Раздел
Имея общий дом и общую контору, Какие-то честные торгаши Наторговали денег гору; Окончили торги и делят барыши. Но в дележе когда без спору? Заводят шум они за деньги, за товар,— Как вдруг кричат, что в доме их пожар. «Скорей, скорей спасайте Товары вы и дом!» Кричит один из них: «ступайте: А счеты после мы сведем!» — «Мне только тысячу мою сперва додайте», Шумит другой: «Я с места не сойду долой».— «Мне две не додано, а вот тут счеты ясны», Еще один кричит. «Нет, нет, мы не согласны! Да как, за что, и почему!» Забывши, что пожар в дому, Проказники тут до того шумели, Что захватило их в дыму, И все они со всем добром своим сгорели.
В делах, которые гораздо поважней, Нередко от того погибель всем бывает, Что чем бы общую беду встречать дружней, Всяк споры затевает О выгоде своей.
Похожие по настроению
Разделъ
Александр Петрович Сумароков
Съ великимъ малому имѣть опаспо дружбу: Загаркали: походъ, война, идутъ на службу; Но кто герои тѣ? оселъ, лисица, левъ: И разъяряются геройски души. Ружье лисицѣ хвостъ, ослу большія уши, А льву ужасный зевъ: Изъ зева смерть и гнѣвъ: Взоръ люта зверя блещетъ, И лѣсъ Трепѣщетъ: Не Геркулесъ, Во кожѣ львиной, Съ разбойничей дубиной, Приходитъ ко лѣсамъ; Во львиной кожѣ левъ туда приходитъ самъ: И кто ни встрѣтится нещадно всѣхъ караетъ, Имѣя брань: И собираетъ Дань. По добычи домой пустился, Съ побѣдой возвратился: И коихъ онъ звѣрей геройски одолѣлъ, Ослу велѣлъ Дѣлити, на три части. Оселъ мой знаетъ то давно, Что должко раздѣлять наслѣдіе равно; Съ ословой стороны былъ сей дѣлежъ безъ страсти: А сверьхъ того еще указы такъ велятъ; Дѣлятъ; Но части не исправны; Причина, что всѣ равны. Прогнѣвался мой левъ и заушилъ осла, Сказавъ: ты етова не смыслишъ рѣмесла, И кои правила въ дѣльбѣ со мною главны. Оселъ: охъ, охъ! И вдругъ издохъ. А левъ велѣлъ лисѣ дѣлить находку: Не хочется лисѣ ийти во львову глодку, Съ овинъ едину.часть и часточку съ кулакъ, Лисица положила, И другу удружила. Кто, левъ спросилъ, тебя училъ дѣлити такъ, Что ты мнѣ едакъ услужила? Лиса туда сюда хвостишкомъ верть, Отвѣтствуетъ ему: ослова смерть.
Мокеев дар (Быль)
Демьян Бедный
Случилася беда: сгорело полсела. Несчастной голытьбе в нужде её великой От бедности своей посильною толикой Своя же братья помогла. Всему селу на удивленье Туз, лавочник Мокей, придя в правленье, «На дело доброе, — вздохнул, — мы, значит, тож… Чего охотней!..» И раскошелился полсотней. А в лавке стал потом чинить дневной грабёж. «Пожар — пожаром, А я весь свет кормить, чай, не обязан даром!» «Так вот ты, пёс, каков!» Обида горькая взяла тут мужиков. И, как ни тяжело им было в эту пору, Они, собравши гору Последних медяков И отсчитав полсотни аккуратно, Мокею дар несут обратно: «На, подавись, злодей!» «Чего давиться-то? — осклабился Мокей, Прибравши медяки к рукам с довольной миной. — Чужие денежки вернуть немудрено, — А той догадки нет, чтоб, значит, заодно Внесть и процентики за месяц… руп с полтиной!»
