Дифирамв Пегасу
Мой дух, коль хочешь быти славен, Остави прежний низкий стих! Он был естествен, прост и плавен, Но хладен, сух, бессилен, тих! Гремите, музы, сладко, красно, Великолепно, велегласно! Стремись, Пегас, под небеса, Дави эфирными брегами И бурными попри ногами Моря, и горы, и леса! Атлант горит, Кавказ пылает Восторгом жара моего, Везувий ток огня ссылает, Геенна льется из него; Борей от молнии дымится, От пепла твердь и солнце тьмится, От грома в гром, удар в удар. Плутон во мраке черном тонет, Гигант под тяжкой Этной стонет, На вечных лютых льдах пожар. Тела, в песке лежащи сером, Проснулись от огромных слов; Пентезилея с Агасфером Выходят бодро из гробов, И более они не дремлют, Но бдя, музыки ревы внемлют: Встал Сиф, Сим, Хам, Нин, Кир, Рем, Ян; Цербера песнь изобразилась; Луна с светилом дня сразилась, И льется крови океан. Киплю, горю, потею, таю, Отторженный от низких дум; Пегасу лавры соплетаю, С предсердьем напрягая ум. Пегас летит, как Вещий Бурка, И удивляет перса, турка; Дивится хинец, готтентот; Чудится Пор, герой индеян, До пят весь перлами одеян, Разинув весь геройский рот. Храпит Пегас и пенит, губы, И вихрь восходит из-под бедр, Открыл свои пермесски зубы, И гриву раздувает ветр; Ржет конь, и вся земля трепещет, И луч его подковы блещет. Поверглись горы, стонет лес, Воздвиглась сильна буря в понте; Встал треск и блеск на горизонте, Дрожит, Самсон и Геркулес. Во восхищении глубоком Вознесся к дну морских я вод, И в утоплении высоком Низвергся я в небесный свод, И, быстротечно мчася вскоре, Зрюсь купно в небе я и в море, Но скрылся конь от встречных глаз; Куда герой крылатый скрылся? Не в дальних ли звездах зарылся? В подземных пропастях Пегас. И тамо, где еще безвестны Восходы Феба и Зари, Никоему коню не вместны, Себе поставил олтари, Во мpaкe непрестанной тени Металлы пали на колени Пред холкой движного коня; Плутон от ярости скрежещет, С главы венец сапфирный мещет И ужасается, стеня. Плутон остался на престоле, Пегас взлетел на Геликон; Не скоро вскочит он оттоле: Реку лежанья пьет там он. О конь, о конь пиндароносный, Пиитам многим тигрозлостный, Подвижнейший в ристаньи игр! По путешествии обширном, При восклицании всемирном: «Да здравствует пернатый тигр!»
Похожие по настроению
Дифирамв (Позволь, великий Бахус, нынь)
Александр Петрович Сумароков
Позволь, великий Бахус, нынь Направити гремящу лиру И во священном мне восторге Тебе воспеть похвальну песнь! Внемли, вселенная, мой глас, Леса, дубровы, горы, реки, Луга, и степь, я тучны нивы, И ты, пространный океан! Тобой стал новый я Орфей! Сбегайтеся на глас мой, звери, Слетайтеся ко гласу, птицы, Сплывайтесь, рыбы, к верху вод! Крепчайших вин горю в жару, Во исступлении пылаю: В лучах мой ум блистает солнца, Усугубляя силу их. Прекрасное светило дня От огненныя колесницы В Рифейски горы мещет искры, И растопляется металл. Трепещет яростный Плутон, Главу во мраке сокрывает: Из ада серебро лиется, И золото оттоль течет. Уже стал таять вечный лед, Судам дорогу отверзая: На севере я вижу полдень, У Колы — Флору на лугах. Богини, кою Актеон Узрел, несчастливый, нагую, Любезный брат! о сын Латоны! Любовник Дафны! жги эфир! А ты, о Семелеин сын, Помчи меня к Каспийску морю! Я Волгу обращу к вершине И, утомленный, лягу спать!
