Детство
На память братуВсё вдаль уйдёт — пройдёт пора лихая, И, чудом сохранившись за селом, Степная мельница, одним крылом махая, Начнёт молоть легенды о былом.Мальчишка выйдет в степь с бумажным змеем, Похожий на меня — такой же взгляд и рост; Его курносый брат, товарищ по затеям, Расправит на земле у змея длинный хвост.«Пускай! Пускай!» — И в небо змей взовьётся И, еле видимый, уйдёт под облака. И братья лягут рядом у колодца На ясный день глядеть издалека.Глядеть на степь, на небо голубое, На мельницу, притихшую в тени. Она расскажет им о том, как мы с тобою Под этим небом коротали дни,Как в степь мы выходили на рассвете Томиться высотой, бумажный змей пускать. О вечной юности напомнят людям дети, И будут взрослые их к небу поднимать.Весь вдаль уйдёт — не канет мир нетленный, Он зло переживёт и встретит песней труд. И перед ним — там, на краю вселенной, С бумажным змеем мальчики пройдут.
Похожие по настроению
Другу юности
Андрей Дементьев
Непишущий поэт — осенний соловей... Как отыскать тебя среди густых ветвей? И как истолковать твое молчанье? От радости оно или с отчаянья? Я помню, как ты плакал над строкой, Не над своей, а над чужой посмертною. Я в нашу юность за тобой последую. Ты душу мне тревогой успокой. Для нас иное время настает. Я знал тебя веселым и задиристым. Ты говорил: «Вот погоди, мы вырастем, Дотянемся до самых высших нот». А ноту, что назначена тебе, Другим не взять — ни журавлям, ни соколам, Не покоряйся лени и судьбе, А покори-ка ноту ту высокую. Мне твой успех дороже всех похвал. Лишь только бы звучал твой голос снова. Тебя твой дар в такую высь призвал, Где нету ничего превыше слова.
По родительским польтам пройдясь
Борис Рыжий
По родительским польтам пройдясь, нашкуляв на «Памир» и «Памир» «для отца» покупая в газетном киоске, я уже понимал, как затейлив и сказочен мир. И когда бы поэты могли нарождаться в Свердловске, я бы точно родился поэтом: завел бы тетрадь, стал бы книжки читать, а не грушу метелить в спортзале. Похоронные трубы не переставали играть — постоянно в квартале над кем-то рыдали, рыдали. Плыли дымы из труб, и летели кругом облака. Длинноногие школьницы в школу бежали по лужам. Описав бы все это, с «Памиром» в пальцaх на века в черной бронзе застыть над Свердловском, да на фиг я нужен. Ибо где те засранцы, чтоб походя салютовать — к горсовету спиною, глазами ко мне и рассвету? Остается не думать, как тот генерал, а «Памир» надорвать да исчезнуть к чертям, раскурив на ветру сигарету.
Брату моему
Демьян Бедный
Порой, тоску мою пытаясь превозмочь, Я мысли черные гоню с досадой прочь, На миг печали бремя скину,— Запросится душа на полевой простор, И, зачарованный мечтой, рисует взор Родную, милую картину: Давно уж день. Но тишь в деревне у реки: Спят после розговен пасхальных мужики, Утомлены мольбой всенощной. В зеленом бархате далекие поля. Лучами вешними согретая, земля Вся дышит силою живительной и мощной. На почках гибких верб белеет нежный пух. Трепещет ласково убогая ракитка. И сердцу весело, и замирает дух, И ловит в тишине дремотной острый слух, Как где-то стукнула калитка. Вот говор долетел, — откуда, чей, бог весть! Сплелися сочный бас и голос женский, тонкий, Души восторженной привет — о Чуде весть, И поцелуй, и смех раскатистый и звонкий. Веселым говором нарушен тихий сон, Разбужен воздух бодрым смехом. И голос молодой стократно повторен По всей деревне гулким эхом. И вмиг всё ожило! Как в сказке, стали вдруг — Поляна, улицы и изумрудный луг Полны ликующим народом. Скликают девушки замедливших подруг. Вот — с песней — сомкнут их нарядно-пестрый круг, И правит солнце хороводом! Призывно-радостен торжественный трезвон. Немых полей простор бескрайный напоен Певцов незримых звучной трелью. И, набираясь сил для будущих работ, Крестьянский люд досуг и душу отдает Тревогой будничных забот Не омраченному веселью. …О брат мой! Сердце мне упреком не тревожь! Пусть краски светлые моей картины — ложь! Я утолить хочу мой скорбный дух обманом, В красивом вымысле хочу обресть бальзам Невысыхающим слезам, Незакрывающимся ранам.
