К Иулу Антонию, о Пиндаре
Кто Пиндару во след дерзает, Тот восковым себя вверяет Дедаловым крылам — И имя от него останется морям. Как с гор река бежит, проливным Дождем наводнена, — так дивным Витийством быстр, широк, Из Пиндаровых уст Поэзьи реет ток. Не упразднит венец лавровый, Отважно ль в дифирамбах новы Он словеса родит И стих от всякого размера свободит. Богов ли песнью величает, Сынов ли их он ополчает На достославный труд, Кентавров и химер ужасных да сотрут. Тому ли кто в Элиде стяжет Награду поприщ, — он окажет Бессмертной песнью честь, Которая столпов и статуй краше есть. Или по юноше льет слезы, Которого поблекли розы — Его приятность, нрав, Возносит ко звездам, из Оркоса изъяв. Всегда Дирцейский лебедь равен, Легок в паренье, неослабен Держаться в высотах, — А я подоблюся пчеле, что на цветах По лугу злачному гуляет, Со многим тщаньем собирает Из разных мед соков — Тружусь над мелочным сложением стихов.
Похожие по настроению
Памятник Пушкину
Алексей Жемчужников
Из вольных мысли сфер к нам ветер потянул В мир душный чувств немых и дум, объятых тайной; В честь слова на Руси, как колокола гул, Пронесся к торжеству призыв необычайный. И рады были мы увидеть лик певца, В ком духа русского живут краса и сила; Великолепная фигура мертвеца Нас, жизнь влачащих, оживила. Теперь узнал я всё, что там произошло. Хоть не было меня на празднике народном, Но сердцем был я с тем, кто честно и светло, Кто речью смелою и разумом свободным Поэту памятник почтил в стенах Москвы; И пусть бы он в толпе хвалы не вызвал шумной, Лишь был привета бы достоин этой умной, К нему склоненной головы. Но кончен праздник… Что ж! гость пушкинского пира В грязь жизни нашей вновь ужель сойти готов? Мне дело не до них, детей суровых мира, Сказавших напрямик, что им не до стихов, Пока есть на земле бедняк, просящий хлеба. Так пахарь-труженик, желающий дождя, Не станет петь, в пыли за плугом вслед идя, Красу безоблачного неба. Я спрашиваю вас, ценители искусств: Откройтесь же и вы, как те, без отговорок, Вот ты хоть, например, отборных полный чувств, В ком тонкий вкус развит, кому так Пушкин дорог; Ты, в ком рождают пыл возвышенной мечты Стихи и музыка, статуя и картина,- Но до седых волос лишь в чести гражданина Не усмотревший красоты. Или вот ты еще… Но вас теперь так много, Нас поучающих прекрасному писак! Вы совесть, родину, науку, власть и бога Кладете под перо и пишете вы так, Как удержал бы стыд писать порою прошлой… Но наш читатель добр; он уж давно привык, Чтобы язык родной, чтоб Пушкина язык Звучал так подло и так пошло. Вы все, в ком так любовь к отечеству сильна, Любовь, которая всё лучшее в нем губит,- И хочется сказать, что в наши времена Тот — честный человек, кто родину не любит. И ты особенно, кем дышит клевета И чья такая ж роль в событьях светлых мира, Как рядом с действием высоким у Шекспира Роль злая мрачного шута… О, докажите же, рассеяв все сомненья, Что славный тризны день в вас вызвал честь и стыд! И смолкнут голоса укора и презренья, И будет старый грех отпущен и забыт… Но если низкая еще вас гложет злоба И миг раскаянья исчезнул без следа,- Пусть вас народная преследует вражда, Вражда без устали до гроба!
Два поэта
Алексей Апухтин
Блажен, блажен поэт, который цепи света На прелесть дум и чувств свободных не менял: Ему высокое название поэта Дарит толпа с венком восторженных похвал. И золото бежит к избраннику фортуны За гимн невежеству, порокам и страстям. Но холодно звучат тогда поэта струны, Над жертвою его нечистый фимиам… И, насладившися богатством и чинами, Заснет он наконец навеки средь могил, И слава кончится похвальными стихами Того, кто сам толпу бессмысленно хвалил. Но если он поймет свое предназначенье, И станет с лирою он мыслить и страдать, И дивной силою святого вдохновенья Порок смеющийся стихом начнет карать, — То пусть не ждет себе сердечного привета Толпы бессмысленной, холодной и глухой… И горько потечет земная жизнь поэта, Но не погаснет огнь в курильнице святой. Умрет… И кое-где проснутся сожаленья… Но только внук, греха не видя за собой, Смеясь над предками, с улыбкою презренья, Почтит могучий стих холодной похвалой…
К А.С. Пушкину
Антон Антонович Дельвиг
Как? житель гордых Альп, над бурями парящий, Кто кроет солнца лик развернутым крылом, Услыша под скалой ехидны свист шипящий, Раздвинул когти врозь и оставляет гром? Тебе ль, младой вещун, любимец Аполлона, На лиру звучную потоком слезы лить, Дрожать пред завистью и, под косою Крона Склоняся, дар небес в безвестности укрыть? Нет, Пушкин, рок певцов — бессмертье, не забвенье, Пускай Армениус, ученьем напыщен, В архивах роется и пишет рассужденье, Пусть в академиях почетный будет член, Но он глупец — и с ним умрут его творенья! Ему ли быть твоих гонителем даров? Брось на него ты взор, взор грозного презренья, И в малый сонм вступи божественных певцов. И радостно тебе за Стиксом грянут лиры, Когда отяготишь собою ты молву! И я, простой певец Либера и Темиры, Пред Фебом преклоня молящую главу, С благоговением ему возжгу куренье И воспою: «Хвала, кто с нежною душой, Тобою посвящен, о Феб, на песнопенье, За гением своим прямой идет стезей!» Что зависть перед ним, ползущая змеею, Когда с богами он пирует в небесах? С гремящей лирою, с любовью молодою Он Крона быстрого и не узрит в мечтах. Но невзначай к нему в обитель постучится Затейливый Эрот младенческой рукой, Хор смехов и харит в приют певца слетится, И слава с громкою трубой.