К огню вселенскому
Эдуард Багрицкий
Шли дни и годы неизменно В огне желаний и скорбен, И занавес взлетел — и сцена Пылала заревом огней. И в парике, в костюме старом, Заученный поднявши взор, Всё с тем же пафосом и жаром Нам декламировал актер. Казалось, от созданья мира Всё так же выл и хлопотал И бороду седую Лира Всё тот же ветер раздувал. Всё было скучно и знакомо, Как примелькавшиеся сны, От гула жестяного грома До романтической луны. Кисть декоратора писала Всем надоевший павильон, А зритель? Из пустого зала Всё так же восторгался он. О театральные химеры! Необычаен трудный вольт: Пышноголового Мольера Сменяет нынче Мейерхольд. Он ищет новые дороги, Его движения грубы… Дрожи, театр старья, в тревоге: Тебя он вскинет на дыбы. И сердце радостное рвется В еще неведомый туман, Где новый Сганарель смеется, Где рыщет новый Дон-Жуан. Театр уже скончался старый Под рокот лир и трубный гром. Пора романтиков гитару Фабричным заменить гудком. Иди ж вперед тропой бессонной, Назад с тревогой не гляди, Дорогой революционной К огню вселенскому иди.
Скупой
Иван Андреевич Крылов
Какой-то домовой стерег богатый клад, Зарытый под землей; как вдруг ему наряд От демонского воеводы, Лететь за тридевять земель на многи годы. А служба такова: хоть рад, или не рад, Исполнить должен повеленье. Мой домовой в большом недоуменье, Ка́к без себя сокровище сберечь? Кому его стеречь? Нанять смотрителя, построить кладовые: Расходы надобно большие; Оставить так его,— так может клад пропасть; Нельзя ручаться ни за сутки; И вырыть могут и украсть: На деньги люди чутки. Хлопочет, думает — и вздумал наконец. Хозяин у него был скряга и скупец. Дух, взяв сокровище, является к Скупому И говорит: «Хозяин дорогой! Мне в дальние страны показан путь из дому; А я всегда доволен был тобой: Так на прощанье, в знак приязни, Мои сокровища принять не откажись! Пей, ешь и веселись, И трать их без боязни! Когда же придет смерть твоя, То твой один наследник я: Вот всё мое условье; А впрочем, да продлит судьба твое здоровье!» Сказал — и в путь. Прошел десяток лет, другой. Исправя службу, домовой Летит домой В отечески пределы. Что ж видит? О, восторг! Скупой с ключом в руке От голода издох на сундуке — И все червонцы целы. Тут Дух опять свой клад Себе присвоил И был сердечно рад, Что сторож для него ни денежки не стоил. Когда у золота скупой не ест, не пьет,— Не домовому ль он червонцы бережет?
Шум и гам в кабаке
Иван Суриков
Шум и гам в кабаке, Люд честной гуляет; Расходился бедняк, Пляшет, припевает: «Эй, вы, — ну, полно спать! Пей вино со мною! Так и быть, уж тряхну Для друзей мошною! Денег, что ль, с нами нет?.. По рублю на брата! У меня сто рублей Каждая заплата! Не беречь же их стать — Наживёшь заботу; Надавали мне их За мою работу. Проживём — наживём: Мышь башку не съела; А кудрями тряхнём — Подавай лишь дела! А помрём — не возьмём Ничего с собою; И без денег дадут Хату под землёю. Эх, ты, — ну, становись На ребро, копейка! Прочь поди, берегись Ты, судьба-злодейка! Иль постой! погоди! Выпьем-ка со мною! Говорят, у тебя Счастье-то слугою. Может быть, молодцу Ты и улыбнёшься; А не то прочь ступай, — Слез ты не дождёшься!»
У печки
Константин Фофанов
На огонь смотрю я в печку: Золотые города, Мост чрез огненную речку — Исчезают без следа. И на месте ярко-алых, Золоченых теремов — Лес из пламенных кораллов Блещет искрами стволов. Чудный лес недолог, скоро Распадется он во прах, И откроется для взора Степь в рассыпчатых огнях. Но и пурпур степи знойной Догорит и отцветет. Мрак угрюмый и спокойный Своды печки обовьет. Как в пустом, забытом доме, В дымном царстве душной мглы Ничего не станет, кроме Угля, пепла и золы.
