Слова для мазурки

Алексей Константинович Толстой

Вон на кладбище белеют кресты. Месяц взирает на них с высоты.Там дремлют кости вельможного рода, Рядом с гетманом лежит воевода.«Скучно, панове, все спать на погосте, Седлаем коней, едемте в гости!Вишь, серебром как дорога устлана. Едем на свадьбу до пана гетмана!» Вот пошатнулись кресты и упали, По полю мертвые вдаль поскакали. Там, над Двиною, напротив парома Светятся окна вельможного дома.Слышны в нем скрыпки, цимбалы да флейты, «Ну же, маршалок, докладывал, гей ты!»В страхе маршалок из рук бросил блюдо: «Пане вельможный, случилося чудо!От, далибуг же! До панскои мости Прямо с кладбища приехали гости!»«Брешешь ты, бестья, зараз изувечу!» Встал и, ругаясь, идет к ним навстречу.. . . . . . . . . . . .… похоронный. Так был наказан гетман коронный.

Похожие по настроению

Бал Господен

Александр Николаевич Вертинский

В пыльный маленький город, где Вы жили ребенком, Из Парижа весной к Вам пришел туалет. В этом платье печальном Вы казались Орленком, Бледным маленьким герцогом сказочных лет… В этом городе сонном Вы вечно мечтали О балах, о пажах, вереницах карет И о том, как ночами в горящем Версале С мертвым принцем танцуете Вы менуэт… В этом городе сонном балов не бывало, Даже не было просто приличных карет. Шли года. Вы поблекли, и платье увяло, Ваше дивное платье «Мэзон Лавалетт». Но однажды сбылися мечты сумасшедшие. Платье было надето. Фиалки цвели. И какие-то люди, за Вами пришедшие, В катафалке по городу Вас повезли. На слепых лошадях колыхались плюмажики, Старый попик любезно кадилом махал… Так весной в бутафорском смешном экипажике Вы поехали к Богу на бал.

Музей войны

Борис Корнилов

Вот послушай меня, отцовская сила, сивая борода. Золотая, синяя, Азовская, завывала, ревела орда. Лошадей задирая, как волки, батыри у Батыя на зов у верховья ударили Волги, налетая от сильных низов. Татарин, конечно, верна́ твоя обожженная стрела, лепетала она, пернатая, неминуемая была. Игого, лошадиное иго — только пепел шипел на кустах, скрежетала литая верига у боярина на костях. Но уже запирая терем и кончая татарскую дань, царь Иван Васильевич зверем наказал наступать на Казань. Вот послушай, отцовская сила, сивая твоя борода, как метелями заносило все шляхетские города. Голытьбою, нелепой гульбою, матка бозка и пано́ве, с ним бедовати — с Тарасом Бульбою — восемь весен и восемь зим. И колотят копытами в поле, городишки разносят в куски, вот высоких насилуют полек, вырезая ножами соски. Но такому налету не рады, отбивают у вас казаки, визжат веселые сынки, и, как барышник, звонок, рыж, поет по кошелям барыш. А водка хлещет четвертями, коньяк багровый полведра, и черти с длинными когтями ревут и прыгают с утра. На пьяной ярмарке, на пышной — хвастун, бахвал, кудрями рыж — за всё, за барышню барышник, конечно, отдает барыш. И улетает с табунами, хвостами плещут табуны над сосунками, над полями, над появлением луны. Так не зачти же мне в обиду, что распрощался я с тобой, что упустил тебя из виду, кулак, барышник, конобой. И где теперь твои стоянки, магарычи, со свистом клич? И на какой такой гулянке тебя ударил паралич? Ты отошел в сырую землю, глаза свои закрыл навек, и я тебя как сон приемлю — ты умер. Старый человек.

Прогулка короля (этюд)