Любителю художеств
Гавриил Романович Державин
Сойди, любезная Эрата! С горы зеленой, двухолмистой, В одежде белой, серебристой, Украшенна венцом и поясом из злата, С твоею арфой сладкогласной!Сойди, утех собор, И брось к нам нежно-страстный С улыбкою твой взор; И царствуй вечно в доме сем На берегах Невы прекрасных! Любителю наук изящных Мы песнь с тобою воспоем.«Небеса, внемлите Чистый сердца жар И с высот пошлите Песен сладкий дар. О! мольба прилежна, Как роса, взнесись: К нам ты, муза нежна, Как зефир спустись!»Как легкая серна Из дола в дол, с холма на холм Перебегает; Как белый голубок, она То вниз, то вверх под облачком Перелетает;С небесных светлых гор дорогу голубую Ко мне в минуту перешла И арфу золотую С собою принесла; Резвилась вкруг меня, ласкалася, смотрела И, будто ветерочек, села На лоне у меня. Тут вдруг, веселый вид на важный пременя Небесным жаром воспылала, На арфе заиграла. Ее бело-румяны персты По звучным бегают струнам; Взор черно-огненный, отверстый, Как молния вослед громам, Блистает, жжет и поражает Всю внутренность души моей; Томит, мертвит и оживляет Меня приятностью своей.«Боги взор свой отвращают От нелюбящего муз, Фурии ему влагают В сердце черство грубый вкус. Жажду злата и сребра. Враг он общего добра! Ни слеза вдовиц не тронет, Ни сирот несчастных стон; Пусть в крови вселенна тонет. Был бы счастлив только он; Больше б собрал серебра. Враг он общего добра! Напротив того, взирают Боги на любимца муз, Сердце нежное влагают И изящный нежный вкус; Всем душа его щедра. Друг он общего добра! Отирает токи слезны, Унимает скорбный стон; Сиротам отец любезный, Покровитель музам он; Всем душа его щедра. Друг он общего добра!» О день! о день благоприятный! Несутся ветром голоса, Курятся крины ароматны, Склонились долу небеса; Лазурны тучи, краезлаты, Блистающи рубином сквозь, Как испещренный флот богатый, Стремятся по эфиру вкось; И, плавая туда, Сюда, Спускаются пред нами. На них сидит небесных муз собор, Вкруг гениев крылатых хор, — Летят, вслед тянутся цепями, Как бы весной Разноперистых птичек рой Вьет воздух за собою Кристальною струею, И провождает к нам дев горних красный лик! Я слышу вдалеке там резкий трубный рык; Там бубнов гром, Там стон Валторн Созвучно в воздух ударяет; Там глас свирелей И звонких трелей Сквозь их изредка пробегает, Как соловьиный свист сквозь шум падущих вод. От звука разных голосов, Встречающих полубогов На землю сход, По рощам эхо как хохочет, По мрачным горным дебрям ропчет, И гул глухой в глуши гудет. Я слышу, сонм небесных дев поет: *«Науки смертных просвещают. Питают, облегчают труд; Художествы их украшают И к вечной славе их ведут. Благополучны те народы, Которы красотам природы Искусством могут подражать. Как пчелы мед с цветов сбирать. Блажен тот муж, блажен стократно, Кто покровительствует им! Вознаградят его обратно Они бессмертием своим».* Наполнил грудь восторг священный, Благоговейный обнял страх, Приятный ужас потаенный Течет во всех моих костях; В веселье сердце утопает, Как будто бога ощущает, Присутствующего со мной! Я вижу, вижу Аполлона В тот миг, как он сразил Тифона Божественной своей стрелой: Зубчата молния сверкает, Звенит в руке священный лук; Ужасная змия зияет И вмиг свой испущает дух, Чешуйчатым хвостом песок перегребая И черну кровь ручьем из раны испуская. Я зрю сие — и вмиг себе представить мог, Что так невежество сражает света бог. Полк бледных теней окружает И ужасает дух того, Кто кровью руки умывает Для властолюбья своего; И черный змей то сердце гложет, В ком зависть, злость и лесть живет И кто своим добром жить может, Но для богатства мзду берет. Порок спокоен не бывает; Нрав варварский его мятет, Наук, художеств не ласкает, И света свет ему не льет. Как зверь, он ищет места темна; Как змей, он, ползая, шипит; Душа, коварством напоенна, Глазами прямо не глядит. *«Черные мраки. Злые призраки Ужасных страстей! Бегите из града, Сокройтесь в дно ада От наших вы дней! Света перуны, Лирные струны, Минервин эгид! Сыпьте в злость стрелы, Брань за пределы От нас да бежит!»