Торгуют арбузами
Москва завалена арбузами. Пахнуло волей без границ. И веет силой необузданной Оот возбужденных продавщиц.Палатки. Гвалт. Платки девчат. Хохочут. Сдачею стучат. Ножи и вырезок тузы. «Держи, хозяин, не тужи!»Кому кавун? Сейчас расколется! И так же сочны и вкусны Милиционерские околыши И мотороллер у стены.И так же весело и свойски, как те арбузы у ворот — земля мотается в авоське меридианов и широт!
Похожие по настроению
Хорошо в этой «собственной» даче
Александр Николаевич Вертинский
Хорошо в этой „собственной“ даче Бурной жизни итог подвести. Промелькнули победы, удачи И мечтаний восторги телячьи, И надежды, как старые клячи, Уж давно притомились в пути.И сидишь целый день на террасе, Озирая свой «рай в шалаше»… Так немного терпенья в запасе, Ничего не осталось в сберкассе, Ничего не осталось в душе.Но зато, если скинуть сорочку, Взять лопату, залезть в огород, Можно разбогатеть в одиночку, Продавая клубнику в рассрочку, И всего за какой-нибудь год!Но, увы, мне нельзя нагибаться, К сожаленью, мешает склероз… И чего мне в навозе копаться? И вообще молодым притворяться Мне давно очертело до слез!
Утро в Вене
Арсений Александрович Тарковский
Где ветер бросает ножи В стекло министерств и музеев, С насмешливым свистом стрижи Стригут комаров-ротозеев. Оттуда на город забот, Работ и вечерней зевоты, На роботов Моцарт ведет Свои насекомые ноты. Живи, дорогая свирель! Под праздник мы пол натирали, И в окна посыпался хмель - На каждого по сто спиралей. И если уж смысла искать В таком суматошном концерте, То молодость, правду сказать, Под старость опаснее смерти.
Арбуз
Эдуард Багрицкий
Свежак надрывается. Прет на рожон Азовского моря корыто. Арбуз на арбузе — и трюм нагружен, Арбузами пристань покрыта. Не пить первача в дорассветную стыдь, На скучном зевать карауле, Три дня и три ночи придется проплыть — И мы паруса развернули… В густой бородач ударяет бурун, Чтоб брызгами вдрызг разлететься; Я выберу звонкий, как бубен, кавун — И ножиком вырежу сердце… Пустынное солнце садится в рассол, И выпихнут месяц волнами… Свежак задувает! Наотмашь! Пошел! Дубок, шевели парусами! Густыми барашками море полно, И трутся арбузы, и в трюме темно… В два пальца, по-боцмански, ветер свистит, И тучи сколочены плотно. И ерзает руль, и обшивка трещит, И забраны в рифы полотна. Сквозь волны — навылет! Сквозь дождь — наугад! В свистящем гонимые мыле, Мы рыщем на ощупь… Навзрыд и не в лад Храпят полотняные крылья. Мы втянуты в дикую карусель. И море топочет как рынок, На мель нас кидает, Нас гонит на мель Последняя наша путина! Козлами кудлатыми море полно, И трутся арбузы, и в трюме темно… Я песни последней еще не сложил, А смертную чую прохладу… Я в карты играл, я бродягою жил, И море приносит награду, — Мне жизни веселой теперь не сберечь — И руль оторвало, и в кузове течь!.. Пустынное солнце над морем встает, Чтоб воздуху таять и греться; Не видно дубка, и по волнам плывет Кавун с нарисованным сердцем… В густой бородач ударяет бурун, Скумбрийная стая играет, Низовый на зыби качает кавун — И к берегу он подплывает… Конец путешествию здесь он найдет, Окончены ветер и качка, — Кавун с нарисованным сердцем берет Любимая мною казачка… И некому здесь надоумить ее, Что в руки взяла она сердце мое!..