Игорь Северянин

П.Я. МорозовуЯ иду со свитою по лесу. Солнце лавит с неба, как поток. Я смотрю на каждую принцессу, Как пчела на медовый цветок. Паутинкой златно перевитый Веселеет по’лдневный лесок. Я иду с принцессовою свитой На горячий моревый песок. Олазорен шелковою тканью, Коронован розами венка, Напевая что-то из Масканьи, Вспоминаю клумбу у окна… Наклонясь с улыбкой к адъютанту — К девушке, идущей за плечом, — Я беру ее за аксельбанты, Говоря про все и ни о чем… Ах, мои принцессы не ревнивы, Потому что все они мои… Мы выходим в спеющие нивы — Образцом изысканной семьи… Вьются кудри: золото и бронза, Пепельные, карие и смоль. Льются взоры, ласково и грезно — То лазорь, то пламя, то фиоль. Заморело! — глиняные глыбки Я бросаю в море, хохоча. А вокруг — влюбленные улыбки, А внизу — песчаная парча! На pliant[1] из алой парусины Я сажусь, впивая горизонт. Адъютант приносит клавесины? Раскрывает надо мною зонт. От жары все личики поблекли, Прилегли принцессы на песке; Созерцают море сквозь бинокли И следят за чайкой на мыске. Я взмахну лорнетом, — и Сивилла Из Тома запела попурри, Всю себя офлерила, овила, Голоском высоко воспарив. Как стройна и как темноголова! Как ее верхи звучат свежо! Хорошо!.. — и нет другого слова, Да и то совсем не хорошо! В златосне, на жгучем побережье, Забываю свой высокий сан, И дышу, в забвении, все реже, Несказанной Грезой осиян…[1]складной стул (фр.)

Белеют мазанки, Хотели сжечь их

Илья Эренбург

Белеют мазанки. Хотели сжечь их, Но не успели. Вечер. Дети. Смех. Был бой за хутор, и один разведчик Остался на снегу. Вдали от всех Он как бы спит. Не бьется больше сердце. Он долго шел — он к тем огням спешил. И если не дано уйти от смерти, Он, умирая, смерть опередил.

К Мятлеву

Иван Козлов

На мшистом берегу морском Один, вечернею зарею, Сидишь ты в сумраке ночном, Сидишь — и пылкою душою Стремишься вдаль: на свод небес, Мерцающий в тени сребристой, На взморье, на прибрежный лес С его поляною душистой, На своенравных облаков Летящий хоровод эфирный, На дымные ряды холмов И на луну во тме сапфирной — Задумчиво бросаешь взгляд. О, сколько сердцу говорят Безмолвные красы творенья! Как их пленительны виденья, Одушевленные мечтой! Они таинственного полны. О дивном шепчет бор густой, Шумят о неизвестном волны; Надежду, радость, горе, страх, Тоску о невозвратных днях, Невольный ужас мрачной бездны, Влеченья сердца в мир надзвездный От них, сливаяся с душой, Несет нам голос неземной. И тихо в думу погруженный, Ты взор обводишь вкруг себя, Ты полон жизни вдохновенной, Мечтая, чувствуя, любя. С тобою в дни твои младые Сбылись, сбылись мечты снятые; Благословляя твой удел, Ты оценить его умел. Но так, как буря с синим морем, Так сердце неразлучно с горем; И, может быть, творцом оно Душе светильником дано. Ты счастлив друг, а долетали И до тебя уже печали; И тех давно теперь уж нет, С кем зеленел твой юный цвет. Но кто здесь встретился с тоскою И кто порою слезы льет, Тот озаренною душою Теснее радость обоймет.Но уж пора, и меж дренами — Ты видишь — блещет огонек; Ты встал и скорыми шагами Идешь в родимый уголок; Твое отрадно сердце бьется, Оно в груди твоей смеется: Там ждет тебя и друг, и мать, И дети с милою женою. Любви семейной благодать, О, что равняется с тобою!Так часто я к тебе лечу, Себя обманывая снами, И тихо, тихо между вами Пожить я в Знаменском хочу. Влекомый легкостью природной, Знакомкой резвой юных дней, Почти забыл я, сумасбродный, Что я без ног и без очей; Но их, подругою заветной, Моей мечтою я сберег…Уж я иду в твой сад приветный, Брожу и вдоль и поперек, На божий храм золотоглавый Стремлю я с умиленьем взгляд; Приятен вид мне величавый Боярских каменных палат; Чрез поле, рощи и долины Смотреть с тобой помчался я На взморья зыбкие равнины, На бег неверный корабля И как, надеждою маня, Играет им волна морская. Но, томно берег озаряя, Уж месяц встал — унылых мест Давно друзья, в твое жилище Идем чрез сельское кладбище; Там вижу вновь зеленый крест, — И вспомнил я твою балладу… Ты дал усопшему отраду: Подземный горестный жилен. Уж боле страха не наводит, И в белом саване мертвец В полночной тме теперь не бродит. Но я, мой друг, жалеть готов, Что твой покойник меж гробов Надолго перестал скитаться: Я с ним хотел бы повстречаться; И ты один тому виной, Что он уснул в земле сырой.Быть может, что, летя мечтами Туда, где быть не суждено, Я усыпил тебя струнами. Итак, прости… Скажу одно: О! счастлив тот, кто жизни цену В младые дни уразумел И после бурь нашел в замену Блаженный по сердцу удел; Кто без святого упоенья Очей не взводит к небесам, Лелея мир воображенья, Знакомый, пламенным сердцам; Кто знает, что в житейской доле Любовь — прекрасному венец, И каждый день кто любит боле, Как сын, как муж и как отец.