Свидание с детством
Эдуард Асадов
Не то я задумчивей стал с годами, Не то где-то в сердце живет печаль, Но только все чаще и чаще ночами Мне видится в дымке лесная даль. Вижу я озеро с сонной ряской, Белоголовых кувшинок дым… Край мой застенчивый, край уральский, Край, что не схож ни с каким иным. Словно из яшмы, глаза морошки Глядят, озорно заслонясь листком. Красива морошка, словно Матрешка Зеленым схвачена пояском, А там, где агатовых кедров тени Да малахитовая трава, Бродят чуткие, как олени, Все таинственные слова. Я слышал их, знаю, я здесь как дома, Ведь каждая ветка и каждый сук До радостной боли мне тут знакомы, Как руки друзей моих и подруг! И в остром волнении, как в тумане, Иду я мысленно прямиком, Сквозь пегий кустарник и бурелом К одной неприметной лесной поляне. Иду, будто в давнее забытье, Растроганно, тихо и чуть несмело, Туда, где сидит на пеньке замшелом Детство веснушчатое мое… Костром полыхает над ним калина, А рядом лежат, как щенки у ног, С грибами ивовая корзина Да с клюквой березовый туесок. Скоро и дом. Торопиться нечего. Прислушайся к щебету, посиди… И детство мечтает сейчас доверчиво О том, что ждет его впереди… Разве бывает у детства прошлое! Вся жизнь — где-то там, в голубом дыму. И только в светлое и хорошее Детству верится моему. Детство мое? У тебя рассвет, Ты только стоишь на пороге дома, А я уже прожил довольно лет, И мне твое завтра давно знакомо… Знаю, как будет звенеть в груди Сердце, то радость, то боль итожа. И все, что сбудется впереди, И все, что не сбудется, знаю тоже. Фронты будут трассами полыхать, Будут и дни отрешенно-серы, Хорошее будет, зачем скрывать, Но будет и тяжкого свыше меры… Ах, если б я мог тебе подсказать, Помочь, ну хоть слово шепнуть одно! Да только вот прошлое возвращать Нам, к сожалению, не дано. Ты словно на том стоишь берегу, И докричаться нельзя, я знаю. Но раз я помочь тебе не могу, То все же отчаянно пожелаю: Сейчас над тобою светлым-светло, Шепот деревьев да птичий гам, Смолисто вокруг и теплым-тепло, Настой из цветов, родника стекло Да солнце с черемухой пополам. Ты смотришь вокруг и спокойно дышишь, Но как невозвратны такие дни! Поэтому все, что в душе запишешь, И все, что увидишь ты и услышишь, Запомни, запомни и сохрани! Видишь, как бабка-ольха над пяльцами Подремлет и вдруг, заворчав безголосо, Начнет заплетать корявыми пальцами Внучке-березе тугую косу. А рядом, наряд расправляя свой, Пихта топорщится вверх без толку Она похожа сейчас на елку, Растущую сдуру вниз головой. Взгляни, как стремительно в бликах света, Перепонками лап в вышине руля, Белка межзвездной летит ракетой, Огненный хвост за собой стеля. Сноп света, малиновка, стрекоза, Ах, как же для нас это все быстротечно! Смотри же, смотри же во все глаза И сбереги навсегда, навечно! Шагая сквозь радости и беду, Нигде мы скупцами с тобой не будем. Бери ж эту светлую красоту, Вбирай эту мудрую доброту, Чтоб после дарить ее щедро людям! И пусть тебе еще неизвестно, Какие бураны ударят в грудь, Одно лишь скажу тебе: этот путь Всегда будет только прямым и честным! Прощай же! Как жаль, что нельзя сейчас Даже коснуться тебя рукою, Но я тебя видел. И в первый раз Точно умылся живой водою! Смешное, с восторженностью лица, С фантазией, бурным потоком бьющей, Ты будешь жить во мне до конца, Как первая вешняя песнь скворца, Как лучик зари, к чистоте зовущий! Шагни ко мне тихо и посиди, Как перед дальней разлукой, рядом: Ну вот и довольно… Теперь иди! А я пожелаю тебе в пути Всего счастливого теплым взглядом…
