Бал Господен

Александр Николаевич Вертинский

В пыльный маленький город, где Вы жили ребенком, Из Парижа весной к Вам пришел туалет. В этом платье печальном Вы казались Орленком, Бледным маленьким герцогом сказочных лет…

В этом городе сонном Вы вечно мечтали О балах, о пажах, вереницах карет И о том, как ночами в горящем Версале С мертвым принцем танцуете Вы менуэт…

В этом городе сонном балов не бывало, Даже не было просто приличных карет. Шли года. Вы поблекли, и платье увяло, Ваше дивное платье «Мэзон Лавалетт».

Но однажды сбылися мечты сумасшедшие. Платье было надето. Фиалки цвели. И какие-то люди, за Вами пришедшие, В катафалке по городу Вас повезли.

На слепых лошадях колыхались плюмажики, Старый попик любезно кадилом махал… Так весной в бутафорском смешном экипажике Вы поехали к Богу на бал.

Похожие по настроению

Вальс его величества

Александр Аркадьевич Галич

*Вальс его величества или Размышления о том, как пить на троих Песня написана до нового повышения цен на алкогольные напитки* Не квасом земля полита, В каких ни пытай краях: Поллитра — всегда поллитра И стоит везде Трояк! Поменьше иль чуть побольше Копейки, какой рожон?! А вот разделить по-Божьи — Тут очень расчёт нужон! Один — размечает тонко, Другой — на глазок берёт, И ежели кто без толка, Всегда норовит — Вперед! Оплаченный процент отпит, И — Вася, гуляй, беда! Но тот, кто имеет опыт, Тот крайним стоит всегда. Он — зная свою отметку — Не пялит зазря лицо. И выпьет он под конфетку, А чаще — под сукнецо. Но выпьет зато со смаком, Издаст подходящий стон, И даже покажет знаком, Что выпил со смаком он! И — первому — по затылку Отвесит, шутя, пинка. А после Он сдаст бутылку И примет еще пивка. И где-нибудь, среди досок, Блаженный, приляжет он. Поскольку — Культурный досуг Включает здоровый сон. Он спит. А над ним планеты — Немеркнущий звёздный тир. Он спит, А его полпреды Варганят войну и мир. По всем уголкам планеты, По миру, что сном объят, Развозят Его газеты, Где славу Ему трубят! И громкую славу эту Признали со всех сторон! Он всех призовет к ответу, Как только проспится Он! Куется ему награда, Готовит харчи Нарпит… Не трожьте его! Не надо! Пускай человек поспит!..