Непоэтическое стихотворение
Наум Коржавин
Мне — то ли плакаться всегда, То ль все принять за бред… Кричать: «Беда!»?.. Но ведь беда — Ничто во время бед.Любой спешит к беде с бедой К чему-то впереди. И ты над собственной — не стой!— Быстрее проходи.Быстрей — в дела! Быстрей — в мечты! Быстрей!.. Найти спеши Приют в той спешке от беды, От памяти души.От всех, кому ты протянуть Не смог руки, когда Спасал, как жизнь, свой спешный путь Неведомо куда.
Три канарейки
Сергей Аксаков
Вот текст для обработки: Какой-то птицами купчишка торговал, Ловил их, продавал И от того барыш немалый получал. Различны у него сидели в клетках птички: Скворцы и соловьи, щеглята и синички. Меж множества других, Богатых и больших, Клетчонка старая висела И чуть-чуть клетки вид имела: Сидели хворые три канарейки в ней. Ну жалко посмотреть на сих бедняжек было; Сидели завсегда нахохлившись уныло: Быть может, что тоска по родине своей, Воспоминание о том прекрасном поле, Летали где они, резвились где по воле, Где знали лишь веселия одне (На родине житье и самое худое Приятней, чем в чужой, богатой стороне); Иль может что другое Причиною болезни было их, Но дело только в том, что трех бедняжек сих Хозяин бросил без призренья, Не думав, чтоб могли оправиться они; Едва кормили их, и то из сожаленья, И часто голодом сидели многи дни. Но нежно дружество, чертогов убегая, А чаще шалаши смиренны посещая, Пришло на помощь к ним И в тесной клетке их тесней соединило. Несчастье общее союз сей утвердило, Они отраду в нем нашли бедам своим! И самый малый корм, который получали, Промеж себя всегда охотно разделяли И были веселы, хотя и голодали! Но осень уж пришла; повеял зимний хлад, А птичкам нет отрад: Бедняжки крыльями друг дружку укрывали И дружбою себя едва обогревали. Недели две спустя охотник их купил, И, кажется, всего рублевик заплатил. Вот наших птичек взяли, В карете повезли домой, В просторной клетке им приют спокойный дали, И корму поскорей, и баночку с водой. Бедняжки наши удивились, Ну пить и есть, и есть и пить; Когда ж понасытились, То с жаром принялись судьбу благодарить. Сперва по-прежнему дни три-четыре жили, Согласно вместе пили, ели И уж поразжирели, Поправились они; Потом и ссориться уж стали понемножку, Там больше, и прощай, счастливы прежни дни! Одна другую клюнет в ножку, Уж корму не дает одна другой Иль с баночки долой толкает; Хоть баночка воды полна, Но им мала она. В просторе тесно стало, И прежня дружества как будто не бывало. И дружбы и любви раздор гонитель злой! Уж на ночь в кучку не теснятся, А врозь все по углам садятся! Проходит день, проходит и другой, Уж ссорятся сильнее И щиплются больнее — А от побой не станешь ведь жиреть; Они ж еще хворали, И так худеть, худеть, И в месяц померли, как будто не живали. Ах! лучше бы в нужде, но в дружбе, в мире жить, Чем в счастии раздор и после смерть найтить! Вот так-то завсегда и меж людей бывает; Несчастье их соединяет, А счастье разделяет.
Распутие
Владимир Бенедиктов
Мне памятно: как был ребенком я — Любил я сказки; вечерком поране И прыг в постель, совсем не для спанья, А рассказать чтобы успела няня Мне сказку. Та, бывало, и начнет Мне про Иван-царевича. ‘Ну вот, — Старушка говорит, — путем-дорогой И едет наш Иван-царевич; конь Золотогривый и сереброногой — Дым из ушей, а из ноздрей огонь — Стремглав летит. Да вдруг и раздвоилась Дорожка-то: одна тропа пустилась Направо, вдаль, через гористый край; Другая же тропинка своротилась Налево — в лес дремучий, — выбирай! А тут и столб поставлен, и написан На нем наказ проезжему: пустись он Налево — лошадь сгинет, жив ездок Останется; направо — уцелеет Лихой золотогрив, сереброног, А ездоку смерть лютая приспеет. Иван-царевич крепко приуныл: Смерть жаль ему коня-то; уж такого Ведь не добыть, он думает, другого, А всё ж себя жаль пуще, своротил Налево’, — и так далее; тут бреду Конец не близко, много тут вранья, Но иногда мне кажется, что я Вдоль жизни, как Иван-царевич, еду — И, вдумавшись, в той сказке нахожу Изрядный толк. Вот я вам расскажу, Друзья мои, не сказку и не повесть, А с притчей быль. Извольте: я — ездок, А конь золотогрив, сереброног — То правда божья, истина да совесть. И там и здесь пути раздвоены — Налево и направо. Вот и станешь, — Которой же держаться стороны? На ту посмотришь да на эту взглянешь. Путь честный — вправо: вправо и свернешь, Коль правоту нелицемерно любишь, Да тут-беда! Тут сам себя погубишь И лишь коня бесценного спасешь. Так мне гласит и надпись у распутья. Живи ж, мой конь! Готов уж повернуть я Направо — в гору, в гору — до небес. .. Да думаешь: что ж за дурак я? Эво! Себя губить! — Нет! — Повернул налево, Да и давай валять в дремучий лес!
