Где рай финифтяный и Сирин
Где рай финифтяный и Сирин Поёт на ветке расписной, Где Пушкин говором просвирен Питает дух высокий свой, Где Мей яровчатый, Никитин, Велесов первенец Кольцов, Туда бреду я, ликом скрытен, Под ношей варварских стихов. Когда сложу свою вязанку Сосновых слов, медвежьих дум? «К костру готовьтесь спозаранку», Гремел мой прадед Аввакум. Сгореть в метельном Пустозерске Или в чернилах утонуть? Словопоклонник богомерзкий, Не знаю я, где орлий путь. Поет мне Сирин издалеча: «Люби, и звезды над тобой Заполыхают красным вечем, Где сердце — колокол живой». Набат сердечный чует Пушкин — Предвечных сладостей поэт… Как яблоневые макушки, Благоухает звукоцвет. Он в белой букве, в алой строчке, В фазаньи пёстрой запятой. Моя душа, как мох на кочке, Пригрета пушкинской весной. И под лучом кудряво-смуглым Дремуча глубь торфяников. В мозгу же, росчерком округлым, Станицы тянутся стихов.
Похожие по настроению
Парнас, или гора изящности
Александр Востоков
Огнекрылаты кони Феба Спустились в западны моря, С сафиром голубого неба Слилася алая заря. Прострясь холодными крылами, Уснули ветры над валами; Один в кустах Зефир не спит: Кристальна зыбь чуть-чуть струится, В нее лесистый брег глядится, И с травок теплый дождь слезит. Я, в размышлении глубоком Вступив на моря брег крутой, Носился восхищенным оком По рдяной влаге золотой. Мой дух светлел, как вод зерцало, И сердце у меня играло, Как яркая в струях заря. ‘Очаровательные сцены! Минуты сладки и бесценны! — В восторге духа вскликнул я. — Питомцы муз, сюда теките! Сюда, изящности сыны! И души ваши насладите, Вам виды здесь посвящены. Пусть дух, мечтами обольщенный, Пусть сластолюбец пресыщенный Без чувств при виде красоты; Досуг божественный! питаешь В пиитах жар…. и открываешь Всегда им нову прелесть ты! Блажен, в ком сердце не хладеет Ко ощущенью сих красот; Предохранять себя умеет От скуки и разврата тот. Коль дух в изящное вперяет, Он истинную жизнь вкушает И живо чувствует себя; Он презрит злато, пышность, чести, Не будет он поэтом лести, Прямую красоту любя. Он льет в согласны, звонки струны Гармонию души своей. Любим, гоним ли от фортуны, Не раболепствует он ей; Его природа не оставит, Отрады сладкие доставит: О благе чад, послушных ей, Пекущаяся матерь нежна И им всегда, во всем споспешна От детства до преклонных дней. Природа! днесь перед тобою И я обет святый творю, Что лжевествующей трубою Вовек похвал не вострублю Кумирам золотым, бездушным, И что потщусь всегда послушным Тебе, чистейшая, пребыть; Что добродетель, правду вечну, Ум, доблесть, мир, любовь сердечну И дружбу стану я хвалить. И ах, когда бы я стопою Беспреткновенной мог пройти Стезю, начертанну тобою, И мог отверстую найти Дверь храма твоего святого! Всего бы, что красно и благо, Упился жаждущий мой дух: Я стал бы счастлив и спокоен, Любви избранных душ достоин, Всем Грациям, всем Музам друг!’ Я так вещал, — и опустился В тени дерев на косогор; Мой дух в забвенье погрузился, На влаге опочил мой взор. Она еще едва мерцала В подобье тусклого зерцала, И мгла синелася вдали На гор хребте уединенном. В безмолвном торжестве священном Дубравы и поля легли. Крылами мягко помавая, Зефир прохладу в грудь мне лил; С ветвей на ветви он порхая, Тихонько листья шевелил: Цветов ночных благоуханья Вносил мне в нервы обонянья, — Мои все чувства нежил он. А с ним, скользнув под сени темны И мне смежив зеницы томны, Объял все чувства сладкий сон. Лишь вдался я ему, чудесным Меня восхитил он крылом И перенес к странам безвестным. Я смутный кинул взор кругом: Везде равнины; лишь к востоку Увидел гору я высоку И к оной множество путей; Из них одни вели лугами, Другие блатами, буграми — Сквозь дичь лесов, сквозь зной степей. При оных мне путях стоящу Предстала некая жена; И я ее узрел, держащу Обвитый крином скиптр. Она В двуцветну ткань была одета, На коей нежно зелень лета Спряглась с небесной синетой. Ступая ж поступью свободной, Соединяла в благородной Осанке важность с простотой. Как нивами покрыты холмы Волнуются от ветерков, Так точно груди млекополны, Которых скрыть не смел покров, Дыханьем кротким воздымались, И реки млечны изливались Из оных, всяку тварь поя. По прелестям ее священным Блуждал я оком восхищенным И в ней узнал Природу я. Толико благолепна взору Она явившись моему И скиптром указав на гору, Рекла: ‘Стремленью твоему Ты видишь цель; по сим долинам, Сквозь те леса, по тем стремнинам Достигнешь на священный верх, На верх возможного блаженства, Изящности и совершенства, Который лучше тронов всех’. ‘Но возвести мне, о Природа! — Дерзнул я обратить к ней речь, — На высоту сего восхода Равно ли трудно всем востечь? Или мне думать, что пристрастье К иным ты кажешь; вечно счастье И вечно им успехи шлешь? Что ты, лишь только их рождаешь, Любимцами предъизбираешь И все таланты им даешь? Ах нет! как смертному возможно Тебя в неправости винить! Открой мне, не сужу ль я ложно, Потщись сомненье разрешить!’ На то богиня отвечала: ‘Я всем живущим даровала Органы, свойственные им, Органы те благонаправить Или в бездействии оставить — Даю на волю им самим. Дух смертных пашне есть подобен; Он может все произрастить, Лишь только б пахарь был способен Его возделать, угобзить. Предметов разных впечатленье И разных случаев стеченье, При воспитанье первых лет, Нередко душу тлит, стесняет, Иль в ней таланты развивает И направленье ей дает. Но человек не будет прямо Во храм изящности введен, Хотя б достиг к преддверью храма Счастливым направленьем он. Дальнейшее он воспитанье И вящее образованье Дать должен сердцу и уму, Науку важную постигнуть, Без коей никогда достигнуть Нельзя в святилище ему. Без коей все, тобою зримы, Ведущи на Парнасс пути, Опасны, трудно восходимы: Лишь может тот один идти Стезей, усыпанной цветами, Между приятными кустами В прохладе тихих, светлых рек, Кто ту науку постигает: Она все знанья заменяет, Ее предмет есть человек! Он сам, и дел мирских теченье, Которы, все до одного, Причину и происхожденье Имеют в сердце у него. Вперяй же очи изощренны В изгибы сердца сокровенны. Терпением вооружась; И в естество вещей вникая, Сличая их и различая Взаимну сыскивай в них связь. Когда получишь разуменье Во глубине сердец читать. Их струны приводить в движенье. Во все их сгибы проницать: Тогда твой мощный дух обнимет Все в мире вещи, — ум твой примет Устройство лучшее и свет. Чем больше мысль твоя трудится, Тем правильнее становится И тем яснее настает. Итак, имеешь ли стремленье На верх изящности взойти: На нужное сие ученье Себя во-первых посвяти! Тогда представится дорога Неутомительна, отлога, В цветах и злаке пред тобой; Тогда ты вступишь в храм священный, И Слава возвестит вселенной Поэта звучною трубой! ‘ Рекла, — и с кротостью воззрела. ‘Хочу, — примолвила она, — Чтоб райского того предела Была вся прелесть явлена Твоим, о смертный, взорам бренным’. Я пал — и с духом восхищенным Благодарить ее хотел. Но божество внезапно скрылось, Все вкруг меня преобратилось И я — Парнаса верх узрел. Там лавров, пальм и мирт зеленых Кусты благоуханье льют; В брегах цветущих, осененных, Ручьи кристальные текут. Там вечно ясен свод небесной. В лугах и в густоте древесной Поэтов сонмы я встречал; Сотворший Илиаду гений Над вечным алтарем курений Во славе тамо председал. Клопшток, Мильтон, в короне звездной, Сияли по странам его. Там Геснер, Виланд, Клейст любезной — Поэты сердца моего. Там Лафонтен, питомец Граций, Анакреон, Насон, Гораций, Виргилий, Тасс, Вольтер, Расин, О радость! зрелись и из россов Великий тамо Ломоносов, Державин, Дмитрев, Карамзин.В приятной дебри, меж холмами, Отверстый отовсюду храм, Огромно подпертый столпами, Моим представился очам. Во оном трон младого Феба, И муз, прекрасных дщерей неба. Во оном славные творцы, Друзья людей, друзья природы, Которых память чтят народы, Которы были мудрецы, — Прямые мудрецы, на деле, Не только на словах одних, — В эфирном мне являлись теле, В беседах радостных, святых, Красно, премудро совещали И взор любови обращали На просвещенный ими мир. Блаженством их венчались чела, Божественность в очах горела, Их голос — звон небесных лир. Средь дивного сего чертога. В соборе девственных сестер, Изящности я видел бога. На арфу персты он простер. Из струн звук сребрен извлекая, И с оным глас свой сопрягая, Воспел бессмертноюный бог. Я взор не мог насытить зреньем Его красот, — ни ухо пеньем Насытить сладким я не мог. Власы его златоволнисты Лились по статным раменам, И благогласный тенор чистый Звенящим жизнь давал струнам: Он пел — и все вокруг молчало, И все вокруг вниманьем стало; Из алых уст его текла Премудрость, истина и сладость, И неизменна чувствий младость В речах его видна была. То вопль Сизифов безотрадный, То зов Сирен, то Зевсов гром Ловил в той песни слух мой жадный. Воскликнуть, пасть пред божеством Готов я был во исступленье, И вздрогнул — сильное движенье Меня отторгло вдруг от сна На утренней траве росистой. — То пели птички голосисты Восшедшему светилу дня.
