Итальянский гараж
Пол — мозаика как карась. Спит в палаццо ночной гараж.Мотоциклы как сарацины или спящие саранчихи.Не Паоло и не Джульетты — дышат потные «шевролеты».Как механики, фрески Джотто отражаются в их капотах.Реют призраки войн и краж. Что вам снится, ночной гараж?Алебарды? или тираны? или бабы из ресторана?..Лишь один мотоцикл притих — самый алый из молодых.Что он бодрствует? Завтра — святки. Завтра он разобьется всмятку!Апельсины, аплодисменты… Расшибающиеся — бессмертны! Мы родились — не выживать, а спидометры выжимать!..Алый, конченый, жарь! Жарь! Только гонщицу очень жаль…
Похожие по настроению
Пир
Андрей Белый
С. А. ПоляковуПроходят толпы с фабрик прочь. Отхлынули в пустые дали. Над толпами знамена в ночь Кровавою волной взлетали.Мы ехали. Юна, свежа, Плеснула перьями красотка. А пуля плакала, визжа, Над одинокою пролеткой.Нас обжигал златистый хмель Отравленной своей усладой. И сыпалась — вон там — шрапнель Над рухнувшею баррикадой.В «Aquarium’е» с ней шутил Я легкомысленно и метко. Свой профиль теневой склонил Над сумасшедшею рулеткой,Меж пальцев задрожавших взяв Благоуханную сигару, Взволнованно к груди прижав Вдруг зарыдавшую гитару.Вокруг широкого стола, Где бражничали в тесной куче, Венгерка юная плыла, Отдавшись огненной качуче.Из-под атласных, темных вежд Очей метался пламень жгучий; Плыла: — и легкий шелк одежд За ней летел багряной тучей.Не дрогнул юный офицер, Сердито в пол палаш ударив, Как из раздернутых портьер Лизнул нас сноп кровавых зарев.К столу припав, заплакал я, Провидя перст судьбы железной: «Ликуйте, пьяные друзья, Над распахнувшеюся бездной.Луч солнечный ужо взойдет; Со знаменем пройдет рабочий: Безумие нас заметет — В тяжелой, в безысходной ночи.Заутра брызнет пулемет Там в сотни возмущенных грудей; Чугунный грохот изольет, Рыдая, злая пасть орудий.Метелицы же рев глухой Нас мертвенною пляской свяжет,- Заутра саван ледяной, Виясь, над мертвецами ляжет, Друзья мои…»И банк метал В разгаре пьяного азарта; И сторублевики бросал; И сыпалась за картой карта.И, проигравшийся игрок, Я встал: неуязвимо строгий, Плясал безумный кэк-уок, Под потолок кидая ноги.Суровым отблеском покрыв, Печалью мертвенной и блеклой На лицах гаснущих застыв, Влилось сквозь матовые стекла —Рассвета мертвое пятно. День мертвенно глядел и робко. И гуще пенилось вино, И щелкало взлетевшей пробкой.
Арлекинада
Андрей Белый
Посвящается современным арлекинамМы шли его похоронить Ватагою беспутно сонной. И в бубен похоронный бить Какой-то танец похоронныйВдруг начали. Мы в колпаках За гробом огненным вопили И фимиам в сквозных лучах Кадильницами воскурили.Мы колыхали красный гроб; Мы траурные гнали дроги, Надвинув колпаки на лоб… Какой-то арлекин убогий —Седой, полуслепой старик,- Язвительным, немым вопросом Морщинистый воскинул лик С наклеенным картонным носом,Горбатился в сухой пыли. Там в одеянии убогом Надменно выступал вдали С трескучим, с вытянутым рогом —Герольд, предвозвещавший смерть; Там лентою вилась дорога; Рыдало и гремело в твердь Отверстие глухого рога.Так улиц полумертвых строй Процессия пересекала; Рисуясь роковой игрой, Паяц коснулся бледноалой —Камелии: и встал мертвец, В туман протягивая длани; Цветов пылающий венец Надевши, отошел в тумане: —Показывался здесь и там; Заглядывал — стучался в окна; Заглядывал — врывался в храм,Сквозь ладанные шел волокна.Предвозвещая рогом смерть, О мщении молил он бога: Гремело и рыдало в твердь Отверстие глухого рога.«Вы думали, что умер я — Вы думали? Я снова с вами. Иду на вас, кляня, грозя Моими мертвыми руками.Вы думали — я был шутом?.. Молю, да облак семиглавый Тяжелый опрокинет гром На род кощунственный, лукавый!»