Воспоминание (Как живы в памяти моей)
Константин Аксаков
Как живы в памяти моей Мои младенческие лета, Когда вдали от шума света Я возрастал среди полей, Среди лесов и гор высоких И рек широких и глубоких, Когда в невинной простоте На лоне матери природы, Среди младенческой свободы, Вослед играющей мечты, Я наслаждался жизнью полной, Как наших рек могучих волны. О, как священны те места, На них печать воспоминанья, И легче наши нам страданья И бремя тяжкого креста, Когда нам память представляет Картину прошлых первых лет; Как дорог всякий там бывает Для сердца нашего предмет. Воспоминание святое! Как живо помню я тебя, О время детства золотое, Деревню нашу и себя, Когда, беспечный друг забавы, Я был природы целой друг И не тревожили мой дух Мечты бессмертия и славы. Не всё же время унесло! Я помню тихое село, Тебя я помню, двор обширный, С зеленым бархатным ковром, Тебя я помню, дом наш мирный, Довольства и веселья дом. И садик наш уединенный, Где я так часто, восхищенный, Цветы сажал и поливал!Я помню золотые нивы — Их ветр приветно лобызал, И земледел трудолюбивый Серпом златые волны жал. Я помню рощу, где березы Шумят тенистою главой И где роса, как неба слезы, Блестит алмазной красотой, Там грусть задумчивая бродит, Шумят леса — о этот шум! О, сколько он теперь наводит Мне грустных и приятных дум. Мне что-то слышно в нем родное И непонятное — былое, Он что-то хочет мне сказать, Он хочет мне напоминать, О чем — не знаю, но порою Люблю в тени густых лесов Внимать тебе, о шум дерев, С какой-то сладкою тоскою. О, кто же разгадает мне, О чем сей шум напоминает, О чем так сладко напевает, — Не о родной ли стороне? Вот те места, куда желанье Души моей меня влечет, И на крылах воспоминанья Я направляю свой полет. Я обозрел их с грустным чувством, Я повторил в душе моей Картину невозвратных дней — Как мог, как видел без искусства. О, как прелестно предо мной Мое прошедшее предстало, Какою чистой красотой, Какою радостью сияло. Я должен был сказать: прошло, Тебе не возвратиться боле Навек, навек — и поневоле Не плакать сердце не могло. Но мне осталось утешенье: Бог человеку даровал Такое чувство, что мученье И радость с ним он сочетал. Оно сопутница страданья, Оно всё время прошлых дней Нам представляет у людей, Его зовут — «воспоминанье».
Мы были дети
Наталья Горбаневская
И мы — мы были дети, и попадали в сети, ловушки и силки. И к нам — под лампой с книжкой, с термометром подмышкой — слетались мотыльки. И с нас когда-то спросят, куда нас ветер носит, куда мы во всю прыть несемся? В догонялки, в колдунчики да салки… И все ж — куда нам плыть?
Детство кончилось
Наум Коржавин
Так в памяти будет: и Днепр, и Труханов, И малиноватый весенний закат… Как бегали вместе, махали руками, Как сердце мое обходила тоска. Зачем? Мы ведь вместе. Втроем. За игрою. Но вот вечереет. Пора уходить. И стало вдруг ясно: нас было не трое, А вас было двое. И я был один.
