной бурьян. Знать не можешь Доли своей: Может, крылья сложишь Посреди степей. Вьется пыль под сапогами — степями, полями,- А кругом бушует пламя Да пули свистят. Эх, дороги… Пыль да туман, Холода, тревоги Да степной бурьян. Выстрел грянет, Ворон кружит, Твой дружок в бурьяне Неживой лежит. А дорога дальше мчится, пылится, клубится А кругом земля дымится — Чужая земля! Эх, дороги… Пыль да туман, Холода, тревоги Да степной бурьян. Край сосновый. Солнце встает. У крыльца родного Мать сыночка ждет. И бескрайними путями степями, полями — Все глядят вослед за нами Родные глаза. Эх, дороги… Пыль да туман, Холода, тревоги Да степной бурьян. Снег ли, ветер Вспомним, друзья. …Нам дороги эти Позабыть нельзя.
Синеглазый мальчик, синеглазый
Ольга Берггольц
Синеглазый мальчик, синеглазый, ни о чем не спрашивай пока. У меня угрюмые рассказы, песенка — чернее уголька. А душа — как свечка восковая: пламенея, тает — не помочь. Ведь ее, ничем не прикрывая, я несу сквозь ледяную ночь. Свищет ветер, хлопьями разлуки мой бездомный путь оледенив. Мечется и обжигает руки маленький огонь свечи-души. Сколько лет друзья корят за это, свой убогий светик обложив малыми кульками из газеты, матовыми стеклышками лжи. Синеглазый, ты меня не слушай, ты один совет запомни мой: ты неси сквозь мрак и ветер душу, не прикрыв ни песней, ни рукой.
За того парня
Роберт Иванович Рождественский
Я сегодня до зари встану. По широкому пройду полю. Что-то с памятью моей стало: все, что было не со мной, помню. Бьют дождинки по щекам впалым. Для вселенной двадцать лет – мало. Даже не был я знаком с парнем, обещавшим: ''Я вернусь, мама!..'' А степная трава пахнет горечью. Молодые ветра зелены. Просыпаемся мы. И грохочет над полночью то ли гроза, то ли эхо прошедшей войны. Обещает быть весна долгой. Ждет отборного зерна пашня. И живу я на земле доброй за себя и за того парня. Я от тяжести такой горблюсь. Но иначе жить нельзя, если все зовет меня его голос, все звучит во мне его песня. А степная трава пахнет горечью. Молодые ветра зелены. Просыпаемся мы. И грохочет над полночью то ли гроза, то ли эхо прошедшей войны.
Два друга
Василий Лебедев-Кумач
Дрались по-геройски, по-русски Два друга в пехоте морской: Один паренек был калужский, Другой паренек — костромской. Они точно братья сроднились, Делили и хлеб и табак, И рядом их ленточки вились В огне непрерывных атак. В штыки ударяли два друга, — И смерть отступала сама! — А ну-ка, дай жизни, Калуга? — Ходи веселей, Кострома! Но вот под осколком снаряда Упал паренек костромской… — Со мною возиться не надо…- Он другу промолвил с тоской. — Я знаю, что больше не встану, — В глазах беспросветная тьма… — О смерти задумал ты рано! Ходи веселей, Кострома! И бережно поднял он друга, Но сам застонал и упал. — А ну-ка… дай жизни, Калуга! Товарищ чуть слышно сказал. Теряя сознанье от боли, Себя подбодряли дружки, И тихо по снежному полю К своим доползли моряки. Умолкла свинцовая вьюга, Пропала смертельная тьма… — А ну-ка, дай жизни, Калуга! — Ходи веселей, Кострома!
Другие стихи этого автора
Всего: 14Мир поющий
Михаил Голодный
Мир поющий, полный звонов И огней, Я люблю тебя, зелёный, Всё нежней. Твой простор голубоватый — Сторож гор — Мне остался верным братом До сих пор. Не пахал твоих полей я, Не косил, Но в бою с врагом посеял Ряд могил, Чтобы кровь узнавший колос Выше рос, Чтобы пел весёлый голос Звонче кос. Вышина твоя живая В тишине Всё расскажет, остывая, Обо мне, — Как я шёл со смертью рядом По полям, Как мешали радость с ядом Пополам, Как любил тебя, зелёный, Всё нежней, Мир поющий, полный звонов И огней!..
Детство
Михаил Голодный
На память братуВсё вдаль уйдёт — пройдёт пора лихая, И, чудом сохранившись за селом, Степная мельница, одним крылом махая, Начнёт молоть легенды о былом.Мальчишка выйдет в степь с бумажным змеем, Похожий на меня — такой же взгляд и рост; Его курносый брат, товарищ по затеям, Расправит на земле у змея длинный хвост.«Пускай! Пускай!» — И в небо змей взовьётся И, еле видимый, уйдёт под облака. И братья лягут рядом у колодца На ясный день глядеть издалека.Глядеть на степь, на небо голубое, На мельницу, притихшую в тени. Она расскажет им о том, как мы с тобою Под этим небом коротали дни,Как в степь мы выходили на рассвете Томиться высотой, бумажный змей пускать. О вечной юности напомнят людям дети, И будут взрослые их к небу поднимать.Весь вдаль уйдёт — не канет мир нетленный, Он зло переживёт и встретит песней труд. И перед ним — там, на краю вселенной, С бумажным змеем мальчики пройдут.