Вакханалия
Андрей Белый
И огненный хитон принес, И маску черную в кардонке. За столиками гроздья роз Свой стебель изогнули тонкий. Бокалы осушал, молчал, Камелию в петлицу фрака Воткнул, и в окна хохотал Из душного, ночного мрака — Туда,- где каменный карниз Светился предрассветной лаской, И в рдяность шелковистых риз Обвился и закрылся маской, Прикидываясь мертвецом… И пенились — шипели вина. Возясь, перетащили в дом Кровавый гроб два арлекина. Над восковым его челом Крестились, наклонились оба — И полумаску молотком Приколотили к крышке гроба, Один — заголосил, завыл Над мертвым на своей свирели; Другой — цветами перевил Его мечтательных камелий. В подставленный сосуд вином Струились огненные росы, Как прободал ему жезлом Грудь жезлоносец длинноносый.
Грузинские дороги
Андрей Андреевич Вознесенский
Вас за плечи держали Ручищи эполетов. Вы рвались и дерзали,— Гусары и поэты!И уносились ментики Меж склонов-черепах… И полковые медики Копались в черепах.Но оставались песни. Они, как звон подков, Взвивались в поднебесье До будущих веков.Их горная дорога Крутила, как праща. И к нашему порогу Добросила, свища.И снова мёртвой петлею Несутся до рассвета Такие же отпетые — Шоферы и поэты!Их фары по спирали Уходят в небосвод. Вы совесть потеряли! Куда вас занесет?!Из горного озона В даль будущих веков Летят высоким зовом Гудки грузовников.
Мотогонки по вертикальной стене
Андрей Андреевич Вознесенский
Заворачивая, манежа, Свищет женщина по манежу! Краги — красные, как клешни. Губы крашеные — грешны. Мчит торпедой горизонтальною, Хризантему заткнув за талию!Ангел атомный, амазонка! Щеки вдавлены, как воронка. Мотоцикл над головой Электрическою пилой.Надоело жить вертикально. Ах, дикарочка, дочь Икара… Обыватели и весталки Вертикальны, как «ваньки-встаньки».В этой, взвившейся над зонтами, Меж оваций, афиш, обид, Сущность женщины горизонтальная Мне мерещится и летит!Ах, как кружит ее орбита! Ах, как слезы белкам прибиты! И тиранит ее Чингисхан — Тренирующий Сингичанц…СИНГИЧАНЦ: «Ну, а с ней не мука? Тоже трюк — по стене, как муха… А вчера камеру проколола… Интриги…. Пойду напишу по инстанции… И царапается, как конокрадка».Я к ней вламываюсь в антракте. «Научи,— говорю,— горизонту…»А она молчит, амазонка. А она головой качает. А ее еще трек качает. А глаза полны такой — горизонтальною тоской!
Рублевское шоссе
Андрей Андреевич Вознесенский
Мимо санатория реют мотороллеры.За рулем влюбленные — как ангелы рублевские.Фреской Благовещенья, резкой белизнойза ними блещут женщины, как крылья за спиной!Их одежда плещет, рвется от руля,вонзайтесь в мои плечи, белые крыла.Улечу ли? Кану ль? Соколом ли? Камнем?Осень. Небеса. Красные леса.
Газэлла V (Ты поехала кататься, сев в голубой кабриолет)
Игорь Северянин
Ты поехала кататься, сев в голубой кабриолет. Покачивается рессорно твоей судьбой кабриолет. Покачивается рессорно, стремясь на рокотный пуант, Твой голубой, идущий гордо — ведь он с тобой! — кабриолет. Откинулась ты на подушки. Спит на коленях том Жорж Занд. Качелит сон старинной книги твой моревой кабриолет. Его рессоры — точно волны. Им управляет лейтенант. Он так похож на миноноску — твой огневой кабриолет. Сама же ты угрозней мины: на твой чарующий талант Кто натолкнется, тот взорвется. О, роковой кабриолет!