К вельможе

Александр Сергеевич Пушкин

От северных оков освобождая мир, Лишь только на поля, струясь, дохнет зефир, Лишь только первая позеленеет липа, К тебе, приветливый потомок Аристиппа, К тебе явлюся я; увижу сей дворец, Где циркуль зодчего, палитра и резец Ученой прихоти твоей повиновались И вдохновенные в волшебстве состязались. Ты понял жизни цель: счастливый человек, Для жизни ты живешь. Свой долгий ясный век Еще ты смолоду умно разнообразил, Искал возможного, умеренно проказил; Чредою шли к тебе забавы и чины. Посланник молодой увенчанной жены, Явился ты в Ферней - и циник поседелый, Умов и моды вождь пронырливый и смелый, Свое владычество на Севере любя, Могильным голосом приветствовал тебя. С тобой веселости он расточал избыток, Ты лесть его вкусил, земных богов напиток. С Фернеем распростясь, увидел ты Версаль. Пророческих очей не простирая вдаль, Там ликовало всё. Армида молодая, К веселью, роскоши знак первый подавая, Не ведая, чему судьбой обречена, Резвилась, ветреным двором окружена. Ты помнишь Трианон и шумные забавы? Но ты не изнемог от сладкой их отравы; Ученье делалось на время твой кумир: Уединялся ты. За твой суровый пир То чтитель промысла, то скептик, то безбожник, Садился Дидерот на шаткий свой треножник, Бросал парик, глаза в восторге закрывал И проповедывал. И скромно ты внимал За чашей медленной афею иль деисту, Как любопытный скиф афинскому софисту. Но Лондон звал твое внимание. Твой взор Прилежно разобрал сей двойственный собор: Здесь натиск пламенный, а там отпор суровый, Пружины смелые гражданственности новой. Скучая, может быть, над Темзою скупой, Ты думал дале плыть. Услужливый, живой, Подобный своему чудесному герою, Веселый Бомарше блеснул перед тобою. Он угадал тебя: в пленительных словах Он стал рассказывать о ножках, о глазах, О неге той страны, где небо вечно ясно, Где жизнь ленивая проходит сладострастно, Как пылкой отрока восторгов полный сои, Где жены вечером выходят на балкон, Глядят и, не страшась ревнивого испанца, С улыбкой слушают и манят иностранца. И ты, встревоженный, в Севиллу полетел. Благословенный край, пленительный предел! Там лавры зыблются, там апельсины зреют... О, расскажи ж ты мне, как жены там умеют С любовью набожность умильно сочетать, Из-под мантильи знак условный подавать; Скажи, как падает письмо из-за решетки, Как златом усыплен надзор угрюмой тетки; Скажи, как в двадцать лет любовник под окном Трепещет и кипит, окутанный плащом. Всё изменилося. Ты видел вихорь бури, Падение всего, союз ума и фурий, Свободой грозною воздвигнутый закон, Под гильотиною Версаль и Трианон И мрачным ужасом смененные забавы. Преобразился мир при громах новой славы. Давно Ферней умолк. Приятель твой Вольтер, Превратности судеб разительный пример, Не успокоившись и в гробовом жилище, Доныне странствует с кладбища на кладбище. Барон д'Ольбах, Морле, Гальяни, Дидерот, Энциклопедии скептической причет, И колкой Бомарше, и твой безносый Касти, Все, все уже прошли. Их мненья, толки, страсти Забыты для других. Смотри: вокруг тебя Всё новое кипит, былое истребя. Свидетелями быв вчерашнего паденья, Едва опомнились младые поколенья. Жестоких опытов сбирая поздний плод, Они торопятся с расходом свесть приход. Им некогда шутить, обедать у Темиры, Иль спорить о стихах. Звук новой, чудной лиры, Звук лиры Байрона развлечь едва их мог. Один всё тот же ты. Ступив за твой порог, Я вдруг переношусь во дни Екатерины. Книгохранилище, кумиры, и картины, И стройные сады свидетельствуют мне, Что благосклонствуешь ты музам в тишине, Что ими в праздности ты дышишь благородной. Я слушаю тебя: твой разговор свободный Исполнен юности. Влиянье красоты Ты живо чувствуешь. С восторгом ценишь ты И блеск Алябьевой и прелесть Гончаровой. Беспечно окружась Корреджием, Кановой, Ты, не участвуя в волнениях мирских, Порой насмешливо в окно глядишь на них И видишь оборот во всем кругообразный. Так, вихорь дел забыв для муз и неги праздной, В тени порфирных бань и мраморных палат, Вельможи римские встречали свой закат. И к ним издалека то воин, то оратор, То консул молодой, то сумрачный диктатор Являлись день-другой роскошно отдохнуть, Вздохнуть о пристани и вновь пуститься в путь.