Пожары
Владимир Семенович Высоцкий
Пожары над страной всё выше, жарче, веселей, Их отблески плясали в два притопа, три прихлопа, Но вот Судьба и Время пересели на коней, А там — в галоп, под пули в лоб, — И мир ударило в озноб От этого галопа.Шальные пули злы, слепы и бестолковы, А мы летели вскачь — они за нами влёт, Расковывались кони — и горячие подковы Летели в пыль на счастье тем, кто их потом найдёт.Увёртливы поводья, словно угри, И спутаны и волосы, и мысли на бегу, А ветер дул — и расплетал нам кудри, И распрямлял извилины в мозгу.Ни бегство от огня, ни страх погони — ни при чём, А — Время подскакало, и Фортуна улыбалась, И сабли седоков скрестились с солнечным лучом; Седок — поэт, а конь — Пегас, Пожар померк, потом погас, А скачка разгоралась.Ещё не видел свет подобного аллюра — Копыта били дробь, трезвонила капель. Помешанная на крови слепая пуля-дура Прозрела, поумнела вдруг — и чаще била в цель.И кто кого — азартней перепляса, И кто скорее — в этой скачке опоздавших нет, А ветер дул, с костей сдувая мясо И радуя прохладою скелет.Удача впереди и исцеление больным. Впервые скачет Время напрямую — не по кругу. Обещанное завтра будет горьким и хмельным… Легко скакать — врага видать, И друга тоже… Благодать! Судьба летит по лугу!Доверчивую Смерть вкруг пальца обернули — Замешкалась она, забыв махнуть косой, — Уже не догоняли нас и отставали пули… Удастся ли умыться нам не кровью, а росой?!Пел ветер всё печальнее и глуше, Навылет Время ранено, досталось и Судьбе. Ветра и кони и тела, и души Убитых выносили на себе.
Другие стихи этого автора
Всего: 50Вечер
Иван Андреевич Крылов
Не спеши так, солнце красно, Скрыть за горы светлый взор! Не тускней ты, небо ясно! Не темней, высокий бор! Дайте мне налюбоваться На весенние цветы. Ах! не-больно ль с тем расстаться, В чем Анюты красоты, В чем ее душа блистает! Здесь ее со мною нет; И мое так сердце тает, Как в волнах весенний лед. Нет ее, и здесь туманом Расстилается тоска. Блекнут кудри василька, И на розане румяном Виден туск издалека. Тень одна ее зараз В сих цветах мне здесь отрадна. Ночь! не будь ты так досадна, Не скрывай ее от глаз. Здесь со мною милой нет, Но взгляни, как расцветает В розах сих ее портрет! Тот же в них огонь алеет, Та ж румяность в них видна: Так, в полнехотя она Давши поцелуй, краснеет. Ах! но розы ли одни С нею сходством поражают? Все цветы — здесь все они Мне ее изображают. На который ни взгляну — Погляжу ли на лилеи: Нежной Аннушкиной шеи Вижу в них я белизну. Погляжу ли, как гордится Ровным стебельком тюльпан: И тотчас вообразится Мне Анютин стройный стан. Погляжу ль… Но солнце скрылось, И свернулись все цветы; Их сияние затмилось. Ночь их скрыла красоты. Аннушка, мой друг любезный! Тускнет, тускнет свод небесный, Тускнет, — но в груди моей, Ангел мой! твой вид прелестный Разгорается сильней. Сердце вдвое крепче бьется, И по жилам холод льется,— Грудь стесненную мою В ней замерший вздох подъемлет,— Хладный пот с чела я лью.— Пламень вдруг меня объемлет,— Аннушка! — душа моя! Умираю — гасну я!