Ярмарка в Симбирске
Евгений Александрович Евтушенко
Ярмарка! В Симбирске ярмарка. Почище Гамбурга! Держи карман! Шарманки шамкают, и шали шаркают, и глотки гаркают: «К нам! К нам!» В руках приказчиков под сказки-присказки воздушны соболи, парча тяжка. А глаз у пристава косится пристально, и на «селедочке» перчаточка. Но та перчаточка в момент с улыбочкой взлетает рыбочкой под козырек, когда в пролеточке с какой-то цыпочкой, икая, катит икорный бог. И богу нравится, как расступаются платки, треухи и картузы, и, намалеваны икрою паюсной, под носом дамочки блестят усы. А зазывалы рокочут басом, торгуют юфтью, шевром, атласом, пречистым Спасом, прокисшим квасом, протухшим мясом и Салиасом.И, продав свою картошку да хвативши первача, баба ходит под гармошку, еле ноги волоча, и поет она, предерзостная, все захмелевая, шаль за кончики придерживая, будто молодая: *«Я была у Оки, ела я-бо-ло-ки. С виду золоченые — в слезыньках моченные. Я почапала на Каму, я в котле сварила кашу. Каша с Камою горька — Кама слезная река. Я поехала на Яик, села с миленьким на ялик. По верхам и по низам — всё мы плыли по слезам. Я пошла на тихий Дон, я купила себе дом. Чем для бабы не уют? А сквозь крышу слезы льют». Баба крутит головой. Все в глазах качается. Хочет быть молодой, а не получается. И гармошка то зальется, то вопьется, как репей… Пей, Россия, ежли пьется,— только душу не пропей! Ярмарка! В Симбирске ярмарка. Гуляй, кому гуляется! А баба пьяная в грязи валяется. В тумане плавая, царь похваляется… А баба пьяная в грязи валяется. Корпя над планами, министры маются… А баба пьяная в грязи валяется. Кому-то памятник подготовляется… А баба пьяная в грязи валяется. И мещаночки, ресницы приспустив, мимо, мимо: *«Просто ужас! Просто стыд!» И лабазник — стороною мимо, а из бороды: *«Вот лежит… А кто виною? Всё студенты да жиды…» И философ-горемыка ниже шляпу на лоб и, страдая гордо,— мимо: *«Грязь — твоя судьба, народ». Значит, жизнь такая подлая — лежи и в грязь встывай?! Но кто-то бабу под локоть и тихо ей: *«Вставай!..» Ярмарка! В Симбирске ярмарка. Качели в сини, и визг, и свист. И, как гусыни, купчихи яростно: *«Мальчишка с бабою… Гимназист». Он ее бережно ведет за локоть. Он и не думает, что на виду. *«Храни Христос тебя, яснолобый. А я уж как-нибудь сама дойду». И он уходит. Идет вдоль барок над вешней Волгой, и, вслед грустя, его тихонечко крестит баба, как бы крестила свое дитя. Он долго бродит. Вокруг все пасмурней. Охранка — белкою в колесе. Но как ей вынюхать, кто опаснейший, когда опасны в России все! Охранка, бедная, послушай, милая,— всегда опасней, пожалуй, тот, кто остановится, кто просто мимо чужой растоптанности не пройдет. А Волга мечется, хрипя, постанывая. Березки светятся над ней во мгле, как свечки робкие, землей поставленные за настрадавшихся на земле. Ярмарка! В России ярмарка. Торгуют совестью, стыдом, людьми, суют стекляшки, как будто яхонты, и зазывают на все лады. Тебя, Россия, вконец растрачивали и околпачивали в кабаках, но те, кто врали и одурачивали, еще останутся в дураках! Тебя, Россия, вконец опутывали, но не для рабства ты родилась — Россию Разина, Россию Пушкина1, Россию Герцена не втопчут в грязь! Нет, ты, Россия, не баба пьяная! Тебе великая дана судьба, и если даже ты стонешь, падая, то поднимаешь сама себя! Ярмарка! В России ярмарка. В России рай, а слез — по край. Но будет мальчик — он снова явится и скажет праведное: *«Вставай!»
Мороженое из сирени!
Игорь Северянин
Мороженое из сирени! Мороженое из сирени! Полпорции десять копеек, четыре копейки буше. Сударышни, судари, надо ль? не дорого можно без прений... Поешь деликатного, площадь: придется товар по душе! Я сливочного не имею, фисташковое все распродал... Ах, граждане, да неужели вы требуете крем-брюле? Пора популярить изыски, утончиться вкусам народа, На улицу специи кухонь, огимнив эксцесс в вирелэ! Сирень - сладострастья эмблема. В лилово-изнеженном крене Зальдись, водопадное сердце, в душистый и сладкий пушок... Мороженое из сирени! Мороженое из сирени! Эй, мальчик со сбитнем, попробуй! Ей-Богу, похвалишь, дружок!