* Как солнце гонит нощи мрак И от его червлена злата Румянится природы зрак, Весело-резвая Эрата! Ты ходишь по лугам зеленым И рвешь тогда себе цветы, Свободным духом, восхищенным. Поёшь свои утехи ты; Вослед тебе забав собор, Певиц приятных хор, Наяды пляшут и фауны; Составь же ты, прелестно божество! И нам теперя торжество, Да сладкогласной лиры струны, Твоею движимы рукой, Манят нас к пляскам пред тобой. *«Радостно, весело в день сей Вместе сбирайтеся, други! Бросьте свои недосуги. Скачите, пляшите смелей: Бейте в ладоши руками, Щелкайте громко перстами, Черны глаза поводите, Станом вы всем говорите; Фертиком руки вы в боки, Делайте легкие скоки; Чобот о чобот стучите, С наступъю смелой свищите, Молвьте спасибо душею Мужу тому, что снисходит Лаской, любовью своею, Всем нам веселье находит. Здравствуй же, муз днесь любитель! Здравствуй, их всех покровитель!»*
Поэту
Константин Романов
Служа поэзии святой, Благоговейно чти искусство; Ему отдайся всей душой, Дари ему и ум, и чувство. Будь верен долгу своему И, гордый званием поэта, Преследуй песнью ложь и тьму Во имя истины и света. На лад возвышенный настрой Свою божественную лиру, О небесах немолчно пой Их забывающему миру. Во зле лежит он искони, Но люди жаждут обновленья — К добру и правде их мани Могучей силой песнопенья. Пой о любви толпе людской, Пой величаво, вдохновенно, Священнодействуя смиренно Перед поэзией святой.
Где рай финифтяный и Сирин
Николай Клюев
Где рай финифтяный и Сирин Поёт на ветке расписной, Где Пушкин говором просвирен Питает дух высокий свой, Где Мей яровчатый, Никитин, Велесов первенец Кольцов, Туда бреду я, ликом скрытен, Под ношей варварских стихов. Когда сложу свою вязанку Сосновых слов, медвежьих дум? «К костру готовьтесь спозаранку», Гремел мой прадед Аввакум. Сгореть в метельном Пустозерске Или в чернилах утонуть? Словопоклонник богомерзкий, Не знаю я, где орлий путь. Поет мне Сирин издалеча: «Люби, и звезды над тобой Заполыхают красным вечем, Где сердце — колокол живой». Набат сердечный чует Пушкин — Предвечных сладостей поэт… Как яблоневые макушки, Благоухает звукоцвет. Он в белой букве, в алой строчке, В фазаньи пёстрой запятой. Моя душа, как мох на кочке, Пригрета пушкинской весной. И под лучом кудряво-смуглым Дремуча глубь торфяников. В мозгу же, росчерком округлым, Станицы тянутся стихов.
Поэту
Николай Алексеевич Некрасов
Где вы - певцы любви, свободы, мира И доблести?.. Век «крови и меча»! На трон земли ты посадил банкира, Провозгласил героем палача… Толпа гласит: «Певцы не нужны веку!» И нет певцов… Замолкло божество… О, кто ж теперь напомнит человеку Высокое призвание его?.. Прости слепцам, художник вдохновенный, И возвратись!.. Волшебный факел свой, Погашенный рукою дерзновенной, Вновь засвети над гибнущей толпой! Вооружись небесными громами! Наш падший дух взнеси на высоту, Чтоб человек не мертвыми очами Мог созерцать добро и красоту… Казни корысть, убийство, святотатство! Сорви венцы с предательских голов, Увлекших мир с пути любви и братства, Стяжанного усильями веков, На путь вражды!.. В его дела и чувства Гармонию внести лишь можешь ты. В твоей груди, гонимый жрец искусства, Трон истины, любви и красоты.