Случай на большом канале
Николай Алексеевич Заболоцкий
На этот раз не для миллионеров, На этот раз не ради баркаролл Четыреста красавцев гондольеров Вошли в свои четыреста гондол. Был день как день. Шныряли вапоретто. Заваленная грудами стекла, Венеция, опущенная в лето, По всем своим артериям текла. И вдруг, подняв большие горловины, Зубчатые и острые, как нож, Громада лодок двинулась в теснины Домов, дворцов, туристов и святош. Сверкая бронзой, бархатом и лаком, Всем опереньем ветхой красоты, Она несла по городским клоакам Подкрашенное знамя нищеты. Пугая престарелых ротозеев, Шокируя величественных дам, Здесь плыл на них бесшумный бунт музеев, Уже не подчиненных господам. Здесь плыл вопрос о скудости зарплаты, О хлебе, о жилище, и вблизи Пятисотлетней древности палаты, Узнав его, спускали жалюзи. Венеция, еще ты спишь покуда, Еще ты дремлешь в облаке химер. Но мир не спит, он друг простого люда, Он за рулем, как этот гондольер!
Сначала сушь и дичь запущенного парка
Валентин Петрович Катаев
Сначала сушь и дичь запущенного парка. Потом дорога вниз и каменная арка. Совсем Италия. Кривой маслины ствол, Висящий в пустоте сияющей и яркой, И море – ровное, как стол. Я знал, я чувствовал, что поздно или рано Вернусь на родину и сяду у платана, На каменной скамье, – непризнанный поэт, – Вдыхая аромат цветущего бурьяна, До слез знакомый с детских лет. Ну, вот и жизнь прошла. Невесело, конечно. Но в вечность я смотрю спокойно и беспечно. Замкнулся синий круг. Все повторилось вновь. Все это было встарь. Все это будет вечно, Мое бессмертие – любовь.
Автомобиль в горах
Владимир Владимирович Набоков
СонетКак сон, летит дорога, и ребром встаёт луна за горною вершиной. С моею чёрной гоночной машиной сравню — на волю вырвавшийся гром! Все хочется,- пока под тем бугром не стала плоть личинкою мушиной,- слыхать, как прах под бешеною шиной рыдающим исходит серебром… Сжимая руль наклонный и упругий, куда лечу? У альповой лачуги — почудится отеческий очаг; и в путь обратный,- вдавливая конус подошвою и боковой рычаг переставляя по дуге,- я тронусь.
Другие стихи этого автора
Всего: 171Ода сплетникам
Андрей Андреевич Вознесенский
Я сплавлю скважины замочные. Клевещущему — исполать. Все репутации подмочены. Трещи, трехспальная кровать! У, сплетники! У, их рассказы! Люблю их царственные рты, их уши, точно унитазы, непогрешимы и чисты. И версии урчат отчаянно в лабораториях ушей, что кот на даче у Ошанина сожрал соседских голубей, что гражданина А. в редиске накрыли с балериной Б… Я жил тогда в Новосибирске в блистанье сплетен о тебе. как пулеметы, телефоны меня косили наповал. И точно тенор — анемоны, я анонимки получал. Междугородные звонили. Их голос, пахнущий ванилью, шептал, что ты опять дуришь, что твой поклонник толст и рыж. Что таешь, таешь льдышкой тонкой в пожатье пышущих ручищ… Я возвращался. На Волхонке лежали черные ручьи. И все оказывалось шуткой, насквозь придуманной виной, и ты запахивала шубку и пахла снегом и весной. Так ложь становится гарантией твоей любви, твоей тоски… Орите, милые, горланьте!.. Да здравствуют клеветники! Смакуйте! Дергайтесь от тика! Но почему так страшно тихо? Тебя не судят, не винят, и телефоны не звонят…
Я двоюродная жена
Андрей Андреевич Вознесенский
Я — двоюродная жена. У тебя — жена родная! Я сейчас тебе нужна. Я тебя не осуждаю. У тебя и сын и сад. Ты, обняв меня за шею, поглядишь на циферблат — даже пикнуть не посмею. Поезжай ради Христа, где вы снятые в обнимку. Двоюродная сестра, застели ему простынку! Я от жалости забьюсь. Я куплю билет на поезд. В фотографию вопьюсь. И запрячу бритву в пояс.