Сочится зной сквозь крохотные ставни
Илья Эренбург
Сочится зной сквозь крохотные ставни. В беленой комнате темно и душно. В ослушников кидали прежде камни, Теперь и камни стали равнодушны. Теперь и камни ничего не помнят, Как их ломали, били и тесали, Как на заброшенной каменоломне Проклятый полдень жаден и печален. Страшнее смерти это равнодушье. Умрет один — идут, назад не взглянут. Их одиночество глушит и душит, И каждый той же суетой обманут. Быть может, ты, ожесточась, отчаясь, Вдруг остановишься, чтоб осмотреться, И на минуту ягода лесная Тебя обрадует. Так встанет детство: Обломки мира, облаков обрывки, Кукушка с глупыми ее годами, И мокрый мох, и земляники привкус, Знакомый, но нечаянный, как память.
Рынок
Михаил Анчаров
Пляшет девочка на рынке От морозной маеты. Пляшут души, пляшут крынки, Парафиновые цветы. Пляшешь ты в косынке тонкой, Современная до пят. О тебе, тебе, девчонка, Репродукторы скрипят.Сапогами снег погублен. Танцу тесно — не беда. Словно масленые губы, Улыбается еда. В этом масленичном гаме, В этом рыночном раю Все поэмы, мелодрамы Ждут поэтику свою.Ждут мороженые туши, Крыш стеклянные верха. Все здесь есть (развесьте уши): От науки до стиха, От Энштейна — до пропойцы, От Ван Гога — до тазов. Вы попробуйте пропойте — Без ликбеза, без азов.Созерцательные ритмы — Им на рынке тяжело. Созерцательные рифмы — Их тут смехом замело, Им в толпе отдавят тропы. И, что там ни говори, Циклотроны, изотопы — Это тоже буквари.Здесь сложнее: в этом танце Нету скидок и постов. Покупают иностранцы Белокаменных котов. Сытость в снеге, сытость в смехе, В апельсинной кожуре. Сытость в снеге, сытость в смехе… Только б мозг не зажирел.
Ешь ананасы…
Владимир Владимирович Маяковский
Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй.
На базаре
Владимир Солоухин
На базаре квохчут куры, На базаре хруст овса, Дремлют лошади понуро, Каплет деготь с колеса.На базаре пахнет мясом, Туши жирные лежат. А торговки точат лясы, Зазывают горожан.Сало топится на солнце, Просо сыплется с руки, И хрустящие червонцы Покидают кошельки.— Эй, студент, чего скупиться? По рукам — да водку пить!..- Ко всему мне прицениться, Ничего мне не купить.А кругом такая свалка, А кругом такой содом! Чернобровая гадалка Мне сулит казенный дом.Солнце выше, воздух суше, Растревоженней базар, Заглянули в мою душу Сербиянские глаза.Из-под шали черный локон, А глаза под стать ножу: — Дай-ка руку, ясный сокол, Дай на руку погляжу!Будет тайная тревога, А из милых отчих мест Будет дальняя дорога И червонный интерес!Ту девицу-голубицу Будешь холить да любить…- Ко всему мне прицениться, Ничего мне не купить.
Старый Арбат
Юрий Иосифович Визбор
Вечером поздним слышно далёко, Город большой притих. Вдруг донесётся из чьих-то окон Старый простой мотив. Чувство такое в сердце воскреснет, Что и постичь нельзя… Так у Москвы есть старая песня — Это Арбат, друзья. Среди хороших новых друзей, Среди высоких новых огней — Нет, не забыть мне той, дорогой моей Дороги детства. Ты мой любимый старый Арбат, Неповторимый старый Арбат, Всегда за мной ветры твои летят. Вот прохожу я ночью бессонной Мимо имён и дат, Мимо мелодий, мимо влюблённых — Их повенчал Арбат. Здесь будто время бьётся о камни И за собой влечёт, И в этой речке малою каплей Сердце моё течёт. Среди хороших новых друзей, Среди высоких новых огней — Нет, не забыть мне той, дорогой моей Дороги детства. Ты мой любимый старый Арбат, Неповторимый старый Арбат, Всегда за мной ветры твои летят. Знает едва ли улица эта, Ставшая мне судьбой, Что, уезжая к дальним рассветам, Брал я её с собой. Сквозь расстоянья синей рекою Вдаль мой Арбат спешит, Перебирая доброй рукою Струны моей души. Среди хороших новых друзей, Среди высоких новых огней – Нет, не забыть мне той, дорогой моей Дороги детства. Ты мой любимый старый Арбат, Неповторимый старый Арбат, Всегда за мной ветры твои летят.