Выезд троечника

Иван Саввич Никитин

Ну, кажись, я готов: Вот мой кафтанишко, Рукавицы на мне, Новый кнут под мышкой… В голове-то шумит… Вот что мне досадно! Правда, хмель ведь не дурь, — Выспался — и ладно. Ты жена, замолчи: Без тебя все знаю, — Еду с барином… да! Эх, как погуляю! Да и барин!.. — поди — У родного сына Он невесту отбил, — Стало, молодчина! Схоронил две жены, Вот нашел и третью… А сердит… чуть не так — Заколотит плетью! Ну, ништо… говорят, Эта-то невеста И сама даст отпор, — Не отыщешь места. За богатство идет, Ветрогонка, значит; Сына пустит с сумой, Мужа одурачит… Сын, к примеру, не глуп, Да запуган, верно: Все глядит сиротой, Смирен… вот что скверно! Ну, да пусть судит бог. Что черно и бело… Вот лошадок запречь — Это наше дело! Слышь, жена! погляди, Каковы уздечки! Вишь, вот медный набор, Вот мохры, колечки. А дуга-то, дуга, — В золоте сияет… Прр… шалишь, коренной! Знай песок копает! Ты, дружок, не блажи; Старость твою жалко!.. Так кнутом проучу — Станет небу жарко!.. Сидор вожжи возьмет — Черта не боится! Пролетит — на него Облачко дивится! Только крикнет: «Ну, ну! Эх ты, беззаботный!» Отстает позади Ветер перелетный! А седок-то мне — тьфу!.. Коли скажет: «Легче!» — Нет, мол, сел, так сиди Да держись покрепче. Уж у нас, коли лень, — День и ночь спим сряду; Коли пир — наповал, Труд — так до упаду; Коли ехать — катай! Головы не жалко! Нам без света светло, Без дороги — гладко! Ну, Матрена, прощай! Оставайся с богом; Жди обновки себе Да гляди за домом. Да, — кобыле больной Парь трухою ногу… Не забудь!.. А воды Не давай помногу. Ну-ка, в путь! Шевелись! Эх, как понеслися! Берегись ты, мужик, Глух, что ль?.., берегися!..

Тихо тощая лошадка

Иван Суриков

Тихо тощая лошадка По пути бредет; Гроб, рогожею покрытый, На санях везет.На санях в худой шубенке Мужичок сидит; Понукает он лошадку, На нее кричит.На лице его суровом Налегла печаль, И жену свою, голубку, Крепко ему жаль.Спит в гробу его подруга, Верная жена, — В час родов, от тяжкой муки, Умерла онаИ покинула на мужа Пятерых сирот; Кто-то их теперь обмоет? Кто-то обошьет?Вот пред ним мосток, часовня, Вот и божий храм, — И жену свою, голубку, Он оставит там.Долго станут плакать дети, Ждать и кликать мать; Не придет она с погоста Слезы их унять.

Романс (Ты видишь ли, барин, вдали дерева)

Николай Языков

«Ты видишь ли, барин, вдали дерева? Под ними измята младая трава!» — Но кто же младую траву там измял? Какой дерзновенный, злодей и нахал? «Вчера, как сгустилась вечерняя мгла, Там был твой конюший — и дева была. Они пролежали там целую ночь — А дева, как слышно, боярская дочь. Кисейное платье белело на ней, Две алые розы в извивах кудрей; И серьги с алмазом, кушак голубой, И цепь золотая, и крест золотой. Я видел, как в терем входила она, . . . . . . . . . . . . . . . . .» И барин, бледнея, очами сверкал: Свою он невесту в той деве узнал!