Воспоминание (И вот в лицо пахнуло земляникой)
Ольга Берггольц
И вот в лицо пахнуло земляникой, смолистым детством, новгородским днем… В сырой канавке, полной лунных бликов, светляк мигнул таинственным огнем… И вновь брожу, колдуя над ромашкой, и радуюсь, когда, услыша зов, появятся сердитые букашки из дебрей пестиков и лепестков. И на ладони, от букетов липкой, нарочно обещая пирога, ношу большую старую улитку, прошу улитку выставить рога… Ты все еще меня не покидаешь, повадка, слух и зрение детей! Ты радуешь, печалишь, и взываешь, и удивляешься, пьянея от затей. Но мне не страшно близкого соседства, усмешек перестарков не боюсь, и время героическое детства спокойно входит в молодость мою. Рассвет сознания. Открытые миры. Разоблаченье старших до конца: разгадано рождение сестры и появленье птицы из яйца. Все рушится. Все ширится и рвется. А в это время — в голоде, в огне — Республика блокаде не сдается и открывает отрочество мне. Сплошные игры держатся недолго, недолго тлеет сказка, светлячок: мы ездим на субботники за Волгу, и взрослый труд ложится на плечо. Джон Рид прочитан. Месяцы каникул проводим в пионерских лагерях. Весь мир щебечет, залит земляникой, а у костров о танках говорят. Республика! Но ты не отнимала ни смеха, ни фантазий, ни затей. Ты только, многодетная, немало учила нас суровости твоей. И этих дней прекрасное наследство я берегу как дружеский союз, и слух, и зрение, и память детства по праву входят в молодость мою.
Иные дни
Сергей Дуров
Иные дни — мечты иные: Нельзя ребенком вечно быть… Пришлось мне годы молодые Для настоящего забыть.Но всё ж, какой-то волей тайной, Простая песня мужика, Взгляд, часто кинутый случайно, Благоухание цветка —Вся эта ветошь жизни пошлой Невольно грудь волнует мне И говорит о жизни прошлой И о недавней старине!Толпа живых воспоминаний Чудесно вьется надо мной: Вот я дитя… вот сказки няни… Вот колыбель… вот лес густой…Тот лес, где я любил когда-то, В траве, как заяц, притаясь, Глядеть, как рыщет бес косматый, За черной ведьмою гонясь;Как в куще леса чьи-то очи Огнем горят издалека, И тени сумрачныя ночи Меня касаются слегка.Любил я слушать звонкий лепет Вблизи бегущего ручья, Жужжанье мошки, листьев трепет И вздох далекий соловья.Виски горели, билось темя; Я весь сгорал в живом огне: Чего не слышал я в то время, Чего тогда не снилось мне?Но этот сон недолго длится, Недолго им согрета грудь; Передо мной опять ложится Однообразный жизни путь…
Деревенский мальчик
Владимир Бенедиктов
Мимо разбросанных хижин селенья, Старую шапку на брови надвинув, Шел я, глубокого полн размышленья, Сгорбясь и за спину руки закинув. Нес я труднейших вопросов громады: Как бы людей умирить, успокоить, Как устранить роковые преграды И человечества счастье устроить. Против меня в своей грязной сорочке Весело шел деревенский мальчишка, С летним загаром на пухленькой щечка Бойко смотрел и смеялся плутишка. Смех уж готов, а еще нет минуты — Плакал он, — слезок следы не исчезли. Светлые волосы, ветром раздуты, Мягко-льняные, в глаза ему лезли; Он отряхал их, головкой мотая, Весь он родимым был братцем здоровью, — И приближался, лукаво моргая Синеньким глазом под белою бровью. Солнце удвоило жар с освещеньем После минувшей недели ненастья. Мальчик при этом был весь воплощеньем Жизни беспечной и дерзкого счастья. Даже при мне — при степеннейшем муже — Босой ножонкой отважно он топал, Мутную воду разбрызгивал в луже И всеторжественно по грязи шлепал. ‘Друг! Отчего ты так весел?’ — ребенка Важно спросил я. Без робости глядя И засмеявшись в глаза мне, презвонко Он отвечал: ‘Ты — смешной такой, дядя!’