Призыв
Михаил Голодный
Отцы уходят понемногу, Вожди седеют средь забот, Всё чаще их гнетёт тревога За тех, кому пылать черёд.И что ж, весёлые на диво, Беспечные до простоты, Глядим вокруг себя хвастливо, Павлиньи распустив хвосты.Века нам отданы в наследство, А мы над истиной одной Сидим, не в силах наглядеться, Глумясь гнусаво над другой!Раздолье овладело нами, И, гогоча вослед всему, Мы можем лишь играть словами, И холодно от слов уму.Любовь, любовь, ты сладко пела, Но горько будет нас забыть, Давно успели мы умело Тебя распутством подменить!Раздумье мы несём как бремя, И оттого, — когда поймём, Что молчаливо наше время, Хоть барабанный бой кругом?Мы знали буйное веселье, — Что нам осталось от него? Восторг слепой, любовь с похмелья И спесь — и больше ничего?Мы нищие. Ликуя, чванство В нас охладило жар обид, А чудные кипят пространства, А сумерках полмира спит!Гляжу — обнявшись, деревнями Бредут невежество и мгла, Гляжу — война висит над нами, Два хищных развернув крыла…Не радуйся, не ты, сомненье, Вошло неслышно в грудь мою, — Призыв второго поколенья Я, услыхав, передаю…Герои, где вы? Встанем! Встанем! Кем путь наш прошлый не забыт, Чья кровь стучит не в барабане, Кто не одним восторгом сыт.Я вас зову. Под Перекопом Оставили вы славный след. В бою не расточали ропот, Не слепли жалко от побед.Я вас зову, родное племя! Нет лучшего, чем наш удел. Нам суждено увидеть время Не в шуме слов, а в блеске дел.И в нас, бичуемые страхом, Враги прочтут свой приговор: Наш век им приготовил плаху, Мы подадим ему топор.Сомкнёмся! Будут дни тревоги — Спокойно их переживём. Вожди седеют понемногу. Отцы уходят, мы — идём.
Поэтам-формалистам
Михаил Голодный
Я мог бы тоже рифмой ловкой На вздохи снова отвечать, Я б тоже мог инструментовкой, Как музыка сама, звучать.Я б мог, как многие иные, Всю славу взявшие уже, Заставить строфы неживые Мычать на «мэ», жужжать на «жэ».Но миллионы ждут иного, — И яростно, день ото дня, Кую для них стальное слово У ненасытного огня.И вижу — с толпами, живая, Родится песня без прикрас, И сотни тысяч, распевая, Идут с улыбкой мимо вас, —За то, что вы, меняя кожу, В душе не расставались с ней, За то, что рифма вам дороже Всемирной родины моей.
Сентиментальный монолог
Михаил Голодный
Ветер. Дождик. Тьме конца не вижу. А Москву такой люблю я слёзно. Пёсик вон. Поди-ка, пёсик, ближе, Да не бойсь, я только с виду грозный.Это у меня как бы защита, Чтобы ближний не кусался больно. Я гляжу угрюмо, говорю сердито, Это, знаешь, пёсик мой, невольно.Ты слыхал, конечно, о поэтах? О весне они поют, о солнце; Все они обуты и одеты, У одних таланты, у других червонцы.Я хоть не одет, да сыт на диво. Вот сейчас смеялся сам с собою. Скажем: будь я женщиной красивой, Кое-где успел бы больше втрое.Труд каков мой? Труд мой невесёлый. Непонятному всю жизнь ищу названья. Ну, а ты? Всегдв ты ходишь голым? Дождик каплет, сыростно. Молчанье.Ты меня, мой пёсик, не обидишь. Говорят, я в убежденьях шаткий. Разве это верно? Это — видишь? У меня любовь сидит в лопатке!Да, да, женщина такая, значит, Там сидит она, в лопатке… Гложет. Умереть захочешь — горько плачет, Говорит: — Иди, а-а-а, ты не можешь?.То-то. Так-то. Носик твой холодный. Дай-ка лапку. Хорошо. Похвально. А теперь скажи мне: Михаил Голодный, Ты мне не по вкусу. Ты оригинальный.Что ж, прощай, собачка. До свиданья! Говорить не хочешь, всё виляешь. Или, может, скажешь на прощанье: Отчего мы любим так? Не знаешь?.
Люби до смерти
Михаил Голодный
Люби до смерти. Мне в любви Конца не увидать. Ты оттолкни, и позови, И обними опять.С тобою просидим вдвоём С зари и до зари. Люби до смерти, а потом, Коль можно… повтори!