Песня казачки

Петр Ершов

Полетай, мой голубочек, Полетай, мой сизокрылый, Через степи, через горы, Через темные дубровы!Отыщи, мой голубочек, Отыщи, мой сизокрылый, Мою душу, мое сердце, Моего милова друга!Опустись, мой голубочек, Опустись, мой сизокрылый, Легким перышком ко другу, На его правую руку!Проворкуй, мой голубочек, Проворкуй, мой сизокрылый, Моему милому другу О моей тоске-кручине!Ты лети, мой голубочек, От восхода до заката, Отдыхай, мой сизокрылый, Ты во время темной ночи!Если на небо порою Набежит налётна тучка, Ты сокройся, голубочек, Под кусток частой, под ветку!Если коршун — хищна птица — Над тобой распустит когти, Ты запрячься, сизокрылый, Под навес крутой, под кровлю!Ты скажи мне, голубочек, Что увидел мое сердце! Ты поведай, сизокрылый, Что здоров мой ненаглядный!Я за весточку любую Накормлю тебя пшеничкой,Я за радостну такую Напою сытой медвяной.Я прижму к ретиву сердцу, Сладко, сладко поцелую, Обвяжу твою головку Дорогою алой лентой.Вдруг песок полетел, Ясный день потемнел И гроза поднялась от восхода… Гром — от громких речей! Молнья — с светлых мечей! То казаки летят из похода.Пламень грозный в очах, Клик победный в устах, За спиной понавешаны вьюки. На коне боевом Впереди молодцом Выезжает удача Безрукий.И широкой копной Вьет песок конь степной, Рвет узду, и храпит, и бодрится. Есаулы за ним Пред отрядом своим, Грозны их загорелые лица.«Гей! мои трубачи! Опустите мечи, Заиграйте в трубы боевые! С хлебом, с солью скорей Пусть встречают гостей И отворят врата крепостные!»И, не медля, зараз Атаманский приказ Трубачи-усачи выполняют: Боевой меч — в ножны, И трубу со спины, И походную песню играют.«Гей, скорей на редут! Наши, наши идут!» — Закричал часовой. И в минуту — «Наши, наши идут!» — Крича, люди бегут Отовсюду толпами к редуту.Грянул в пушку пушкарь, Зазвонил пономарь, И широки врата заскрипели. Из отверстых ворот Хлынул с шумом народ И казаки орлом налетели.«К церкви, храбрый отряд! — Есаулы кричат, — Исполняйте отцовский обычай, И к иконе святой Вы усердной рукой Приносите дары из добычи».Казаки с коней в ряд, В божью церковь спешат, — Им навстречу причет со крестами: Под хоругвью святой В ризах пастырь седой Их встречает святыми словами.ПастырьС нами бог! С нами бог! Он возвысил наш рог! Укрепил он во брани десницы!КлирС нами бог! С нами бог! Супостат изнемог, Мы крепки: покоряйтесь, языцы!ПастырьМышцей сильной своей Укротил он зверей, Он низвергнул коней, колесницы!КлирС нами бог! С нами бог! Супостат изнемог, Мы крепки: покоряйтесь, языцы!ПастырьОн услышал наш глас, Он стал крепко за нас, Он явился во блеске денницы!КлирС нами бог! С нами бог! Супостат изнемог, Мы крепки: покоряйтесь, языцы!ПастырьОн щиты их сломил, Ярый огнь воздымил, И вихрь бурный пожрал их станицы!КлирС нами бог! С нами бог! Супостат изнемог, Мы крепки: покоряйтесь, языцы!Старец кончил. За ним, За начальством своим Казаки в божью церковь вступили, И с молитвой в устах При святых образах Они часть из добычи сложили.И, под гром пушкарей, Петь владыке царей Благодарственный гимн за спасенных; И, под медленный звон, Похоронный канон Возгласили за прах убиенных.Служба кончена. Тут Все на площадь бегут: Их родные, друзья ожидают. Сын к отцу, к брату брат С полным сердцем летят И с слезами на грудь упадают.Что ж казачка? Она, Вещей грусти полна, Ищет друга милова очами: Вся на площади рать, Но его не видать, Не видать казака меж рядами!Не во храме ли он? Божий храм затворен — Вот ограду ключарь запирает! Что ж он к ней не спешит? Сердце рвется спросить — Но вопрос на устах замирает.Вдруг урядник седой Подошел к молодой И взглянул на нее со слезами; Ей кольцо подает: «Он окончил поход!» — И поспешными скрылся шагами.И, бледней полотна, С тихим стоном она Недвижима, безгласна упала. Свет померкнул в очах, Смерть на бледных устах, Тихо полная грудь трепетала.Вот с угрюмым челом Ночь свинцовым крылом Облекла и поля, и дубравы, И с далеких небес Сыплет искрами звезд, И катит в облаках шар кровавый.И на ложе крутом Спит болезненным сном Молодая казачка. Прохладой Над ее головой Веет ветер ночной И дымится струей над лампадой.Кровь горит. Грудь в огне, И в мучительном сне Страшный призрак, как червь, сердце гложет. Темнота. Тишина. И зловещего сна Ни один звук живой не тревожит.Вдруг она поднялась!.. Чья-то тень пронеслась Мимо окон и в мраке сокрылась. Вот — храпенье коня! Вот, кольцом не звеня, Дверь тяжелая вдруг отворилась!Он вошел. Страшный вид! Весь он кровью покрыт, Страшно впали померкшие очи; Кости в кожу вдались, И уста запеклись. Мрачен взор: он мрачней темной ночи!Он близ ложа стоит, Он ей в очи глядит, Он манит посинелой рукою. То казак молодой! Он пришел в тьме ночной Свой исполнить обет пред женою.И она узнает, Тихо с ложа встает И выходит за ним молчаливо. У ворот черный конь Бьет копытом огонь И трясет серебристою гривой.Вмиг казак — в стремена. Молодая жена С ним, дрожа и бледнея, садится. Закусив, удила, Как свинец, как стрела, Конь ретивый дорогою мчится.Вот гора. На лету Он сравнял высоту И несется широкой долиной! Вот река. Чрез реку! На могучем скаку Он сплотил берега над пучиной.Скачут день. Скачут два. Ни жива ни мертва И не смеет взглянуть на милова. Куда путь их лежит, Она хочет спросить, Но боится. Казак — ни полслова.Наконец в день шестой, Как ковер золотой, Развернулися степи пред ними. И кругом пустота! Лишь вдали три креста Возвышались в безбрежной пустыне.«Вот наш кров! Вот наш дом Под лазурным шатром! — Вдруг промолвил казак. — Посмотри же, Как хорош он на взгляд! Что за звезды горят! Что за блеск! То вдали, что же ближе?Нас тут сто казаков, Все лихих молодцов. Мы привольно живем, не стареем. Ни печаль, ни болезнь Нам неведомы здесь, И житейских забот не имеем.Мы и утром, и днем Спим в земле крепким сном До явленья вечерней зарницы; Но зато при звездах Мы гарцуем в степях До восхода румяной денницы».Тут казак замолчал. Конь заржал, запрядал… И казачка глядит в изумленье. Степь! Средь белого дня Ни его, ни коня; Только что-то гудит в отдаленье.И в степи! И одна! Будто пытка, страшна Одинокая смерть! Озирая На холме насыпном Степь горящу кругом, Ищет тени казачка младая.Но кругом степь пуста! Ни травы, ни куста, Ни оттенка в сини отдаленной. Кругом небо горит, Воздух душен — томит — Что за зной на степи раскаленной!И на жгучий песок, Как увядший цветок, Задыхаясь, она упадает. И в томленье немом, Сжавши руки крестом, Безнадежно в степи погибает.