Другие стихи этого автора
Всего: 14Мир поющий
Михаил Голодный
Мир поющий, полный звонов И огней, Я люблю тебя, зелёный, Всё нежней. Твой простор голубоватый — Сторож гор — Мне остался верным братом До сих пор. Не пахал твоих полей я, Не косил, Но в бою с врагом посеял Ряд могил, Чтобы кровь узнавший колос Выше рос, Чтобы пел весёлый голос Звонче кос. Вышина твоя живая В тишине Всё расскажет, остывая, Обо мне, — Как я шёл со смертью рядом По полям, Как мешали радость с ядом Пополам, Как любил тебя, зелёный, Всё нежней, Мир поющий, полный звонов И огней!..
Призыв
Михаил Голодный
Отцы уходят понемногу, Вожди седеют средь забот, Всё чаще их гнетёт тревога За тех, кому пылать черёд.И что ж, весёлые на диво, Беспечные до простоты, Глядим вокруг себя хвастливо, Павлиньи распустив хвосты.Века нам отданы в наследство, А мы над истиной одной Сидим, не в силах наглядеться, Глумясь гнусаво над другой!Раздолье овладело нами, И, гогоча вослед всему, Мы можем лишь играть словами, И холодно от слов уму.Любовь, любовь, ты сладко пела, Но горько будет нас забыть, Давно успели мы умело Тебя распутством подменить!Раздумье мы несём как бремя, И оттого, — когда поймём, Что молчаливо наше время, Хоть барабанный бой кругом?Мы знали буйное веселье, — Что нам осталось от него? Восторг слепой, любовь с похмелья И спесь — и больше ничего?Мы нищие. Ликуя, чванство В нас охладило жар обид, А чудные кипят пространства, А сумерках полмира спит!Гляжу — обнявшись, деревнями Бредут невежество и мгла, Гляжу — война висит над нами, Два хищных развернув крыла…Не радуйся, не ты, сомненье, Вошло неслышно в грудь мою, — Призыв второго поколенья Я, услыхав, передаю…Герои, где вы? Встанем! Встанем! Кем путь наш прошлый не забыт, Чья кровь стучит не в барабане, Кто не одним восторгом сыт.Я вас зову. Под Перекопом Оставили вы славный след. В бою не расточали ропот, Не слепли жалко от побед.Я вас зову, родное племя! Нет лучшего, чем наш удел. Нам суждено увидеть время Не в шуме слов, а в блеске дел.И в нас, бичуемые страхом, Враги прочтут свой приговор: Наш век им приготовил плаху, Мы подадим ему топор.Сомкнёмся! Будут дни тревоги — Спокойно их переживём. Вожди седеют понемногу. Отцы уходят, мы — идём.
Поэтам-формалистам
Михаил Голодный
Я мог бы тоже рифмой ловкой На вздохи снова отвечать, Я б тоже мог инструментовкой, Как музыка сама, звучать.Я б мог, как многие иные, Всю славу взявшие уже, Заставить строфы неживые Мычать на «мэ», жужжать на «жэ».Но миллионы ждут иного, — И яростно, день ото дня, Кую для них стальное слово У ненасытного огня.И вижу — с толпами, живая, Родится песня без прикрас, И сотни тысяч, распевая, Идут с улыбкой мимо вас, —За то, что вы, меняя кожу, В душе не расставались с ней, За то, что рифма вам дороже Всемирной родины моей.