Фиалки
Андрей Андреевич Вознесенский
Боги имеют хобби, бык подкатил к Европе. Пару веков спустя голубь родил Христа. Кто же сейчас в утробе? Молится Фишер Бобби. Вертинские вяжут (обе). У Джоконды улыбка портнишки, чтоб булавки во рту сжимать. Любитель гвоздик и флоксов в Майданеке сжег полглобуса. Нищий любит сберкнижки коллекционировать! Миров — как песчинок в Гоби! Как ни крути умишком, мы видим лишь божьи хобби, нам Главного не познать. Боги имеют слабости. Славный хочет бесславности. Бесславный хлопочет: «Ой бы, мне бы такое хобби!» Боги желают кесарева, кесарю нужно богово. Бунтарь в министерском кресле, монашка зубрит Набокова. А вера в руках у бойкого. Боги имеют баки — висят на башке пускай, как ручка под верхним баком, воду чтобы спускать. Не дергайте их, однако. Но что-то ведь есть в основе? Зачем в золотом ознобе ниспосланное с высот аистовое хобби женскую душу жмет? У бога ответов много, но главный: «Идите к богу!»… …Боги имеют хобби — уставши миры вращать, с лейкой, в садовой робе фиалки выращивать! А фиалки имеют хобби выращивать в людях грусть. Мужчины стыдятся скорби, поэтому отшучусь. «Зачем вас распяли, дядя?!» — «Чтоб в прятки водить, дитя. Люблю сквозь ладонь подглядывать в дырочку от гвоздя».
Триптих
Андрей Андреевич Вознесенский
Я сослан в себя я — Михайловское горят мои сосны смыкаютсяв лице моем мутном как зеркало смеркаются лоси и пергалыприрода в реке и во мне и где-то еще — извнетри красные солнца горят три рощи как стекла дрожаттри женщины брезжут в одной как матрешки — одна в другойодна меня любит смеется другая в ней птицей бьетсяа третья — та в уголок забилась как уголекона меня не простит она еще отомститмне светит ее лицо как со дна колодца — кольцо.
Торгуют арбузами
Андрей Андреевич Вознесенский
Москва завалена арбузами. Пахнуло волей без границ. И веет силой необузданной Оот возбужденных продавщиц.Палатки. Гвалт. Платки девчат. Хохочут. Сдачею стучат. Ножи и вырезок тузы. «Держи, хозяин, не тужи!»Кому кавун? Сейчас расколется! И так же сочны и вкусны Милиционерские околыши И мотороллер у стены.И так же весело и свойски, как те арбузы у ворот — земля мотается в авоське меридианов и широт!
Стриптиз
Андрей Андреевич Вознесенский
В ревю танцовщица раздевается, дуря… Реву?.. Или режут мне глаза прожектора? Шарф срывает, шаль срывает, мишуру. Как сдирают с апельсина кожуру. А в глазах тоска такая, как у птиц. Этот танец называется «стриптиз». Страшен танец. В баре лысины и свист, Как пиявки, глазки пьяниц налились. Этот рыжий, как обляпанный желтком, Пневматическим исходит молотком! Тот, как клоп — апоплексичен и страшон. Апокалипсисом воет саксофон! Проклинаю твой, Вселенная, масштаб! Марсианское сиянье на мостах, Проклинаю, обожая и дивясь. Проливная пляшет женщина под джаз!.. «Вы Америка?» — спрошу, как идиот. Она сядет, сигаретку разомнет. «Мальчик,— скажет,— ах, какой у вас акцент! Закажите мне мартини и абсент».
Стихи не пишутся, случаются
Андрей Андреевич Вознесенский
Стихи не пишутся — случаются, как чувства или же закат. Душа — слепая соучастница. Не написал — случилось так.