Лермонтов

Всеволод Рождественский

Не в силах бабушка помочь, Царь недоволен, власти правы. И едет он в метель и ночь За петербургские заставы.Еще стучит ему в виски Гусарский пунш. Шальной мазуркой Мелькают версты, ямщики И степь, разостланная буркой…«Поручик, это вам не бал. Извольте в цепь с четвертой ротой!» — И поперхнулся генерал Глотком наливки и остротой.От блюдца с косточками слив, От карт в чаду мутно-зеленом Он встал, презрительно-учтив, И застегнул сюртук с поклоном.Покуда злоба весела И кружит голову похмелье, Скорей винтовку из чехла — Ударить в гулкое ущелье!Поет свинец. В горах туман. Но карту бить вошло в привычку, Как поутру под барабан Вставать в ряды на перекличку.Душа, как олово, мутна, Из Петербурга — ни полслова, И Варенька Лопухина Выходит замуж за другого.Кто знал «погибельный Кавказ» (А эта песня не для труса!), Тот не отводит жадных глаз Со льдов двугорбого Эльбруса.Как колокольчик под дугой, И день и ночь в тоске тревожной, Он только путник почтовой По офицерской подорожной.Но дышит жар заветных строк Все той же волей неуклонной, И каждый стих его — клинок, Огнем свободы закаленный.И не во вражеский завал, Не в горцев нищие селенья,— Он стих как пулю бы вогнал В тех, кто на страже угнетенья!И не простит он ничего Холопам власти, черни светской, За то, что вольный стих его Отравлен воздухом мертвецкой.Нет! Будет мстить он, в палачей Страны своей перчатку кинув, Пока не поднял — и скорей!— Стволов какой-нибудь Мартынов. Стихи Михаила Лермонтова