К А.С. Пушкину
Антон Антонович Дельвиг
Как? житель гордых Альп, над бурями парящий, Кто кроет солнца лик развернутым крылом, Услыша под скалой ехидны свист шипящий, Раздвинул когти врозь и оставляет гром? Тебе ль, младой вещун, любимец Аполлона, На лиру звучную потоком слезы лить, Дрожать пред завистью и, под косою Крона Склоняся, дар небес в безвестности укрыть? Нет, Пушкин, рок певцов — бессмертье, не забвенье, Пускай Армениус, ученьем напыщен, В архивах роется и пишет рассужденье, Пусть в академиях почетный будет член, Но он глупец — и с ним умрут его творенья! Ему ли быть твоих гонителем даров? Брось на него ты взор, взор грозного презренья, И в малый сонм вступи божественных певцов. И радостно тебе за Стиксом грянут лиры, Когда отяготишь собою ты молву! И я, простой певец Либера и Темиры, Пред Фебом преклоня молящую главу, С благоговением ему возжгу куренье И воспою: «Хвала, кто с нежною душой, Тобою посвящен, о Феб, на песнопенье, За гением своим прямой идет стезей!» Что зависть перед ним, ползущая змеею, Когда с богами он пирует в небесах? С гремящей лирою, с любовью молодою Он Крона быстрого и не узрит в мечтах. Но невзначай к нему в обитель постучится Затейливый Эрот младенческой рукой, Хор смехов и харит в приют певца слетится, И слава с громкою трубой.
Пиры
Евгений Абрамович Боратынский
Друзья мои! я видел свет, На всё взглянул я верным оком. Душа полна была сует, И долго плыл я общим током… Безумству долг мой заплачен, Мне что-то взоры прояснило; Но, как премудрый Соломон, Я не скажу: всё в мире сон! Не всё мне в мире изменило: Бывал обманут сердцем я, Бывал обманут я рассудком, Но никогда еще, друзья, Обманут не был я желудком. Признаться каждый должен в том, Любовник, иль поэт, иль воин,— Лишь беззаботный гастроном Названья мудрого достоин. Хвала и честь его уму! Дарами нужными ему Земля усеяна роскошно. Пускай герою моему, Пускай, друзья, порою тошно, Зато не грустно: горя чужд Среди веселостей вседневных, Не знает он душевных нужд, Не знает он и мук душевных. Трудясь над смесью рифм и слов, Поэты наши чуть не плачут; Своих почтительных рабов Порой красавицы дурачат; Иной храбрец, в отцовский дом Явясь уродом с поля славы, Подозревал себя глупцом; О бог стола, о добрый Ком, В твоих утехах нет отравы! Прекрасно лирою своей Добиться памяти людей; Служить любви еще прекрасней, Приятно драться; но, ей-ей, Друзья, обедать безопасней! Как не любить родной Москвы! Но в ней не град первопрестольный, Не золоченые главы, Не гул потехи колокольной, Не сплетни вестницы-молвы Мой ум пленили своевольный. Я в ней люблю весельчаков, Люблю роскошное довольство Их продолжительных пиров, Богатой знати хлебосольство И дарованья поваров. Там прямо веселы беседы; Вполне уважен хлебосол; Вполне торжественны обеды; Вполне богат и лаком стол. Уж он накрыт, уж он рядами Несчетных блюд отягощен И беззаботными гостями С благоговеньем окружен. Еще не сели; всё в молчанье; И каждый гость вблизи стола С веселой ясностью чела Стоит в роскошном ожиданье, И сквозь прозрачный, легкий пар Сияют лакомые блюды, Златых плодов, десерта груды… Зачем удел мой слабый дар! Но так весной ряды курганов При пробужденных небесах Сияют в пурпурных лучах Под дымом утренних туманов. Садятся гости. Граф и князь — В застольном деле все удалы, И осушают, не ленясь, Свои широкие бокалы; Они веселье в сердце льют, Они смягчают злые толки; Друзья мои, где гости пьют, Там речи вздорны, но не колки. И началися чудеса; Смешались быстро голоса; Собранье глухо зашумело; Своих собак, своих друзей, Ловцов, героев хвалит