В.П. Ушаковой
Иван Андреевич Крылов
Варвара Павловна! Обласканный не по заслугам, И вам и вашим всем подругам Крылов из кельи шлет поклон, Где, мухою укушен он, Сидит, раздут, как купидон — Но не пафосский и не критский, А иль татарский, иль калмыцкий. Что ж делать?… надобно терпеть!.. Но, чтоб у боли сбавить силы, Нельзя ль меня вам пожалеть?.. Вы так добры, любезны, милы;— Нельзя ль уговорить подруг, Чтоб вспомнить бедного Крылова, Когда десерт пойдет вокруг?.. Поверьте, он из ваших рук Лекарством будет для больнова.
Эпитафия (Здесь бедная навек сокрыта Тараторка…)
Иван Андреевич Крылов
Здесь бедная навек сокрыта Тараторка — Скончалась от насморка.
Туча
Иван Андреевич Крылов
Над изнуренною от зноя стороною Большая Туча пронеслась; Ни каплею ее не освежа одною, Она большим дождем над морем пролилась И щедростью своей хвалилась пред Горою. «Что́ сделала добра Ты щедростью такою?» Сказала ей Гора: «И как смотреть на то не больно! Когда бы на поля свой дождь ты пролила, Ты б область целую от голоду спасла: А в море без тебя, мой друг, воды довольно»**
Стихи г-же К… на четыре времени года (Приятности весны прохладной вобразя…)
Иван Андреевич Крылов
Приятности весны прохладной вобразя, И сколь она сердца к любви склонять способна, Не вспомнить мне тебя, прекрасная, нельзя; А вспомня, не сказать, что ты весне подобна. Влекущий нас под тень несносный летний зной Нередко в тяжкое томление приводит, Но взор пленяющий Темиры дорогой И лето самое в сей силе превосходит. Плодами богатя, подобя нивы раю, Нам осень подает веселые часы; Мне ж мнится, что тогда я нежный плод сбираю, Коль взором числю я когда твои красы. Когда же зимние воображу морозы, Тогда, чтоб мысли толь холодные согреть И видеть в феврале цветущи нежны розы, Мне стоит на тебя лишь только посмотреть.
Стихи, назначенные послать к Е.И. Бенкендорф при портрете Екатерины II, писанном пером на образец гравировки
Иван Андреевич Крылов
Махнув рукой, перекрестясь, К тебе свой труд я посылаю, И только лишь того желаю, Чтоб это было в добрый час. Не думай, чтоб мечтал я гордо, Что с образцом мой схож портрет!— Я очень это знаю твердо, Что мастера на свете нет, Кто б мог изобразить в картине Всё то, чему дивится свет В божественной Екатерине. Поверит ли рассудок мой, Чтоб был искусник где такой, Кто б живо хитрою рукой Представил солнце на холстине? Не думай также, чтоб тебя Я легким почитал судьею, И, слабый вкус и глаз любя, К тебе с работой шел моею. Нет, нет, не столь я близорук! Твои считая дарованья, Браню себя я за желанье Работу выпустить из рук. Перед твоим умом и вкусом, Скажи, кто может быть не трусом? В тебе блестят дары ума, Знакома с кистью ты сама; Тобой, как утро солнцем красным. Одушевлялось полотно, И становилося оно Природы зеркалом прекрасным; Нередко, кажется, цветы Брала из рук Ирисы ты: Всё это очень мне известно. Но несмотря на всё, что есть, Тебе свой слабый труд поднесть Приятно мыслям, сердцу лестно. Прими его почтенья в знак, И, не ценя ни так, ни сяк, Чего никак он не достоен. Поставь смиренно в уголку, И я счастливым нареку Свой труд — и буду сам спокоен. Пусть видят недостатки в нем; Но, критику оставя строгу. Пусть вспомнят то, что часто к богу Мы с свечкой денежной идем.