Сентиментальный монолог
Михаил Голодный
Ветер. Дождик. Тьме конца не вижу. А Москву такой люблю я слёзно. Пёсик вон. Поди-ка, пёсик, ближе, Да не бойсь, я только с виду грозный.Это у меня как бы защита, Чтобы ближний не кусался больно. Я гляжу угрюмо, говорю сердито, Это, знаешь, пёсик мой, невольно.Ты слыхал, конечно, о поэтах? О весне они поют, о солнце; Все они обуты и одеты, У одних таланты, у других червонцы.Я хоть не одет, да сыт на диво. Вот сейчас смеялся сам с собою. Скажем: будь я женщиной красивой, Кое-где успел бы больше втрое.Труд каков мой? Труд мой невесёлый. Непонятному всю жизнь ищу названья. Ну, а ты? Всегдв ты ходишь голым? Дождик каплет, сыростно. Молчанье.Ты меня, мой пёсик, не обидишь. Говорят, я в убежденьях шаткий. Разве это верно? Это — видишь? У меня любовь сидит в лопатке!Да, да, женщина такая, значит, Там сидит она, в лопатке… Гложет. Умереть захочешь — горько плачет, Говорит: — Иди, а-а-а, ты не можешь?.То-то. Так-то. Носик твой холодный. Дай-ка лапку. Хорошо. Похвально. А теперь скажи мне: Михаил Голодный, Ты мне не по вкусу. Ты оригинальный.Что ж, прощай, собачка. До свиданья! Говорить не хочешь, всё виляешь. Или, может, скажешь на прощанье: Отчего мы любим так? Не знаешь?.
Люби до смерти
Михаил Голодный
Люби до смерти. Мне в любви Конца не увидать. Ты оттолкни, и позови, И обними опять.С тобою просидим вдвоём С зари и до зари. Люби до смерти, а потом, Коль можно… повтори!
Мой стих
Михаил Голодный
Всегда во мне живёт мой стих. Пою ли я, иль не пою, — Средь сотен голосов чужих Его я голос узнаю. Я бурею гражданских дел Его венчал, сзывая в бой, Чтоб он будил, чтоб он гремел То лёгкой флейтой, то трубой. Чтоб мог я с ним в одно сливать, Что ненавижу, что люблю. Он будет для меня звучать, Как я хочу, как я велю! Я с ним брожу вдоль старых стен И жадно вглядываюсь в тьму, Он слышит запах перемен, Пока не слышных никому. Пространств высоких смутный гуд, Движенья вихрь и блеск огня, Отображаясь, в нём пройдут Через меня и от меня. И в час, когда весенний гром К победе призовёт живых, Паду я на землю бойцом И рядом — мой последний стих.
С каждым днём
Михаил Голодный
С каждым днём всё ближе дальний путь. Дай-ка, милая, присядем отдохнуть.Небеса прозрачны и тихи, Видно, Лермонтов читает им стихи.Пусть читает… Я хочу тебе сказать: Начал я как будто уставать.Взгляд не тот, да нет того огня, И товарищи сторонятся меня.Да, по правде, коль пошло на то, скажу — Не печалюсь я об этом, — не тужу.Верь, усталости не знает только тот, Кто не любит, не жалеет и не ждёт.Ну и нам — не раз с тобой в пути И любить, и вянуть, и цвести.Не устанешь — и на свете скучно жить, — А устанешь — стоит ли тужить?Что ж, смелей! Прижмись к моей груди, Видишь — небо размечталось впереди.Скоро свет его застанет нас вдвоём. Отдохнём ещё немного — и пойдём.
Песня о Щорсе
Михаил Голодный
Шёл отряд по берегу, шёл издалека, Шёл под красным знаменем командир полка. Голова обвязана, кровь на рукаве, След кровавый стелется по сырой траве.«Хлопцы, чьи вы будете, кто вас в бой ведёт? Кто под красным знаменем раненый идёт?» — «Мы сыны батрацкие, мы за новый мир, Щорс идёт под знаменем — красный командир.В голоде и холоде жизнь его прошла, Но недаром пролита кровь его была. За кордон отбросили лютого врага, Закалились смолоду, честь нам дорога».Тишина у берега, смолкли голоса, Солнце книзу клонится, падает роса. Лихо мчится конница, слышен стук копыт, Знамя Щорса красное на ветру шумит.