смело; Вино разнежило гостей И даже ум их разогрело. Тут всё торжественно встает, И каждый гость, как муж толковый, Узнать в гостиную идет, Чему смеялся он в столовой. Меж тем одним ли богачам Доступны праздничные чаши? Немудрены пирушки ваши, Но не уступят их пирам. В углу безвестном Петрограда, В тени древес, во мраке сада, Тот домик помните ль, друзья, Где ваша верная семья, Оставя скуку за порогом, Соединялась в шумный круг И без чинов с румяным богом Делила радостный досуг? Вино лилось, вино сверкало; Сверкали блестки острых слов, И веки сердце проживало В немного пламенных часов. Стол покрывала ткань простая; Не восхищалися на нем Мы ни фарфорами Китая, Ни драгоценным хрусталем; И между тем сынам веселья В стекло простое бог похмелья Лил через край, друзья мои, Свое любимое Аи. Его звездящаяся влага Недаром взоры веселит: В ней укрывается отвага, Она свободою кипит, Как пылкий ум, не терпит плена, Рвет пробку резвою волной, И брызжет радостная пена, Подобье жизни молодой. Мы в ней заботы потопляли И средь восторженных затей «Певцы пируют!— восклицали,— Слепая чернь, благоговей!» Любви слепой, любви безумной Тоску в душе моей тая, Насилу, милые друзья, Делить восторг беседы шумной Тогда осмеливался я. «Что потакать мечте унылой,— Кричали вы.— Смелее пей! Развеселись, товарищ милый, Для нас живи, забудь о ней!» Вздохнув, рассеянно послушной, Я пил с улыбкой равнодушной; Светлела мрачная мечта, Толпой скрывалися печали, И задрожавшие уста «Бог с ней!» невнятно лепетали. И где ж изменница-любовь? Ах, в ней и грусть — очарованье! Я испытать желал бы вновь Ее знакомое страданье! И где ж вы, резвые друзья, Вы, кем жила душа моя! Разлучены судьбою строгой,— И каждый с ропотом вздохнул, И брату руку протянул, И вдаль побрел своей дорогой; И каждый в горести немой, Быть может, праздною мечтой Теперь былое пролетает Или за трапезой чужой Свои пиры воспоминает. О, если б, теплою мольбой Обезоружив гнев судьбины, Перенестись от скал чужбины Мне можно было в край родной! (Мечтать позволено поэту.) У вод домашнего ручья Друзей, разбросанных по свету, Соединил бы снова я. Дубравой темной осененной, Родной отцам моих отцов, Мой дом, свидетель двух веков, Поникнул кровлею смиренной. За много лет до наших дней Там в чаши чашами стучали, Любили пламенно друзей И с ними шумно пировали… Мы, те же сердцем в век иной, Сберемтесь дружеской толпой Под мирный кров домашней сени: Ты, верный мне, ты, Дельвиг мой, Мой брат по музам и по лени, Ты, Пушкин наш, кому дано Петь и героев, и вино, И страсти молодости пылкой, Дано с проказливым умом Быть сердца верным знатоком И лучшим гостем за бутылкой. Вы все, делившие со мной И наслажденья и мечтанья, О, поспешите в домик мой На сладкий пир, на пир свиданья! Слепой владычицей сует От колыбели позабытый, Чем угостит анахорет, В смиренной хижине укрытый? Его пустынничий обед Не будет лакомый, но сытый. Веселый будет ли, друзья? Со дня разлуки, знаю я, И дни и годы пролетели, И разгадать у бытия Мы много тайного успели; Что ни ласкало в старину, Что прежде сердцем ни владело — Подобно утреннему сну, Всё изменило, улетело! Увы! на память нам придут Те песни за веселой чашей, Что на Парнасе берегут Преданья молодости нашей: Собранье пламенных замет Богатой жизни юных лет; Плоды счастливого забвенья, Где воплотить умел поэт Свои живые сновиденья… Не обрести замены им! Чему же веру мы дадим? Пирам! В безжизненные лета Душа остылая согрета Их утешением живым. Пускай навек исчезла младость — Пируйте, други: стуком чаш Авось приманенная радость Еще заглянет в угол наш.