Часто вопрошающему (Когда один вопрос в беседе сей наскучит…)
Иван Андреевич Крылов
Когда один вопрос в беседе сей наскучит, Разбор других по сем тебя подобно мучит. Желаешь ли себе спокойствие снискать? Так больше делать тщись ты, нежель вопрошать.
Эпиграмма на Г.П. Ржевского (Мой критик, ты чутьем прославиться хотел…)
Иван Андреевич Крылов
Мой критик, ты чутьем прославиться хотел, Но ты и тут впросак попался: Ты говоришь, что мой герой ... Ан нет, брат, он …
Эпитафия Е.М. Олениной (Супруга нежная и друг своих детей…)
Иван Андреевич Крылов
Супруга нежная и друг своих детей, Да успокоится она от жизни сей В бессмертьи там, где нет ни слез, ни воздыханья, Оставя по себе тоску семье своей И сладостные вспоминанья!
Эпитафия (Под камнем сим лежит прегнусный корсиканец…)
Иван Андреевич Крылов
Под камнем сим лежит прегнусный корсиканец, Враг человечества, враг бога, самозванец, Который кровию полсвета обагрил, Все состоянии расстроил, разорил, А, наконец, и сам для смертных всех в отраду Открыл себе он путь через Россию к аду.
Осел
Иван Андреевич Крылов
Когда вселенную Юпитер населял И заводил различных тварей племя, То и Осел тогда на свет попал. Но с умыслу ль, или, имея дел беремя, В такое хлопотливо время Тучегонитель оплошал: А вылился Осел почти как белка мал. Осла никто почти не примечал, Хоть в спеси никому Осел не уступал. Ослу хотелось бы повеличаться: Но чем? имея рост такой, И в свете стыдно показаться. Пристал к Юпитеру Осел спесивый мой И росту стал просить большого. «Помилуй», говорит: «как можно это снесть? Львам, барсам и слонам везде такая честь; Притом, с великого и до меньшого, Всё речь о них лишь да о них; За что́ ж к Ослам ты столько лих, Что им честей нет никаких, И об Ослах никто ни слова? А если б ростом я с теленка только был, То спеси бы со львов и с барсов я посбил, И весь бы свет о мне заговорил». Что день, то снова Осел мой то ж Зевесу пел; И до того он надоел, Что, наконец, моления ослова Послушался Зевес: И стал Осел скотиной превеликой; А сверх того ему такой дан голос дикой, Что мой ушастый Геркулес Пораспугал-было весь лес. «Что́ то за зверь? какого роду? Чай, он зубаст? рогов, чай, нет числа?» Ну только и речей пошло, что про Осла. Но чем всё кончилось? Не минуло и году, Как все узнали, кто Осел: Осел мой глупостью в пословицу вошел. И на Осле уж возят воду. В породе и в чинах высокость хороша; Но что в ней прибыли, когда низка душа?
Соловьи
Иван Андреевич Крылов
Какой-то птицелов Весною наловил по рощам Соловьев. Певцы рассажены по клеткам и запели, Хоть лучше б по лесам гулять они хотели: Когда сидишь в тюрьме, до песен ли уж тут? Но делать нечего: поют, Кто с горя, кто от скуки. Из них один бедняжка Соловей Терпел всех боле муки: Он разлучен с подружкой был своей. Ему тошнее всех в неволе. Сквозь слез из клетки он посматривает в поле; Тоскует день и ночь; Однако ж думает: «Злу грустью не помочь: Безумный плачет лишь от бедства, А умный ищет средства, Как делом горю пособить; И, кажется, беду могу я с шеи сбыть: Ведь нас не с тем поймали, чтобы скушать, Хозяин, вижу я, охотник песни слушать. Так если голосом ему я угожу, Быть может, тем себе награду заслужу, И он мою неволю окончает». Так рассуждал — и начал мой певец: И песнью он зарю вечернюю величает, И песнями восход он солнечный встречает. Но что же вышло наконец? Он только отягчил свою тем злую долю. Кто худо пел, для тех давно Хозяин отворил и клетки и окно И распустил их всех на волю; А мой бедняжка Соловей, Чем пел приятней и нежней, Тем стерегли его плотней.