Все

Александр Введенский

я выхожу из кабака там мертвый труп везут пока то труп жены моей родной вон там за гробовой стеной я горько плачу страшно злюсь о гроб главою колочусь и вынимаю потроха чтоб показать что в них уха в слезах свидетели идут и благодетели поют змеею песенка несется собачка на углу трясется стоит слепой городовой над позлащенной мостовой и подслащенная толпа лениво ходит у столба выходит рыжий генерал глядит в очках на потроха когда я скажет умирал во мне была одна труха одно колечко два сморчка извозчик поглядел с торчка и усмехнувшись произнес возьмем покойницу за нос давайте выколем ей лоб и по щекам ее хлоп хлоп махнув хлыстом сказал кобыла андреевна меня любила восходит светлый комиссар как яблок над людьми как мирновременный корсар имея вид семи а я стою и наблюдаю тяжко страшно голодаю берет покойника за грудки кричит забудьте эти шутки когда здесь девушка лежит во всех рыданье дребезжит а вы хохочете лентяй однако кто-то был слюнтяй священник вышел на помост и почесавши сзади хвост сказал ребята вы с ума сошли она давно сама скончалась пошли ребята вон пошли а песня к небу быстро мчалась о Боже говорит он Боже прими создание Твое пусть без костей без мышц без кожи оно как прежде заживет о Боже говорит он правый во имя Русския Державы тут начал драться генерал с извозчиком больным извозчик плакал и играл и слал привет родным взошел на дерево буржуй оттуда посмотрел при виде разных белых струй он молча вдруг сгорел и только вьется здесь дымок да не спеша растет домок я выхожу из кабака там мертвый труп везут пока интересуюсь я спросить кто приказал нам долго жить кто именно лежит в коробке подобно гвоздику иль кнопке и слышу голос с небеси мона… монашенку спроси монашка ясная скажите кто здесь бесчувственный лежит кто это больше уж не житель уж больше не поляк не жид и не голландец не испанец и не худой американец вздохнула бедная монашка «без лести вам скажу, канашка, сей мертвый труп была она княгиня Маня Щепина в своем вертепе и легко и славно жила княгиня Марья Николавна она лицо имела как виденье имела в жизни не одно рожденье. Отец и мать. Отца зовут Тарас ее рождали сорок тысяч раз она жила она любила моду она любила тучные цветы вот как-то скушав много меду она легла на край тахты и говорит скорей мамаша скорей придите мне помочь в моем желудке простокваша мне плохо, плохо. Мать и дочь. Дрожала мать крутя фуражкой над бедной дочкою своей а дочка скрючившись барашком кричала будто соловей: мне больно мама я одна а в животе моем Двина ее животик был как холм высокий очень туп ко лбу ее прилип хохол она сказала: скоро труп меня заменит здесь и труп холодный и большой уж не попросит есть затем что он сплошной икнула тихо. Вышла пена и стала твердой как полено» монашка всхлипнула немного и ускакала как минога я погружаюсь в благодушную дремоту скрываю непослушную зевоту я подавляю наступившую икоту покуда все не вышли петухи поесть немного может быть ухи в ней много косточек янтарных жирных сочных мы не забудем благодарны пуховиков песочных где посреди больших земель лежит красивая мамзель тут кончил драться генерал с извозчиком нахальным извозчик руки потирал извозчик был пасхальным буржуй во Францию бежал как злое решето француз французку ублажал в своем большом шато вдова поехала к себе на кладбище опять кому-то вновь не по себе а кто-то хочет спать и вдруг покойница как снег с телеги на земь бух но тут раздался общий смех и затрещал петух и время стало как словарь нелепо толковать и поскакала голова на толстую кровать Столыпин дети все кричат в испуге молодом а няньки хитрые ворчат гоморра и содом священник вышел на погост и мумией завыл вращая деревянный хвост он человеком был княгиня Маня Щепина в гробу лежала как спина и до тропической земли слоны цветочков принесли цветочек тюль цветочек сон цветок июль цветок фасон

Менуэт

Андрей Белый

Вельможа встречает гостью. Он рад соседке. Вертя драгоценною тростью, стоит у беседки. На белом атласе сапфиры. На дочках — кисейные шарфы. Подули зефиры — воздушный аккорд Эоловой арфы. Любезен, но горд, готовит изящный сонет старик. Глядит в глубь аллеи, приставив лорнет, надев треуголку на белый парик. Вот… негры вдали показались — все в красном — лакеи… Идет в глубь аллеи по старому парку. Под шепот алмазных фонтанов проходят сквозь арку. Вельможа идет для встречи. Он снял треуголку. Готовит любезные речи. Шуршит от шелку.