Ты, Вяземский, хитрец, хотя ты и поэт
Василий Андреевич Жуковский
Ты, Вяземский, хитрец, хотя ты и поэт! Проблему, что в тебе ни крошки дара нет, Ты вздумал доказать посланьем, В котором, на беду, стих каждый заклеймен Высоким дарованьем! Притворство в сторону! знай, друг, что осужден Ты своенравными богами На свете жить и умереть с стихами, Так точно, как орел над тучами летать, Как благородный конь кипеть пред знаменами, Как роза на лугу весной благоухать! Сноси ж без ропота богов определенье! Не мысли почитать успех за оболыценье И содрогаться от похвал! Хвала друзей — поэту вдохновенье! Хвала невежд — бряцающий кимвал! Страшися, мой певец, не смелости, но лени! Под маской робости не скроешь ты свой дар; А тлеющий в твоей груди священный жар Сильнее, чем друзей и похвалы и пени! Пиши, когда писать внушает Аполлон! К святилищу, где скрыт его незримый трон, Известно нам, ведут бесчисленны дороги; Прямая же одна! И только тех очам она, мой друг, видна, Которых колыбель парнасским лавром боги Благоволили в час рожденья осенить! На славном сем пути певца встречает Гений; И, весел посреди божественных явлений, Он с беззаботностью младенческой идет, Куда рукой неодолимой, Невидимый толпе, его лишь сердцу зримый. Крылатый проводник влечет! Блажен, когда, ступив на путь, он за собою Покинул гордости угрюмой суеты И славолюбия убийственны мечты! Тогда с свободною и ясною душою Наследие свое, великолепный свет, Он быстро на крылах могущих облетает И, вдохновенный, восклицает, Повсюду зря красу и благо: я поэт! Но горе, горе тем, на коих Эвмениды, За преступленья их отцов, Наслали Фурию стихов! Для них страшилищи и Феб и Аониды! И визг карающих свистков Во сне и наяву их робкий слух терзает! Их жребий — петь назло суровых к ним судей! Чем громозвучней смех, тем струны их звучней, И лира, наконец, к перстам их прирастает! До Леты гонит их свирепый Аполлон; Но и забвения река их не спасает! И на брегу ее, сквозь тяжкий смерти сон, Их тени борются с бесплотными свистками! Но, друг, не для тебя сей бедственный удел! Природой научен, ты верный путь обрел! Летай неробкими перстами По очарованным струнам И музы не страшись! В нерукотворный храм Стезей цветущею, но скрытою от света Она ведет поэта. Лишь бы любовью красоты И славой чистою душа в нас пламенела, Лишь бы, минутное отринув, с высоты Она к бессмертному летела — И муза счастия богиней будет нам! Пускай слепцы ползут по праху к похвалам, Венцов презренных ищут в прахе И, славу позабыв, бледнеют в низком страхе, Чтобы прелестница-хвала, Как облако, из их объятий не ушла! Им вечно не узнать тех чистых наслаждений, Которые дает нам бескорыстный Гений, Природы властелин, Парящий посреди безбрежного пучин, Красы верховной созерцатель И в чудном мире сем чудесного создатель! Мой друг, святых добра законов толкователь, Поэт, на свете сем — всех добрых семьянин! И сладкою мечтой потомства оживленный… Но нет! потомство не мечта! Не мни, чтоб для меня в дали его священной Одних лишь почестей блистала суета! Пускай правдивый суд потомством раздается, Ему внимать наш прах во гробе не проснется, Не прикоснется он к бесчувственным костям! Потомство говорит, мой друг, одним гробам; Хвалы ж его в гробах почиющим невнятны! Но в жизни мысль о нем нам спутник благодатный! Надежда сердцем жить в веках, Надежда сладкая — она не заблужденье; Пускай покроет лиру прах — В сем прахе не умолкнет пенье Душой бессмертной полных струн! Наш гений будет, вечно юн, Неутомимыми крылами Парить над дряхлыми племен и царств гробами; И будет пламень, в нас горевший, согревать Жар славы, благости и смелых помышлений В сердцах грядущих поколений; Сих уз ни Крон, ни смерть не властны разорвать! Пускай, пускай придет пустынный ветр свистать Над нашею с землей сровнявшейся могилой — Что счастием для нас в минутной жизни было, То будет счастием для близких нам сердец И долго после нас; грядущих лет певец От лиры воспылает нашей; Внимая умиленно ей, Страдалец подойдет смелей К своей ужасной, горькой чаше И волю промысла, смирясь, благословит; Сын славы закипит, Ее послышав, бранью И праздный меч сожмет нетерпеливой дланью… Давно в развалинах Сабинский уголок, И веки уж над ним толпою пролетели — Но струны Флакковы еще не онемели! И, мнится, не забыл их звука тот поток С одушевленными струями, Еще шумящий там, где дружными ветвями В кудрявые венцы сплелися древеса! Там под вечер, когда невидимо роса С роскошной свежестью на землю упадает И мирты спящие Селена осребряет, Дриад стыдливых хоровод Кружится по цветам, и тень их пролетает По зыбкому зерцалу вод! Нередко в тихий час, как солнце на закате Лиет румяный блеск на море вдалеке И мирты темные дрожат при ветерке, На ярком отражаясь злате,- Вдруг разливается как будто тихий звон, И ветерок и струй журчанье утихает, Как бы незримый Аполлон Полетом легким пролетает — И путник, погружен в унылость, слышит глас: «О смертный! жизнь стрелою мчится! Лови, лови летящий час! Он, улетев, не возвратится».
Современники
Вячеслав Всеволодович
1. Valerio vati S. Здесь вал, мутясь, непокоривой У ног мятежится тоской: А там на мыс — уж белогривый Высоко прянул конь морской. Тебе несу подснежник ранний Я с воскресающих полей,— А ты мне: «Милый, чу, в тумане — Перекликанье журавлей!» 2. Ему же Твой правый стих, твой стих победный, Как неуклонный наш язык, Облекся наготою медной, Незыблем, как латинский зык! В нем слышу клект орлов на кручах И ночи шелестный Аверн, И зов мятежный мачт скрипучих, И молвь субур, и хрип таверн. Взлетит и прянет зверь крылатый, Как оный идол медяной Пред венетийскою палатой,— Лик благовестия земной. Твой зорок стих, как око рыси, И сам ты — духа страж, Линкей, Елену уследивший с выси, Мир расточающий пред ней. Ты — мышц восторг и вызов буйный, Языкова прозябший хмель. Своей отравы огнеструйной Ты сам не разгадал досель. Твоя тоска, твое взыванье — Свист тирса,— тирсоносца ж нет... Тебе в Иакхе целованье, И в Дионисе мой привет. 3. Sole sato S. Cui palmamque fero sacramque laurum? Balmonti, tibi: nam quod incohasti Spirat molle melos novisque multis Bacchatum modulans Camena carmen Devinxit numeris modisque saeclum Sensumque edocuit vaga intimum aevi.