Персей и Андромеда
Гавриил Романович Державин
Прикованна цепьми к утесистой скале, Огромной, каменной, досягшей тверди звездной, Нахмуренной над бездной, Средь яра рева волн, в нощи, во тьме, во мгле, Напасти Андромеда жертва, По ветру расрустя власы, Трепещуща, бледна, чуть дышаща, полмертва, Лишенная красы, На небо тусклый взор вперя, ломая персты, Себе ждет скорой смерти; Лия потоки слез, в рыдании стенет И таково вопиет: «Ах! кто спасет несчастну? Кто гибель отвратит? Прогонит смерть ужасну. Которая грозит? Чье мужество, чья сила. Чрез меч и крепкий лук, Покой мне возвратила И оживила б дух? Увы! мне нет помоги, Надежд, отрады нет; Прогневалися боги, Скрежеща рок идет. Чудовище… Ах! вскоре Сверкнет зубов коса. О, горе мне! о, горе! Избавьте, небеса!» Но небеса к ее молению не склонны. На скачущи вокруг седые, шумны волны Змеями молнии летя из мрачных туч Жгут воздух, пламенем горюч, И рдяным заревом понт синий обагряют. За громом громы ударяют, Освечивая в тьме бездонну ада дверь, Из коей дивий вол, иль преисподний зверь, Стальночешуйчатый, крылатый, Серпокогтистый, двурогатый, С наполненным зубов-ножей разверстым ртом, Стоящим на хребте щетинным тростником, С горящими, как угль, кровавыми глазами, От коих по водам огнь стелется струями, Между раздавшихся воспененных валов, Как остров между стен, меж синих льда бугров Восстал, плывет, на брег заносит лапы мшисты. Колеблет холм кремнистый Прикосновением одним. Прочь ропщущи бегут гнетомы волны им. Печальная страна Вокруг молчит, Из облаков луна Чуть-чуть глядит; Чуть дышут ветерки. Чуть слышен стон Царевниной тоски Сквозь смертный сон; Никто ей не дерзает Защитой быть: Чудовище зияет, Идет сглотить. Но внемлет плач и стон Зевес Везде без помощи несчастных. Вскрыл вежды он очес И всемогущий скиптр судеб всевластных Подъял. — И се герой С Олимпа на коне крылатом, Как быстро облако, блестяще златом, Летит на дол, на бой, Избавить страждущую деву; Уже не внемлет он его гортани реву, Ни свисту бурных крыл, ни зареву очей, Ни ужасу рогов, ни остроте когтей, Ни жалу, издали смертельный яд точащу, Всё в трепет приводящу. Но светлы звезды как чрез сине небо рея, Так стрелы быстрые, копье стремит на змея. Частая сеча меча Сильна могуща плеча, Стали о плиты стуча. Ночью блеща, как свеча. Эхо за эхами мча, Гулы сугубит, звуча. Уж чувствует дракон, что сил его превыше Небесна воя мочь; Он становится будто тише И удаляется коварно прочь, — Но, кольцами склубясь, вдруг с яростию злою, О бездны опершись изгибистым хвостом, До звезд восстав, как дуб, ветвистою главою, Он сердце раздробить рогатым адским лбом У витязя мечтает; Бросается — и вспять от молний упадает Священного меча, Чуть движа по земле свой труп, в крови влача, От воя зверя вкруг вздрогнули черны враны, Шумит их в дебрях крик: сокрыло море раны, Но черна кровь его по пенным вод буграм Как рдяный блеск видна пожара по снегам. Вздохи и стоны царевны Сердца уж больше не жмут; Трубят тритоны, сирены. Музы и нимфы поют. Вольность поют Андромеды, Храбрость Персея гласят; Плеск их и звук про победы Холмы и долы твердят. Победа! Победа! Жива Андромеда! Живи, о Персей, Век славой твоей! Не ярим ли образа в Европе Андромеды, Во россе бранный дух — Персея славны следы, В Губителе мы баснь живого Саламандра, Ненасытима кровью? Во плоти божества могуща Александра? Поли милосердием, к отечеству любовью, Он рек: «Когда еще злодею попущу, Я царства моего пространна не сыщу, И честолюбию вселенной недостанет. Лети, Орел! — да гром мой грянет!» Грянул меж Белъта заливов, Вислы и Шпреи брегов; Галлы средь жарких порывов Зрели, дух русских каков! Знайте, языки, страшна колосса: С нами бог, с нами; чтите все росса! Весело росс проливает Кровь за закон и царя; Страху в бою он не знает, К ним лишь любовью горя. Знайте, языки, страшна колосса: С нами бог, с нами; чтите все росса! Росс добродетель и славу Чтит лишь наградой своей; Труд и походы в забаву. Ищет побед иль смертей. Знайте, яыки, страшна колосса: С нами бог, с нами; чтите все росса! Жизнь тех прославим полгзну, Кто суть отчизны щитом: Слава монарху любеэну! Слава тебе, Бенингсон! Знайте, языки, страшна колосса: С нами бог, с нами; чтите все росса! Повеся шлем на меч, им в землю водруженной, Пред воинства лицем хвалу творцу вселенной, Колено преклоня с простертьем рук, воспел На месте брани вождь, — в России гром взгремел.