Время-пряха тянет нитку
Михаил Голодный
Время-пряха тянет нитку, И скрипит веретено. Выхожу я за калитку И стучу к тебе в окно.Гаснет свет на стук напрасный, Ты выходишь из ворот. И лицо, как месяц ясный, На меня сиянье льёт.И, от встречи замирая, Бродим улицей одни. Мутна-лунна высь без края, В хлопьях мутные огни.До рассвета бродим оба; Ветер снег шагов метёт От сугроба до сугроба, От ворот и до ворот…Где же ты? Приди, явися! Или всё, что было, — сон? Снова в лунных хлопьях выси И пурга со всех сторон.Или ты, как юность, где-то Затерялась, пронеслась Между ночью и рассветом Невидимкою для глаз.Только улицей знакомой, Где бродили до зари, Нет ни улицы, ни дома — Пустыри да пустыри.И напрасно за калитку Я хожу, ищу окно… Время-пряха тянет нитку, И скрипит веретено.
Любовь — война
Михаил Голодный
Любовь, по-моему, война, Где битва треплет битву. Не стоит плакать, Коль онаНевольно нагрубит вам! Любовь, по-моему, плацдарм. Пять чувств — мои солдаты. И я, угрюмый командарм,Кричу: — Смелей, ребята! Скажите, кто в бою не груб, Но разве в этом дело!Сраженный властью женских губ, Веду войну умело. Глаза огромные растут, Пугают тусклым блеском.Вперёд! Ещё один редут — И нам бороться не с кем! Катится кровь, за валом — вал, Грохочет сердце маршем,Склонилась набок голова. Ура! головка — наша! А ночь летит, как миг, как час, То рысью,То карьером. Пять чувств крылатых, горячась, Ломают все барьеры. А день, а я — весь впереди.Гляжу вокруг, смущенный, И чувствую, что, победив, Остался побежденным!
Возвращение
Михаил Голодный
Горбатая улица. Низенький дом. Кривые деревья стоят под окном.Кривая калитка. Кругом тишина. И мать, поджидая, сидит у окна.Ей снится — за городом кончился бой, И сын её снова вернулся домой.Иду как во сне я, ружьё за плечом. Горбатая улица. Низенький дом.Калитка всё та же, и дворик — всё тот. Сестра, задыхаясь, бежит из ворот.— Я плачу, прости мне, обнимемся, брат! Мы думали, ты не вернёшься назад.За годами годы бегут чередой. Знакомой дорогой иду я домой.Чего ж мне навстречу сестра не идёт? Чего ж меня мать из окна не зовёт?Забита калитка. Кругом — тишина. Высокое небо, большая луна.О детство, о юность! О бой за Днепром, Горбатая улица, низенький дом…
Поэтическая лихорадка
Михаил Голодный
Три дня, как мой голос вернулся ко мне, — За песнею — песня другая… «Что с вами?. Вы бродите точно во сне!» Не слышу. Не вижу. Не знаю.Москва зеленеет. И парит три дня. Присяду. Вон столик свободный, Но нет, не ослышался — кличут меня. Вот снова: «Голодный! Голодный!»Как стёкла цветные висят небеса. Кто мог их так низко повесить? И душно. Должно быть, четыре часа… А может быть, семь или десять?.«Дружище, послушай, спешишь, ну куда? Минуту, минуту. Здорово!» «Спешу на Мясницкую… Ты не видал — Там мною утеряно слово?»«Не надо мне слова — я двадцать нашёл!..» Откуда — не помню, не знаю. Прислушался. Слышу. Пусть будет глагол — За рифмою рифма другая…Покровку, Покровку мне надо найти. Шумнее и гуще бульвары. Вот начало солнце за мною ползти… За городом где-то пожары.Качаюсь от блеска, от говора толп, — Что будет с моей головою? Ну, полно! Довольно! Как огненный столб Взлетают стихи надо мною!Три дня, как мой голос вернулся ко мне, И я всё забросил жестоко. И критик — мой друг — улыбается мне: Спокойней, исполнились сроки.