Переводчику
Вячеслав Иванов
Будь жаворонок нив и пажитей — Вергилий, Иль альбатрос Бодлер, иль соловей Верлен Твоей ловитвою,— всё в чужеземный плен Не заманить тебе птиц вольных без усилий, Мой милый птицелов,— и, верно, без насилий Не обойдешься ты, поэт, и без измен, Хотя б ты другом был всех девяти камен, И зла ботаником, и пастырем идиллий. Затем, что стих чужой — что скользкий бог Протей: Не улучить его охватом ни отвагой. Ты держишь рыбий хвост, а он текучей влагой Струится и бежит из немощных сетей. С Протеем будь Протей, вторь каждой маске — маской! Милей досужий люд своей забавить сказкой.
Другие стихи этого автора
Всего: 59Амимона
Александр Востоков
В стране Аргивской, там, где моря волны рьяны Оплескивают брег песчаный, Юнейшая из Данаид, Воздевши руки вверх, стояла Амимона. От фавна дерзкого красавица бежит И слезно молит Посийдона, Да от насильства он невинность охранит ‘Посейдон! бурных вод смиритель, Поспешну помощь мне яви; Будь чести, жизни будь спаситель От зверския любви! Увы! ужели раздается Вотще по воздуху мой стон? Или искать мне остается Спасенья в бездне ярых волн! Услышь, Посейдон, повелитель! Поспешну помощь мне яви! Будь чести, жизни будь спаситель От зверския любви!’ Так дщерь Данаева возносит глас плачевный И видит вдруг она, что сильный бог морей, Своим последием блестящим окруженный, Рассеять страх ее грядет во славе к ней; И Амфитрите он однажды так явился, Когда за ним текли Амур и Гименей. Его узревый фавн от брега удалился, А бог, имеющий в руке трезубец злат, При виде девы сам любовию объят, Вещать к ней тако обратился: ‘Никто, прекрасная княжна, Вредить тебе да не посмеет; Кто нежным быть в любви умеет, К тому и ты явись склонна. Ах, счастлив, счастлив тот без меры Кто нравен сердцу твоему! В объятиях самой Венеры Приревновал бы Марс к нему. Никто вредить да не посмеет Тебе, прекрасная княжна! Кто с нежностью любить умеет, К тому, к тому лишь будь склонна!’ О как легко богам склонить девицу юну! Все в пользу страстному Нептуну Служило в оный час: величием блистал В кругу тритонов, нимф, во славе светозарной, Притом же помощью ее он обязал. Но это ль помощь? о Амур, Амур коварной! Игра твоя и тут видна; Помощника сего она Должна бы более всех фавнов опасаться… Уже Фетидино чело румянит стыд, Она отводит взор; Дорида же спешит Во влажные свои вертепы погружаться, Увещевая Нереид Подобных случаев разумно удаляться: ‘Вы будьте, о нимфы, Всегда осторожны! Приманчивы речи Любовников ложны; Когда мы опасность Предвидеть не можем, Ее нам избегнуть Труднее всего. Любовников дерзких Избавиться можно, Противных и грубых Отвадить легко. Тот больше опасен Кто льстив и прекрасен; Страшитесь, о нимфы, Всех боле того!’
Ахелой, Вакх и Вертумн
Александр Востоков
Ахелой Мной, Океановым сыном, ударившим в скалы, источен Шумный в поля водоток. Вся Акарнания, тем напоенная, в дар принесла мне Много цветов и плодов. Вакх Мной, Зевесовым сыном, из прутиев полуиссохших Сладостный выращен грозд. Оного соку испив, фракийский пастырь в восторге Доброго бога воспел. Ахелой Среброчешуйные сонмы питаю, и раковин груды Струй благотворных на дне! Жажду зверя толю, напояю агнчее стадо, Стадо мычащих волов. ВакхЯ выжимаю плоды густолиственных лоз винограда — Людям отраду принесть, Удоволить богов, о праздниках, жертв возлияньми, Ты же — будь пойлом скоту. Ахелой Всех я жизнь содержу — кровей и ран к омовенью Чист и врачебен теку, Пей, селянин, мою воду и будь царя долговечней, Коего Вакх отравит! ВакхИстинный я дарователь жизни, убийца же скорби — Сущей отравы сердец. Царь, насладившийся мною, себя почувствует богом, Раб превратится в царя. АхелойПредо мной обнажаются робкие девы, купая Тело в прозрачной струе; Видеть все красоты и все их девичьи игры, Спрятан, лежу в тростнике. ВакхДевушки робкой к устам поднесу бокал искрометный: Где ее робость тогда? Между шуток и игр не увидит, что пылкий любовник Пояс ее развязал. АхелойДруг! сочетай мою воду с твоим толь сильным напитком. О, вожделенный союз, Ежели радует жизнь вино — вода же спасает Радость сию от вреда! ВакхНа! подлей к твоей урне, мой бедный, зяблый содружник, Мех сей с огнистым вином… Тем бы продлить нам вкуса роскошь и здравия целость С сению кроткого сна! ВертумнВ вашем союзе, о спорники! мне позвольте быть третьим. Выжму вам сих золотых Яблоков кислый нутр; но прежде в новом напитке Сей растворите песок. Тверд и блестящ как снег (из сладких выварен тростий Нимфами Индуса он) — Крепкий, оттуда ж добытый спирт, в сосуде кристальном Здесь у меня заточен: Капли две-три того прибавив, отведайте! — Знайте ж: С сим превращенным вином Я подольстился к Помоне, — в виде юноши прежде Доступу к ней не имев, В виде старушки доброй легко привел на попойку, Легче привел на любовь.