Другие стихи этого автора
Всего: 171Ода сплетникам
Андрей Андреевич Вознесенский
Я сплавлю скважины замочные. Клевещущему — исполать. Все репутации подмочены. Трещи, трехспальная кровать! У, сплетники! У, их рассказы! Люблю их царственные рты, их уши, точно унитазы, непогрешимы и чисты. И версии урчат отчаянно в лабораториях ушей, что кот на даче у Ошанина сожрал соседских голубей, что гражданина А. в редиске накрыли с балериной Б… Я жил тогда в Новосибирске в блистанье сплетен о тебе. как пулеметы, телефоны меня косили наповал. И точно тенор — анемоны, я анонимки получал. Междугородные звонили. Их голос, пахнущий ванилью, шептал, что ты опять дуришь, что твой поклонник толст и рыж. Что таешь, таешь льдышкой тонкой в пожатье пышущих ручищ… Я возвращался. На Волхонке лежали черные ручьи. И все оказывалось шуткой, насквозь придуманной виной, и ты запахивала шубку и пахла снегом и весной. Так ложь становится гарантией твоей любви, твоей тоски… Орите, милые, горланьте!.. Да здравствуют клеветники! Смакуйте! Дергайтесь от тика! Но почему так страшно тихо? Тебя не судят, не винят, и телефоны не звонят…
Я двоюродная жена
Андрей Андреевич Вознесенский
Я — двоюродная жена. У тебя — жена родная! Я сейчас тебе нужна. Я тебя не осуждаю. У тебя и сын и сад. Ты, обняв меня за шею, поглядишь на циферблат — даже пикнуть не посмею. Поезжай ради Христа, где вы снятые в обнимку. Двоюродная сестра, застели ему простынку! Я от жалости забьюсь. Я куплю билет на поезд. В фотографию вопьюсь. И запрячу бритву в пояс.
Фиалки
Андрей Андреевич Вознесенский
Боги имеют хобби, бык подкатил к Европе. Пару веков спустя голубь родил Христа. Кто же сейчас в утробе? Молится Фишер Бобби. Вертинские вяжут (обе). У Джоконды улыбка портнишки, чтоб булавки во рту сжимать. Любитель гвоздик и флоксов в Майданеке сжег полглобуса. Нищий любит сберкнижки коллекционировать! Миров — как песчинок в Гоби! Как ни крути умишком, мы видим лишь божьи хобби, нам Главного не познать. Боги имеют слабости. Славный хочет бесславности. Бесславный хлопочет: «Ой бы, мне бы такое хобби!» Боги желают кесарева, кесарю нужно богово. Бунтарь в министерском кресле, монашка зубрит Набокова. А вера в руках у бойкого. Боги имеют баки — висят на башке пускай, как ручка под верхним баком, воду чтобы спускать. Не дергайте их, однако. Но что-то ведь есть в основе? Зачем в золотом ознобе ниспосланное с высот аистовое хобби женскую душу жмет? У бога ответов много, но главный: «Идите к богу!»… …Боги имеют хобби — уставши миры вращать, с лейкой, в садовой робе фиалки выращивать! А фиалки имеют хобби выращивать в людях грусть. Мужчины стыдятся скорби, поэтому отшучусь. «Зачем вас распяли, дядя?!» — «Чтоб в прятки водить, дитя. Люблю сквозь ладонь подглядывать в дырочку от гвоздя».
Триптих
Андрей Андреевич Вознесенский
Я сослан в себя я — Михайловское горят мои сосны смыкаютсяв лице моем мутном как зеркало смеркаются лоси и пергалыприрода в реке и во мне и где-то еще — извнетри красные солнца горят три рощи как стекла дрожаттри женщины брезжут в одной как матрешки — одна в другойодна меня любит смеется другая в ней птицей бьетсяа третья — та в уголок забилась как уголекона меня не простит она еще отомститмне светит ее лицо как со дна колодца — кольцо.
Стриптиз
Андрей Андреевич Вознесенский
В ревю танцовщица раздевается, дуря… Реву?.. Или режут мне глаза прожектора? Шарф срывает, шаль срывает, мишуру. Как сдирают с апельсина кожуру. А в глазах тоска такая, как у птиц. Этот танец называется «стриптиз». Страшен танец. В баре лысины и свист, Как пиявки, глазки пьяниц налились. Этот рыжий, как обляпанный желтком, Пневматическим исходит молотком! Тот, как клоп — апоплексичен и страшон. Апокалипсисом воет саксофон! Проклинаю твой, Вселенная, масштаб! Марсианское сиянье на мостах, Проклинаю, обожая и дивясь. Проливная пляшет женщина под джаз!.. «Вы Америка?» — спрошу, как идиот. Она сядет, сигаретку разомнет. «Мальчик,— скажет,— ах, какой у вас акцент! Закажите мне мартини и абсент».