Моя песня

Денис Васильевич Давыдов

Я на чердак переселился: Жить выше, кажется, нельзя! С швейцаром, с кучером простился, И повара лишился я. Толпе заимодавцев знаю И без швейцара дать ответ; Я сам дверь важно отворяю И говорю им: дома нет! В дни праздничные для катанья Готов извозчик площадной, И будуар мой, зала, спальня Вместились в комнате одной. Гостей искусно принимаю: Глупцам — показываю дверь, На стул один друзей сажаю, А миленькую… на постель. Мои владенья необъятны: В окрестностях столицы сей Все мызы, где собранья знатны, Где пир горой, толпа людей. Мои все радости — в стакане, Мой гардероб лежит в ряду, Богатство — в часовом кармане, А сад — в Таврическом саду. Обжоры, пьяницы! хотите Житье-бытье мое узнать? Вы слух на песнь мою склоните И мне старайтесь подражать. Я завтрак сытный получаю От друга, только что проснусь; Обедать — в гости уезжаю, А спать — без ужина ложусь. О богачи! не говорите, Что жизнь несчастлива моя. Нахальству моему простите, Что с вами равен счастьем я. Я кой-как день переживаю — Богач роскошно год живет… Чем кончится?- И я встречаю, Как миллионщик, новый год.

На бале

Иннокентий Анненский

Блещут огнями палаты просторные, Музыки грохот не молкнет в ушах. Нового года ждут взгляды притворные, Новое счастье у всех на устах. Душу мне давит тоска нестерпимая, Хочется дальше от этих людей… Мной не забытая, вечно любимая, Что-то теперь на могиле твоей? Спят ли спокойно в глубоком молчании, Прежнюю радость и горе тая, Словно застывшие в лунном сиянии, Желтая церковь и насыпь твоя? Или туман неприветливый стелется, Или, гонима незримым врагом, С дикими воплями злая метелица Плачет, и скачет, и воет кругом, И покрывает сугробами снежными Все, что от нас невозвратно ушло: Очи, со взглядами кроткими, нежными. Сердце, что прежде так билось тепло! 1860-е годы

Наскучив роскошью блистательных забав

Иван Саввич Никитин

Наскучив роскошью блистательных забав, Забыв высокие стремленья И пресыщение до времени узнав, Стареет наше поколенье. Стал недоверчивей угрюмый человек; Святого чуждый назначенья, Оканчивает он однообразный век В глубокой мгле предубежденья. Ему не принесло прекрасного плода Порока и добра познанье, И на челе его осталось навсегда Бессильной гордости сознанье; Свое ничтожество не хочет он понять И юных сил не развивает, Забытой старине стыдится подражать И нового не создавает. Слабея медленно под бременем борьбы С действительности») суровой, Он смутно прожил всю слепую нить судьбы, Влачит сомнения оковы, И в жалких хлопотах, в заботах мелочных, В тревоге жизни ежедневной Он тратит попусту избыток чувств святых, Минуты мысли вдохновенной. Не зная, где найти страданию исход Или вопросам объясненье, Печальных перемен он равнодушно ждет, Не требуя успокоенья; Во всех явлениях всегда одно и то ж Предузнавает он, унылый, И сон хладеющей души его похож На мир безжизненной могилы.

А ветер выл

Павел Александрович Катенин

За полночь пир, сиял чертог, Согласно вторились напевы; В пылу желаний и тревог Кружились в легких плясках девы; Их прелесть жадный взор следил, Вино шипело над фиялом, А мрак густел за светлым залом, А ветер выл! И пир затих.. последний пир! И слава стихнула вельможи. В дому день со днем глубже мир; Ложится пыль на пышны ложи, В глуши тускнеют зеркала, В шкафах забыты знаки чести; На барских крыльцах нет уж лести, И мимо крадется хвала.. И всё в дому пустынно было, Лишь сторож изредка бродил, Стучал в металл и пел уныло, А ветер выл! Уж нет садов и нет чертога, И за господ и за рабов Молили в ближней церкви бога, Читали надписи гробов, Дела усопших разбирали. Но мертвых мир живой забыл: К ним сыч да нетопырь слетали, А ветер выл!