Видение в майскую ночь
Александр Востоков
Майска тиха ночь разливала сумрак. Голос птиц умолк, ветерок прохладный Веял, златом звезд испещрялось небо, Рощи дремали. Я один бродил, погруженный в мысли О друзьях моих; вспоминал приятность Всех счастливых дней, проведенных с ними; Видел их образ. Где ты, мой Клеант! (я, вздыхая, думал) Чтоб со мной теперь разделять восторги? Где вы все? — где Флор? где Арист? Филон мой Где незабвенный? Утром цвел!.. о Флор! не давно ли плачем По Филоне мы? уж весна двукратно Оживляла злак над его могилой, Птички любились. Я вздыхал и, взор устремив слезящий На кусты, на дерн, вопрошал Природу: — Друг у нас зачем с превосходным сердцем Отнят так рано? Мне была в ответ — тишина священна! Дале вшел я в лес, оперся на древо; Листвий сладкий шум вовлекал усталы Чувства в забвенье. Вдруг из мрака бел мне явился призрак, Весь в тумане: он приближался тихо, Не был страшен мне, я узнал в нем милый Образ Филона: Благовиден, млад, он взирал как ангел; Русы по плечам упадали кудри, Нежность на устах, на челе спокойство Изображались. Он уста отверз, — как с журчащим током Шепчет в дебрях гул или арфу барда Тронет ветер, — так мне влиялся в ухо Голос эфирный. Он гласил: ‘Мой друг, веселись, не сетуй; Я живу: излей и во Флора радость О судьбе моей, а свою с терпеньем Участь сносите. Все возможно! зришь ли миры блестящи Тамо; землю здесь? — что она пред ними, То и жизнь твоя пред другими жизньми В вечной природе. Ободрись же ты и надейся с Флором Лучших жизней там; но не скорбью тщетной, Благородством чувств и любовью к благу Чти мою память!’ Он исчез. Филон! мой любезный, где ты? Руки я к нему простирал в тумане; Сердце билось — ах! Но повсюду были Мрак и безмолвье.
Весенняя песнь
Александр Востоков
Май благодатный В сонме Зефиров С неба летит; Полною урной Сыплет цветочки, Луг зеленит; Всех исполняет Чувством любви! Выйдем питаться Воздухом чистым, Что нам сидеть В мертвых стенах сих? Душно здесь, пыльно — Выйдем, друзья! Пусть нам покажет Бабочка путь. Там, где широко Стелется поле В синюю даль, Вол круторогий Пажить вкушает В стаде юниц, Прыткие кони Скачут и ржут. Вижу — от юга Тянутся тучей Лебеди к нам; Ласточка в светлом Кружится небе, Мчится к гнезду. Пахарь оставил Мирный свой кров. Он уж над пашней В поле трудится, Либо в саду Гряды копает, Чистит прививки, Полет траву; Либо за птичьим Смотрит двором. Девушки сельски Гонят овечек Беленьких в луг; Все оживилось, Все заиграло, Птички поют. Радость объемлет Душу мою! Свесившись с холма, Смотрятся ивы В зеркало вод. Гибкие ветви На берег злачный Кинули тень. Как здесь на травке Сесть хорошо! Птичек под тенью Слушать так любо!.. Ах! как бы вдруг — Птички, потише! Чей это шорох… Лизанька, ты? Тени, раскиньтесь! Лиза со мной!
Восторг желаний
Александр Востоков
Предметы сердца моего, Спокойствие, досуг бесценный! Когда-то обыму я вас? Когда дадут мне люди время Душе моей сказаться дома И отдохнуть от всех забот? Когда опять я не с чужими Найду себя — златую лиру, Венчанну розами, настрою И воспою природу, Бога, И мир, и дружбу, и любовь? Ах, долго я служил тщете, Пустым обязанностям в жертву Младые годы приносил! Нет, нет! — теперь уж иго свергну. Надмеру долго угнетало Оно мой дух, который алчет Свободы! — о, восстану я! Направлю бег мой к истой цели, И презрю низких тварей цель. Так, презрю все! — но кто меня Обуздывает? — кто дерзает Восторгу отсекать крыле?.. Не ты ль, судьба неумолима! Не ты ли?.. Ах, и так мне снова Тщеты несносной быть рабом!! Спокойствие, досуг бесценный! Когда-то обыму я вас? Когда дадут мне люди время Душе моей сказаться дома И отдохнуть от всех забот?