Эпиграмма (Пегас Надутова весьма, весьма упрям)
Кондратий Рылеев
Пегас Надутова весьма, весьма упрям И часто с барином несчастным своеволит: Седлать никак не даст, коль не захочет сам, И сверх того в езде всегда сшибать изволит!
Мир поэта
Константин Фофанов
По шумным улицам, в живой толпе народа, В вертепах праздничных разврата и гульбы. Среди полян кладбищ, где гневная природа Венчает зеленью гробы; Во мраке темных рощ, в кудрявой чаще леса. Где мягко бродит тень от сосен И берез. Где звонче хрустали эфирного навеса При вспышке майских гроз. У тихоструйных вод, где тощую осоку Лобзает беглых волн обманчивый прибой, В пустынях, где земля завистливому оку Грозит небесною стеной, И там, где скаты гор в бессмертном изваяньи Застыли навсегда под божеской рукой, — Везде поэт, как царь, как гордый царь в изгнаньи, Томится мощною душой… Он носит мир в душе прекраснее и шире. Над ним он властвует, как вдохновенный бог, А здесь, в толпе людской, в слепом подлунном мир Он только раб тревог… И душно здесь ему, и больно пресмыкаться… Он любит солнце грез, он ненавидит тьму, Он хочет властвовать, он хочет наслаждаться Не покоряясь ничему. Он хочет взмахом крыл разбить земные цепи. Оставить мрак земной в наследие глупцам… Со стрелами зарниц блуждать в небесной стел И приобщаться к божествам!
Фаэтон
Максимилиан Александрович Волошин
Здравствуй, отрок солнцекудрый, С белой мышью на плече! Прав твой путь, слепой и мудрый, Как молитва на мече.Здравствуй, дерзкий, меднолицый, Возжелавший до конца Править грозной колесницей Пламеносного отца!С неба павший, распростертый, Опаленный Фаэтон, Грезишь ты, с землею стертый, Всё один и тот же сон:«Быть как Солнце!» до зенита Разъяренных гнать коней! Пусть алмазная орбита Прыщет взрывами огней!И неверною рукою Не сдержав узду мечты, Со священной четвернею Рухнуть с горней высоты!В темном пафосе паденья, В дымах жертвенных костров Славь любовь и исступленье Воплями напевных строф!Жги дома и нивы хлеба, Жги людей, холмы, леса! Чтоб огонь, упавший с неба, Взвился снова в небеса!
Персей (Скульптура Кановы)
Николай Степанович Гумилев
Его издавна любят музы, Он юный, светлый, он герой, Он поднял голову Медузы Стальной, стремительной рукой.И не увидит он, конечно, Он, в чьей душе всегда гроза, Как. хороши, как человечны Когда-то страшные глаза, Черты измученного болью, Теперь прекрасного лица… — Мальчишескому своеволью Нет ни преграды, ни конца. Вон ждет нагая Андромеда, Пред ней свивается дракон, Туда, туда, за ним победа Летит, крылатая, как он.