Стеклозавод
Андрей Андреевич Вознесенский
Сидят три девы-стеклодувши с шестами, полыми внутри. Их выдуваемые души горят, как бычьи пузыри.Душа имеет форму шара, имеет форму самовара. Душа — абстракт. Но в смысле формы она дает любую фору!Марине бы опохмелиться, но на губах ее горит душа пунцовая, как птица, которая не улетит!Нинель ушла от моториста. Душа высвобождает грудь, вся в предвкушенье материнства, чтоб накормить или вздохнуть.Уста Фаины из всех алгебр с трудом две буквы назовут, но с уст ее абстрактный ангел отряхивает изумруд!Дай дуну в дудку, постараюсь. Дай гостю душу показать. Моя душа не состоялась, из формы вырвалась опять.В век Скайлэба и Байконура смешна кустарность ремесла. О чем, Марина, ты вздохнула? И красный ландыш родился.Уходят люди и эпохи, но на прилавках хрусталя стоят их крохотные вздохи по три рубля, по два рубля…О чем, Марина, ты вздохнула? Не знаю. Тело упорхнуло. Душа, плененная в стекле, стенает на моем столе.
Сон
Андрей Андреевич Вознесенский
Мы снова встретились, и нас везла машина грузовая. Влюбились мы — в который раз. Но ты меня не узнавала. Ты привезла меня домой. Любила и любовь давала. Мы годы прожили с тобой, но ты меня не узнавала!
Сначала
Андрей Андреевич Вознесенский
Достигли ли почестей постных, рука ли гашетку нажала — в любое мгновенье не поздно, начните сначала! «Двенадцать» часы ваши пробили, но новые есть обороты. ваш поезд расшибся. Попробуйте летать самолетом! Вы к морю выходите запросто, спине вашей зябко и плоско, как будто отхвачено заступом и брошено к берегу пошлое. Не те вы учили алфавиты, не те вас кимвалы манили, иными их быть не заставите — ищите иные! Так Пушкин порвал бы, услышав, что не ядовиты анчары, великое четверостишье и начал сначала! Начните с бесславья, с безденежья. Злорадствует пусть и ревнует былая твоя и нездешняя — ищите иную. А прежняя будет товарищем. Не ссорьтесь. Она вам родная. Безумие с ней расставаться, однаковы прошлой любви не гоните, вы с ней поступите гуманно — как лошадь, ее пристрелите. Не выжить. Не надо обмана.
Смерть Шукшина
Андрей Андреевич Вознесенский
Хоронила Москва Шукшина, хоронила художника, то есть хоронила Москва мужика и активную совесть. Он лежал под цветами на треть, недоступный отныне. Он свою удивленную смерть предсказал всенародно в картине. В каждом городе он лежал на отвесных российских простынках. Называлось не кинозал — просто каждый пришел и простился. Он сегодняшним дням — как двойник. Когда зябко курил он чинарик, так же зябла, подняв воротник, вся страна в поездах и на нарах. Он хозяйственно понимал край как дом — где березы и хвойники. Занавесить бы черным Байкал, словно зеркало в доме покойника.
Сложи атлас, школярка шалая
Андрей Андреевич Вознесенский
Сложи атлас, школярка шалая,- мне шутить с тобою легко,- чтоб Восточное полушарие на Западное легло.Совместятся горы и воды, Колокольный Великий Иван, будто в ножны, войдет в колодец, из которого пил Магеллан.Как две раковины, стадионы, мексиканский и Лужники, сложат каменные ладони в аплодирующие хлопки.Вот зачем эти люди и зданья не умеют унять тоски — доски, вырванные с гвоздями от какой-то иной доски.А когда я чуть захмелею и прошвыриваюсь на канал, с неба колят верхушками ели, чтобы плечи не подымал.Я нашел отпечаток шины на ванкуверской мостовой перевернутой нашей машины, что разбилась под Алма-Атой.И висят как летучие мыши, надо мною вниз головой — времена, домишки и мысли, где живали и мы с тобой.Нам рукою помашет хиппи, Вспыхнет пуговкою обшлаг. Из плеча — как черная скрипка крикнет гамлетовский рукав.