Гимн негодованию
Александр Востоков
Крилатое Негодованье! Строгоочита Правды дщерь! Жизнь смертных на весы кладуща, Ты адамантовой своей уздою Их бег порывистый умерь! Не терпишь ты гордыни вредной И зависть черную женешь, А счастию, — отцу гордыни, Таинственным твоим, вечнобегущим, Превратность колесом даешь! Невидимо следя за нами, Смирительница гордых вый, Склонив свои зеницы к персям. Не престаешь неложным мерять лактем Удел комуждо роковый. Но и смягчись к проступкам смертных, Судяще жизнь их правотой, Крылатое Негодованье! Тебя поем, тебя мы ублажаем С подругою твоей святой, Со Правосудьем грозномстящим! Его же приближенье к нам На крыльях, шумно распростертых — Смирит и гордость, и негодованье: Ему послушен Тартар сам!
Государю императору
Александр Востоков
Гряди в триумфе к нам, благословенный! Ты совершил бессмертные дела. Друг человечества! в концах вселенны Гремит нелестная тебе хвала, Что одержав душою твердой Верх над неистовым врагом, Врагу же, благосердый, За зло отмстил добром. И вождь царям противу новой Трои, Стократ достойнее, стократ славней Ты покорил ее. Сам ратны строи Ведя на брань, средь тысящи смертей Ты шел спокойно, — к колеснице Своей победу приковал, Судьбы в своей деснице Царей и царств держал. И вместо плена сладкий дар свободы, И вместо смерти жизнь ты им принес. Ты умирил, ущедрил все народы; Но паче всех тобою счастлив росс. В восторге слов не обретает Всю силу выразить любви: ‘Ура! — он восклицает, — Наш царь-отец! живи!’ ‘Наш добрый гений! Царствуй многи лета! О Александр! надежа государь!’ — Взывают так к тебе твои полсвета. Ярчае огненных, цветистых зарь, К тебе усердьем пламенея, Они твой празднуют возврат Деяньями, — прочнее Столпов и пышных врат. И так гряди в триумфе, вожделенный! Не сих триумфов избегаешь ты: Победны почести, тебе сужденны, Отверг в смирении, не ищешь мзды За доблести! Но, муж великий, Блаженством нашим насладись: За доблести толики Веками наградись!
Изречения Конфуция
Александр Востоков
I Пространству мера троякая: В долготу бесконечно простирается, В ширину беспредельно разливается, В глубину оно бездонно опускается. Подражай сей мере в делах твоих. Достигнуть ли хочешь исполнения, Беспрестанно вперед, вперед стремись; Хочешь видеть все мира явления, Расширяй над ними ум свой, — и обымешь их; Хочешь постигнуть существо вещей, Проницай в глубину, — и исследуешь. Постоянством только цель достигается, Полнота лишь доводит до ясности, И в кладезе глубоком живет истина. II Трояко течение времени: Наступает медлительно грядущее, Как стрела пролетает настоящее, И стоит неподвижно прошедшее. Не ускоришь никаким нетерпением Ленивый шаг грядущего; Не остановишь ни страхом, ни сомнением Быстрый полет настоящего; Когда же станет прошедшее, Ни раскаяньем уже, ни заклятием, Его с места не подвигнешь, не прогонишь ты. Если хочешь счастливым и мудрым быть, Соглашай, о смертный! дела свои С трояким течением времени: С медлительногрядущим советуйся, Но ему не вверяй исполнения; Ни быстропроходящему другом будь, Ни вечноостающемуся недругом.
Изящнейшие феномены
Александр Востоков
Видел ли ты красоту, которую борют страданья? Если нет — никогда ты Красоты не видал. Видел ли ты на прекрасном лице написанну радость? Если нет — никогда Радости ты не видал.
Ибраим
Александр Востоков
Когда Фернанд благочестивый Еще в неистовстве святом Не гнал род мавров нечестивый, Тогда Гусмановым копьем Омар младой повержен витязь. В стране врагов страшась отмщенья (Убитый знатен был, богат), Бежал Гусман, и в утомленье Перед собой увидел сад, Высоким тыном огражденный. Когда через сию ограду С трудом гишпанец перелез, Узрел хозяина он саду, Который там в тени древес Вечернюю вкушал прохладу. Он о покрове умоляет Весь в поте — эмир Ибраим Его приемлет и сажает, И спелы овощи пред ним Со взором дружелюбным ставит: ‘Ты гость мой, — старец рек почтенный, — И будешь у меня укрыт; Странноприимства долг священный Тебе защиту дать велит,’ — И гостя лаской ободряет. Но вдруг на время в дом свой вызван Великодушный старец был; И так, чтоб не был кем он признан, Старик поспешно заключил Его в садовую беседку. В мучительнейшем ожиданье Гусман в ней три часа сидел, Пока при лунном он сиянье Опять идущегоСМв4 узрел Хозяина, который плакал: ‘Жестокий, — рек он в сокрушенье, — Убил ты сына моего! Увы, хотя и сладко мщенье, Но слаще во сто крат того Быть верну в данном мною слове! Перед садовыми вратами Стоит мой лучший конь готов — Беги, ты окружен врагами, В Толедо, град твоих отцов! Да будет Бог тебе защитник!’ О, зри героя в нем, читатель, Благотворящего врагам; Хотя б, кумиров почитатель, Молился ложным он богам, Но он есть друг творца вселенной.