Прометей
Владимир Бенедиктов
Стянут цепию железной, Кто с бессмертьем на челе Над разинутою бездной Пригвожден к крутой скале? То Юпитером казнимый С похитительного дня — Прометей неукротимый, Тать небесного огня! Цепь из кузницы Вулкана В члены мощного титана Вгрызлась, резкое кольцо Сводит выгнутые руки, С выраженьем гордой муки Опрокинуто лицо; Тело сдавленное ноет Под железной полосой, Горный ветер дерзко роет Кудри, взмытые росой; И страдальца вид ужасен, Он в томленье изнемог, Но и в муке он прекрасен, И в оковах — всё он бог! Всё он твердо к небу взводит Силу взора своего, И стенанья не исходит Из поблеклых уст его. Вдруг — откуда так приветно Что-то веет? — Чуть заметно Крыл движенье, легкий шум, Уст незримых легкий шепот Прерывает тайный ропот Прометея мрачных дум. Это — группа нимф воздушных, Сердца голосу послушных Дев лазурной стороны, Из пределов жизни сладкой В область дольних мук украдкой — Низлетела с вышины, — И страдалец легче дышит, Взор отрадою горит. ‘Успокойся! — вдруг он слышит, Точно воздух говорит. — Успокойся — и смиреньем Гнев Юпитера смири! Бедный узник! Говори, Поделись твоим мученьем С нами, вольными, — за что Ты наказан, как никто Из бессмертных не наказан? Ты узлом железным связан И прикован на земле К этой сумрачной скале’. ‘Вам доступно состраданье, — Начал он, — внимайте ж мне И мое повествованье Скройте сердца в глубине! Меж богами, в их совете, Раз Юпитер объявил, Что весь род людской на свете Истребить он рассудил. ‘Род, подобный насекомым! Люди! — рек он. — Жалкий род! Я вас молнией и громом Разражу с моих высот. Недостойные творенья! Не заметно в вас стремленья К светлой области небес, Нет в вас выспреннего чувства, Вас не двигают искусства, Весь ваш мир — дремучий лес’. Молча сонм богов безгласных, Громоносному подвластных, Сим словам его внимал, Все склонились — я восстал. О, как гневно, как сурово Он взглянул на мой порыв! Он умолк, я начал слово: ‘Грозный! ты несправедлив. Страшный замысл твой — обида Правосудью твоему? — Ты ли будешь враг ему? Грозный! Мать моя — Фемида Мне вложила в плоть и кровь К правосудию любовь. Где же жить оно посмеет, Где же место для него, Если правда онемеет У престола твоего? Насекомому подобен Смертный в свой короткий век, Но и к творчеству способен Этот бренный человек. Вспомни мира малолетство! Силы спят еще в зерне. Погоди! Найдется средство — И воздействуют оне’. Я сказал. Он стал ворочать Стрелы рдяные в руках! Гнев висел в его бровях, ‘Я готов мой гром отсрочить!’ — Возгласил он — и восстал. Гром отсрочен. Льется время. Как спасти людское племя? Непрерывно я искал. Чем в суровой их отчизне Двигнуть смертных к высшей жизни? И загадка для меня Разрешилась: дать огня! Дать огня им — крошку света — Искру в пепле и золе — И воспрянет, разогрета, Жизнь иная на земле. В дольнем прахе, в дольнем хламе Искра та гореть пойдет, И торжественное пламя Небо заревом зальет. Я размыслил — и насытил Горней пищей дольний мир, — Искру с неба я похитил, И промчал через эфир, Скрыв ее в коре древесной, И на землю опустил, И, раздув огонь небесный, Смертных небом угостил. Я достиг желанной цели: Искра миром принята — И искусства закипели, Застучали молота; Застонал металл упорный И, оставив мрак затворный, Где от века он лежал, Чуя огнь, из жилы горной Рдяной кровью побежал. Как на тайну чародея, Смертный кинулся смотреть, Как железо гнется, рдея, И волнами хлещет медь. Взвыли горны кузниц мира, Плуг поля просек браздой, В дикий лес пошла секира, Взвизгнул камень под пилой; Камень в храмы сгромоздился, Мрамор с бронзой обручился, И, паря над темным дном, В море вдался волнорезом Лес, прохваченный железом, Окрыленный полотном. Лир серебряные струны Гимн воспели небесам, И в восторге стали юны Старцы, вняв их голосам. Вот за что я на терзанье Пригвожден к скале земной! Эти цепи — наказанье За высокий подвиг мой. Мне предведенье внушало, Что меня постигнет казнь, Но меня не удержала Мук предвиденных боязнь, И с Юпитерова свода Жребий мой меня послал, Чтоб для блага смертных рода Я, бессмертный, пострадал’. Полный муки непрерывной, Так вещал страдалец дивный, И, внимая речи той, Нимфы легкие на воле Об его злосчастной доле Нежной плакали душой И, на язвы Прометея, Как прохладным ветерком, Свежих уст дыханьем вея, Целовали их тайком.