Мой стих
Михаил Голодный
Всегда во мне живёт мой стих. Пою ли я, иль не пою, — Средь сотен голосов чужих Его я голос узнаю. Я бурею гражданских дел Его венчал, сзывая в бой, Чтоб он будил, чтоб он гремел То лёгкой флейтой, то трубой. Чтоб мог я с ним в одно сливать, Что ненавижу, что люблю. Он будет для меня звучать, Как я хочу, как я велю! Я с ним брожу вдоль старых стен И жадно вглядываюсь в тьму, Он слышит запах перемен, Пока не слышных никому. Пространств высоких смутный гуд, Движенья вихрь и блеск огня, Отображаясь, в нём пройдут Через меня и от меня. И в час, когда весенний гром К победе призовёт живых, Паду я на землю бойцом И рядом — мой последний стих.
С каждым днём
Михаил Голодный
С каждым днём всё ближе дальний путь. Дай-ка, милая, присядем отдохнуть.Небеса прозрачны и тихи, Видно, Лермонтов читает им стихи.Пусть читает… Я хочу тебе сказать: Начал я как будто уставать.Взгляд не тот, да нет того огня, И товарищи сторонятся меня.Да, по правде, коль пошло на то, скажу — Не печалюсь я об этом, — не тужу.Верь, усталости не знает только тот, Кто не любит, не жалеет и не ждёт.Ну и нам — не раз с тобой в пути И любить, и вянуть, и цвести.Не устанешь — и на свете скучно жить, — А устанешь — стоит ли тужить?Что ж, смелей! Прижмись к моей груди, Видишь — небо размечталось впереди.Скоро свет его застанет нас вдвоём. Отдохнём ещё немного — и пойдём.
Песня о Щорсе
Михаил Голодный
Шёл отряд по берегу, шёл издалека, Шёл под красным знаменем командир полка. Голова обвязана, кровь на рукаве, След кровавый стелется по сырой траве.«Хлопцы, чьи вы будете, кто вас в бой ведёт? Кто под красным знаменем раненый идёт?» — «Мы сыны батрацкие, мы за новый мир, Щорс идёт под знаменем — красный командир.В голоде и холоде жизнь его прошла, Но недаром пролита кровь его была. За кордон отбросили лютого врага, Закалились смолоду, честь нам дорога».Тишина у берега, смолкли голоса, Солнце книзу клонится, падает роса. Лихо мчится конница, слышен стук копыт, Знамя Щорса красное на ветру шумит.
Время-пряха тянет нитку
Михаил Голодный
Время-пряха тянет нитку, И скрипит веретено. Выхожу я за калитку И стучу к тебе в окно.Гаснет свет на стук напрасный, Ты выходишь из ворот. И лицо, как месяц ясный, На меня сиянье льёт.И, от встречи замирая, Бродим улицей одни. Мутна-лунна высь без края, В хлопьях мутные огни.До рассвета бродим оба; Ветер снег шагов метёт От сугроба до сугроба, От ворот и до ворот…Где же ты? Приди, явися! Или всё, что было, — сон? Снова в лунных хлопьях выси И пурга со всех сторон.Или ты, как юность, где-то Затерялась, пронеслась Между ночью и рассветом Невидимкою для глаз.Только улицей знакомой, Где бродили до зари, Нет ни улицы, ни дома — Пустыри да пустыри.И напрасно за калитку Я хожу, ищу окно… Время-пряха тянет нитку, И скрипит веретено.
Любовь — война
Михаил Голодный
Любовь, по-моему, война, Где битва треплет битву. Не стоит плакать, Коль онаНевольно нагрубит вам! Любовь, по-моему, плацдарм. Пять чувств — мои солдаты. И я, угрюмый командарм,Кричу: — Смелей, ребята! Скажите, кто в бою не груб, Но разве в этом дело!Сраженный властью женских губ, Веду войну умело. Глаза огромные растут, Пугают тусклым блеском.Вперёд! Ещё один редут — И нам бороться не с кем! Катится кровь, за валом — вал, Грохочет сердце маршем,Склонилась набок голова. Ура! головка — наша! А ночь летит, как миг, как час, То рысью,То карьером. Пять чувств крылатых, горячась, Ломают все барьеры. А день, а я — весь впереди.Гляжу вокруг, смущенный, И чувствую, что, победив, Остался побежденным!
Возвращение
Михаил Голодный
Горбатая улица. Низенький дом. Кривые деревья стоят под окном.Кривая калитка. Кругом тишина. И мать, поджидая, сидит у окна.Ей снится — за городом кончился бой, И сын её снова вернулся домой.Иду как во сне я, ружьё за плечом. Горбатая улица. Низенький дом.Калитка всё та же, и дворик — всё тот. Сестра, задыхаясь, бежит из ворот.— Я плачу, прости мне, обнимемся, брат! Мы думали, ты не вернёшься назад.За годами годы бегут чередой. Знакомой дорогой иду я домой.Чего ж мне навстречу сестра не идёт? Чего ж меня мать из окна не зовёт?Забита калитка. Кругом — тишина. Высокое небо, большая луна.О детство, о юность! О бой за Днепром, Горбатая улица, низенький дом…