История и баснь
Александр Востоков
Репнин, мой друг, владетель кисти, Лиющей душу в мертвый холст! Ты так как я, питомец Феба! Подай же руку: вместе мы Пойдем изящного стезею. Тебе я тамо покажу Достойные тебя предметы, Которые вспалят огонь В твоей груди, художник юный! Два храма видишь ты на оной высоте. Один, коринфскою украшен колоннадой; Повсюду блещет там и злато, и лазурь, В прелестных статуях паросский дышит мрамор. Храм Басни то; а сей, на правой стороне, Есть храм Истории, и прост и важен: В обширном куполе, которым он накрыт, И в междустолпиях разлит священный сумрак. Мы оба храма посетим, И оба божества мы жертвою почтим. По прежде в сей войдем, который столь прекрасен. В широких белых ризах, Седой, почтенный жрец, С главой завешенной, повязанной венцом, Из полевых цветков, зеленых мирт и лавров, Облокотясь на златострунну арфу, В преддверье, с важным нас приветствием встречает. Сей старец есть Гомер, — Гомер, певец богов. — Сподоби нам войти в святилище богини, Зане причастны мы мистериям ее. — Священный к нам осклабя зрак, Дверь храма старец отверзает: Восторг и трепет свят весь дух мой обнимает! Я вижу прелести… Но нет, не описать Мне их словами, — ты, о живописец, Изобразишь ли их художеством своим?.. Какие виды И превращенья! Там брань мятежна, Борьба, ристанье, Здесь светлы лики И пляски нимф! Неисчерпаемый красот, богатств источник! — Бери скорее, кисть, палитру и пиши! Пиши Богоглаголивой Додонской мрачности рощи, И Пифиин треножник злат, И восхитительну долину Темпе, И Гесперидский сад. И пир богов пиши в чертогах Крониона, Огромных, созданных Ифестом. Чтобы вкруг сладких яств отрадно возлегали Блаженны жители Олимпа И простирали бы к трапезе вожделенной Десницы, на отца взирая; Во осенении ж кудрей амвросиальных Чело державного Зевеса Блистало б благостью. А Ира величава В златой бы зрелась диадиме, С эгидой и с копьем владычица Паллада, С колчаном, с лирой светл Аполлон. И ты, о мать утех, сладчайшая богиня, Имуща оный чудный пояс, И ты бы зрелась там с собором юных Граций И со смеющимся Эротом. О вид божественный! о дивная изящность! Там песни муз пленяют ухо; Богиня младости льет в чаши сладкий нектар, И милый Ганимед разносит! Но мы с надоблачных вершин Олимпа сходим В Троянские поля, Где рать Ахейская одержит град Приамов, Где Ксанфос трупы мчит, где Гектор и Ахилл Свирепствуют. Оттоль с премудрым Одиссеем В священный океан спускаемся и зрим Циклопов, Сциллу, Ад, Цирцею, Навзикаю, И множество иных чудес. Готов ли ты? — теперь пойдем к другому храму Сумрачным переходом сим, Который лишь одна лампада освещает; Здесь строга Критика имеет свой престол И лже и истине границу полагает. Ты был поэтом, — будь философом теперь! На сих висящих дсках добро и зло читая, Предметы избирать из них себе умей. Великих и святых изобрази людей, Которых победить не может участь злая. Искусной кистию своей Яви добро и зло в разительных контрастах: В страдальцах истины прекрасная душа Сквозь всякую б черту наружу проницала, — Сократ беседует с друзьями, смерть пия, Правдивый Аристид свое изгнанье пишет, Идет обратно Регул в плен, И верен истине Тразеа умирает. А в недрах роскоши, среди богатств, честей, Тиранов льстец, Дамокл, упоеваясь счастьем, Возвел кичливый взор, но, над собой узрев Меч остр, на волоске висящий, цепенеет. Сколь благомыслящим утешно созерцать Толь поучительны, толь сильные картины! С Плутархом в них, Репнин, с Тацитом нам являй Величие и низость смертных И душу зрителей к добру воспламеняй.
К Аполлону
Александр Востоков
О чем в Аполлоновом храме Усердно молится поэт, При воскуренном фимиаме Коль вина на алтарь лиет? — Не для него в сардинских спеет Благословенных нивах рожь, Ниже калабрским богатеет Руном он мягким овчих кож, Не просит он сокровищ злата И зубья индского слона, И чтоб угодьями богата Земля ему была дана: Нет, пусть другим фалернских гроздий Возделыванье вверит рок. Купцы и корабельны гости Бесценный оных выпьют сок, — На сирски выменяв товары, Из полных выпьют чаш златых (Внегда фортунины удары Щадят боголюбимцев сих, И понт неверный их лелеет, Летящих на корысть и смерть). Мне маслина одна довлеет И овощь легкая во снедь. О Феб! дай смышленну и здраву Мое стяжанье мне вкусить, Не уронить ввек добру славу, А паче лиру не забыть.