Фуга
Вячеслав Всеволодович
Пышные угрозы Сулицы тугой, Осыпая розы, Гонят сонм нагой; Машут девы-птицы Тирсами в погоне; С гор сатиры скачут В резвости вакхальной. Вейтесь, плющ и лозы! Вижу сонм другой: Спугнутых менад Ввысь сатиры гонят, И под их ногой Умирают розы. Плющ и виноград Тирсы тяжко клонят… Беглые зарницы Тускло в сонном лоне Лунной мглы маячат: Промелькнут на юг С севера небес — И на полдень вдруг В заводи зеркальной, Дрогнув, свет блеснет… К солнцу рвется сад, Где свой сев уронят Духи вешних чар, Страстной пылью вея: Тесен вертоград, Стебли стебли клонят… Творческий пожар В вечность мчит Идея. И за кругом круг Солнечных чудес Следом жарких дуг Обращают, блеща, Сферы — и клубятся Сны миров толпою; В вечность не уснет Огнеокий бред… Взвейте светоч яр! В славу Прометея Смоляной пожар, По ветру лелея, В бешенстве погони Мчат Афин эфебы Чрез уснувший луг, Чрез священный лес… В сумраках округ, День мгновенный меща, Зарева дробятся… Гулкою тропою Мчат любимцы Гебы Дар святой, и в пене Огненосцы — кони… Свет умрет, гоним,— Вспыхнет свет за ним В солнцеокой смене… Кто из вас спасет Веющее знамя, Прометея пламя К мете донесет, Сверстники побед?
Другие стихи этого автора
Всего: 564Ода о добродетели
Александр Петрович Сумароков
Всё в пустом лишь только цвете, Что ни видим,— суета. Добродетель, ты на свете Нам едина красота! Кто страстям себя вверяет, Только время он теряет И ругательство влечет; В той бесчестие забаве, Кая непричастна славе; Счастье с славою течет.Чувствуют сердца то наши, Что природа нам дала; Строги стоики! Не ваши Проповедую дела. Я забав не отметаю, Выше смертных не взлетаю, Беззакония бегу И, когда его где вижу, Паче смерти ненавижу И молчати не могу.Смертным слабости природны, Трудно сердцу повелеть, И старания бесплодны Всю природу одолеть, А неправда с перва века Никогда для человека От судьбины не дана; Если честность мы имеем, Побеждать ее умеем, Не вселится в нас она.Не с пристрастием, но здраво Рассуждайте обо всем; Предпишите оно право, Утверждайтеся на нем: Не желай другому доли Никакой, противу воли, Тако, будто бы себе. Беспорочна добродетель, Совести твоей свидетель, Правда — судия тебе.Не люби злодейства, лести, Сребролюбие гони; Жертвуй всем и жизнью — чести, Посвящая все ей дни: К вечности наш век дорога; Помни ты себя и бога, Гласу истины внемли: Дух не будет вечно в теле; Возвратимся все отселе Скоро в недра мы земли.
Во век отеческим языком не гнушайся
Александр Петрович Сумароков
Во век отеческим языком не гнушайся, И не вводи в него Чужого, ничего; Но собственной своей красою украшайся.
Язык наш сладок
Александр Петрович Сумароков
Язык наш сладок, чист, и пышен, и богат; Но скудно вносим мы в него хороший склад; Так чтоб незнанием его нам не бесславить, Нам нужно весь свой склад хоть несколько поправить.
Трепещет, и рвется
Александр Петрович Сумароков
Трепещет, и рвется, Страдает и стонет. Он верного друга, На брег сей попадша, Желает объяти, Желает избавить, Желает умреть!Лицо его бледно, Глаза утомленны; Бессильствуя молвить, Вздыхает лишь он!
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине
Александр Петрович Сумароков
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине. Овца — всегда овца и во златой овчине. Хоть холя филину осанки придает, Но филин соловьем вовек не запоет. Но филин ли один в велику честь восходит? Фортуна часто змей в великий чин возводит. Кто ж больше повредит — иль филин, иль змея? Мне тот и пагубен, которым стражду я. И от обеих их иной гораздо трусит: Тот даст его кусать, а та сама укусит.