Версаль

Владимир Владимирович Маяковский

По этой дороге, спеша во дворец, бесчисленные Людовики трясли в шелках золочёных каретц телес десятипудовики. И ляжек своих отмахав шатуны, по ней, марсельезой пропет, плюя на корону, теряя штаны, бежал из Парижа Капет. Теперь по ней весёлый Париж гоняет авто рассияв, — кокотки, рантье, подсчитавший барыш, американцы и я. Версаль. Возглас первый: «Хорошо жили стервы!» Дворцы на тыщи спален и зал — и в каждой и стол и кровать. Таких вторых и построить нельзя — хоть целую жизнь воровать! А за дворцом, и сюды и туды, чтоб жизнь им была свежа, пруды, фонтаны, и снова пруды с фонтаном из медных жаб. Вокруг, в поощренье жантильных манер, дорожки полны статуями — везде Аполлоны, а этих Венер безруких, — так целые уймы. А дальше — жилья для их Помпадурш — Большой Трианон и Маленький. Вот тут Помпадуршу водили под душ, вот тут помпадуршины спаленки. Смотрю на жизнь — ах, как не нова! Красивость — аж дух выматывает! Как будто влип в акварель Бенуа, к каким-то стишкам Ахматовой. Я все осмотрел, поощупал вещи. Из всей красотищи этой мне больше всего понравилась трещина на столике Антуанетты. В него штыка революции клин вогнали, пляша под распевку, когда санкюлоты поволокли на эшафот королевку. Смотрю, а всё же — завидные видики! Сады завидные — в розах! Скорей бы культуру такой же выделки, но в новый, машинный ро́змах! В музеи вот эти лачуги б вымести! Сюда бы — стальной и стекольный рабочий дворец миллионной вместимости, — такой, чтоб и глазу больно. Всем, ещё имеющим купоны и монеты, всем царям — ещё имеющимся — в назидание: с гильотины неба, головой Антуанетты, солнце покатилось умирать на зданиях. Расплылась и лип и каштанов толпа, слегка листочки ворся. Прозрачный вечерний небесный колпак закрыл музейный Версаль.

Белый вальс

Владимир Семенович Высоцкий

Какой был бал! Накал движенья, звука, нервов! Сердца стучали на три счёта вместо двух. К тому же дамы приглашали кавалеров На белый вальс традиционный — и захватывало дух.Ты сам, хотя танцуешь с горем пополам, Давно решился пригласить её одну, Но вечно надо отлучаться по делам, Спешить на помощь, собираться на войну.И вот, всё ближе, всё реальней становясь, Она, к которой подойти намеревался, Идёт сама, чтоб пригласить тебя на вальс, — И кровь в виски твои стучится в ритме вальса.Ты внешне спокоен средь шумного бала, Но тень за тобою тебя выдавала — Металась, ломалась она в зыбком свете свечей. И бережно держа, и бешено кружа, Ты мог бы провести её по лезвию ножа… Не стой же ты руки сложа сам не свой и — ничей!Был белый вальс — конец сомненьям маловеров И завершенье юных снов, забав, утех. Сегодня дамы приглашали кавалеров Не потому, не потому, что мало храбрости у тех.Возведены на время бала в званье дам, И кружит головы нам вальс, как в старину. Но вечно надо отлучаться по делам, Спешить на помощь, собираться на войну.Белее снега, белый вальс, кружись, кружись, Чтоб снегопад подольше не прервался! Она пришла, чтоб пригласить тебя на жизнь, И ты был бел — бледнее стен, белее вальса.Ты внешне спокоен средь шумного бала, Но тень за тобою тебя выдавала — Металась, дрожала, ломалась она в зыбком свете свечей. И бережно держа, и бешено кружа, Ты мог бы провести её по лезвию ножа… Не стой же ты руки сложа сам не свой и — ничей!Где б ни был бал — в лицее, в Доме офицеров, В дворцовой зале, в школе — как тебе везло! В России дамы приглашали кавалеров Во все века на белый вальс, и было всё белым-бело.Потупя взоры, не смотря по сторонам, Через отчаянье, молчанье, тишину Спешили женщины прийти на помощь нам. Их бальный зал — величиной во всю страну.Куда б ни бросило тебя, где б ни исчез, Припомни вальс: как был ты бел — и улыбнёшься. Век будут ждать тебя — и с моря, и с небес — И пригласят на белый вальс, когда вернёшься.Ты внешне спокоен средь шумного бала, Но тень за тобою тебя выдавала — Металась, дрожала, ломалась она в зыбком свете свечей. И бережно держа, и бешено кружа, Ты мог бы провести её по лезвию ножа… Не стой же ты руки сложа сам не свой и — ничей! И — ничей!