Стихи не пишутся, случаются
Андрей Андреевич Вознесенский
Стихи не пишутся — случаются, как чувства или же закат. Душа — слепая соучастница. Не написал — случилось так.
Стеклозавод
Андрей Андреевич Вознесенский
Сидят три девы-стеклодувши с шестами, полыми внутри. Их выдуваемые души горят, как бычьи пузыри.Душа имеет форму шара, имеет форму самовара. Душа — абстракт. Но в смысле формы она дает любую фору!Марине бы опохмелиться, но на губах ее горит душа пунцовая, как птица, которая не улетит!Нинель ушла от моториста. Душа высвобождает грудь, вся в предвкушенье материнства, чтоб накормить или вздохнуть.Уста Фаины из всех алгебр с трудом две буквы назовут, но с уст ее абстрактный ангел отряхивает изумруд!Дай дуну в дудку, постараюсь. Дай гостю душу показать. Моя душа не состоялась, из формы вырвалась опять.В век Скайлэба и Байконура смешна кустарность ремесла. О чем, Марина, ты вздохнула? И красный ландыш родился.Уходят люди и эпохи, но на прилавках хрусталя стоят их крохотные вздохи по три рубля, по два рубля…О чем, Марина, ты вздохнула? Не знаю. Тело упорхнуло. Душа, плененная в стекле, стенает на моем столе.
Сон
Андрей Андреевич Вознесенский
Мы снова встретились, и нас везла машина грузовая. Влюбились мы — в который раз. Но ты меня не узнавала. Ты привезла меня домой. Любила и любовь давала. Мы годы прожили с тобой, но ты меня не узнавала!
Сначала
Андрей Андреевич Вознесенский
Достигли ли почестей постных, рука ли гашетку нажала — в любое мгновенье не поздно, начните сначала! «Двенадцать» часы ваши пробили, но новые есть обороты. ваш поезд расшибся. Попробуйте летать самолетом! Вы к морю выходите запросто, спине вашей зябко и плоско, как будто отхвачено заступом и брошено к берегу пошлое. Не те вы учили алфавиты, не те вас кимвалы манили, иными их быть не заставите — ищите иные! Так Пушкин порвал бы, услышав, что не ядовиты анчары, великое четверостишье и начал сначала! Начните с бесславья, с безденежья. Злорадствует пусть и ревнует былая твоя и нездешняя — ищите иную. А прежняя будет товарищем. Не ссорьтесь. Она вам родная. Безумие с ней расставаться, однаковы прошлой любви не гоните, вы с ней поступите гуманно — как лошадь, ее пристрелите. Не выжить. Не надо обмана.
Смерть Шукшина
Андрей Андреевич Вознесенский
Хоронила Москва Шукшина, хоронила художника, то есть хоронила Москва мужика и активную совесть. Он лежал под цветами на треть, недоступный отныне. Он свою удивленную смерть предсказал всенародно в картине. В каждом городе он лежал на отвесных российских простынках. Называлось не кинозал — просто каждый пришел и простился. Он сегодняшним дням — как двойник. Когда зябко курил он чинарик, так же зябла, подняв воротник, вся страна в поездах и на нарах. Он хозяйственно понимал край как дом — где березы и хвойники. Занавесить бы черным Байкал, словно зеркало в доме покойника.
Сложи атлас, школярка шалая
Андрей Андреевич Вознесенский
Сложи атлас, школярка шалая,- мне шутить с тобою легко,- чтоб Восточное полушарие на Западное легло.Совместятся горы и воды, Колокольный Великий Иван, будто в ножны, войдет в колодец, из которого пил Магеллан.Как две раковины, стадионы, мексиканский и Лужники, сложат каменные ладони в аплодирующие хлопки.Вот зачем эти люди и зданья не умеют унять тоски — доски, вырванные с гвоздями от какой-то иной доски.А когда я чуть захмелею и прошвыриваюсь на канал, с неба колят верхушками ели, чтобы плечи не подымал.Я нашел отпечаток шины на ванкуверской мостовой перевернутой нашей машины, что разбилась под Алма-Атой.И висят как летучие мыши, надо мною вниз головой — времена, домишки и мысли, где живали и мы с тобой.Нам рукою помашет хиппи, Вспыхнет пуговкою обшлаг. Из плеча — как черная скрипка крикнет гамлетовский рукав.
Сирень
Андрей Андреевич Вознесенский
Сирень похожа на Париж, горящий осами окошек. Ты кисть особняков продрогших серебряную шевелишь. Гудя нависшими бровями, страшен от счастья и тоски, Париж, как пчелы, собираю в мои подглазные мешки.