О места, места драгие
Александр Петрович Сумароков
О места, места драгие! Вы уже немилы мне. Я любезного не вижу В сей прекрасной стороне. Он от глаз моих сокрылся, Я осталася страдать И, стеня, не о любезном — О неверном воздыхать.Он игры мои и смехи Превратил мне в злу напасть, И, отнявши все утехи, Лишь одну оставил страсть. Из очей моих лиется Завсегда слез горьких ток, Что лишил меня свободы И забав любовных рок.По долине сей текущи Воды слышали твой глас, Как ты клялся быть мне верен, И зефир летал в тот час. Быстры воды пробежали, Легкий ветер пролетел, Ах! и клятвы те умчали, Как ты верен быть хотел.Чаю, взор тот, взор приятный, Что был прежде мной прельщен, В разлучении со мною На иную обращен; И она те ж нежны речи Слышит, что слыхала я, Удержися, дух мой слабый, И крепись, душа моя!Мне забыть его не можно Так, как он меня забыл; Хоть любить его не должно, Он, однако, всё мне мил. Уж покою томну сердцу Не имею никогда; Мне прошедшее веселье Вображается всегда.Весь мой ум тобой наполнен, Я твоей привыкла слыть, Хоть надежды я лишилась, Мне нельзя престать любить. Для чего вы миновались, О минуты сладких дней! А минув, на что остались Вы на памяти моей.О свидетели в любови Тайных радостей моих! Вы то знаете, о птички, Жители пустыней сих! Испускайте глас плачевный, Пойте днесь мою печаль, Что, лишась его, я стражду, А ему меня не жаль!Повторяй слова печальны, Эхо, как мой страждет дух; Отлетай в жилища дальны И трони его тем слух.
Не гордитесь, красны девки
Александр Петрович Сумароков
Не гордитесь, красны девки, Ваши взоры нам издевки, Не беда. Коль одна из вас гордится, Можно сто сыскать влюбиться Завсегда. Сколько на небе звезд ясных, Столько девок есть прекрасных. Вить не впрямь об вас вздыхают, Всё один обман.
Лжи на свете нет меры
Александр Петрович Сумароков
Лжи на свете нет меры, То ж лукавство да то ж. Где ни ступишь, тут ложь; Скроюсь вечно в пещеры, В мир не помня дверей: Люди злее зверей.Я сокроюсь от мира, В мире дружба — лишь лесть И притворная честь; И под видом зефира Скрыта злоба и яд, В райском образе ад.В нем крючок богатится, Правду в рынок нося И законы кося; Льстец у бар там лестится, Припадая к ногам, Их подобя богам.Там Кащей горько плачет: «Кожу, кожу дерут!» Долг с Кащея берут; Он мешки в стену прячет, А лишась тех вещей, Стонет, стонет Кащей.
Жалоба (Мне прежде, музы)
Александр Петрович Сумароков
Мне прежде, музы, вы стихи в уста влагали, Парнасским жаром мне воспламеняя кровь. Вспевал любовниц я и их ко мне любовь, А вы мне в нежности, о музы! помогали. Мне ныне фурии стихи в уста влагают, И адским жаром мне воспламеняют кровь. Пою злодеев я и их ко злу любовь, А мне злы фурии в суровстве помогают.
Если девушки метрессы
Александр Петрович Сумароков
Если девушки метрессы, Бросим мудрости умы; Если девушки тигрессы, Будем тигры так и мы.Как любиться в жизни сладко, Ревновать толико гадко, Только крив ревнивых путь, Их нетрудно обмануть.У муринов в государстве Жаркий обладает юг. Жар любви во всяком царстве, Любится земной весь круг.
Жалоба (Во Франции сперва стихи)
Александр Петрович Сумароков
Во Франции сперва стихи писал мошейник, И заслужил себе он плутнями ошейник; Однако королем прощенье получил И от дурных стихов французов отучил. А я мошейником в России не слыву И в честности живу; Но если я Парнас российский украшаю И тщетно в жалобе к фортуне возглашаю, Не лучше ль, коль себя всегда в мученьи зреть, Скоряе умереть? Слаба отрада мне, что слава не увянет, Которой никогда тень чувствовать не станет. Какая нужда мне в уме, Коль только сухари таскаю я в суме? На что писателя отличного мне честь, Коль нечего ни пить, ни есть?
Всего на свете боле
Александр Петрович Сумароков
Всего на свете боле Страшитесь докторов, Ланцеты все в их воле, Хоть нет и топоров.Не можно смертных рода От лавок их оттерть, На их торговлю мода, В их лавках жизнь и смерть. Лишь только жизни вечной Они не продают. А жизни скоротечной Купи хотя сто пуд. Не можно смертных и проч. Их меньше гривны точка В продаже николи, Их рукописи строчка Ценою два рубли. Не можно смертных и проч.