На те холмы, в леса сосновые…
Дмитрий Мережковский
На те холмы, в леса сосновые, Где пахнет горькая полынь, Уйти бы в верески лиловые Благоухающих пустынь. Там безмятежней грусть закатная И умиленней тишина, Свежее в травах свежесть мятная И непорочнее весна. А чуть блеснет сквозь хвои сонные, Как сквозь ресницы, луч светил, — Курятся смолы благовонные, Как дым бесчисленных кадил.
Сравнение
Федор Глинка
Как светел там янтарь луны, Весь воздух палевым окрашен! И нижутся кругом стены Зубцы и ряд старинных башен. Как там и вечером тепло! Как в тех долинах ароматно! Легко там жить, дышать приятно. В душе, как на небе, светло; Всё говор, отзывы и пенье. Вот вечер, сладостный, весенний, Страны, где жил я, как дитя, Среди семейной, кроткой ласки, Где так меня пленяли сказки… Но буря жизни, ухватя Мой челн, в безбрежное умчала; Я слышал, подо мной урчала И в клуб свивалася волна; И ветры парус мой трепали.. Ах, часто чувства замирали И стыла кровь. Скучна страна, Куда меня замчали бури: Увы, тут небо без лазури! Сии бесцветные луга Вовек не слышат пчел жужжаний, Ни соловьиных воздыхании; И тут, чрез мшистые брега, Как горлик, ястребом гонимый, Летит весна, как будто мимо, Без ясных, теплых вечеров. Ничто здесь чувства не лелеет, Ничто души не отогреет, Тут нет волшебных жизни снов; Тут юность без живых волнений, Без песен молодость летит; И, как надгробие, стоит, Прижав криле, безмолвный гений.
От сумрачного вдохновенья
Георгий Иванов
От сумрачного вдохновенья Так сладко выйти на простор, Увидеть море в отдаленьи, Деревья и вершины гор.Солоноватый ветер дышит, Зеленоватый серп встает, Насторожившись, ухо слышит Согласный хор земли и вод.Сейчас по голубой пустыне, Поэт, для одного тебя, Промчится отрок на дельфине, В рожок серебряный трубя.И тихо, выступив из тени, Плащом пурпуровым повит, Гость неба встанет на колени И сонный мир благословит.
Сияет дорога райская
Ирина Одоевцева
Сияет дорога райская, Сияет прозрачный сад, Гуляют святые угодники, На пышные розы глядят.Идет Иван Иванович В люстриновом пиджаке, С ним рядом Марья Филиповна С французской книжкой в руке.Прищурясь на солнце райское С улыбкой она говорит: — Ты помнишь, у нас в Кургановке Такой-же прелестный вид,И пахнет совсем по нашему Черемухой и травой… Сорвав золотое яблоко, Кивает он головой:Совсем как у нас на хуторе, И яблок какой урожай. Подумай — в Бога не верили, А вот и попали в рай!
Баратынскому
Каролина Павлова
Случилося, что в край далекий Перенесенный юга сын Цветок увидел одинокий, Цветок отеческих долин.И странник вдруг припомнил снова, Забыв холодную страну, Предела дальнего, родного Благоуханную весну.Припомнил, может, миг летучий, Миг благодетельных отрад, Когда впивал он тот могучий, Тот животворный аромат.Так эти, посланные вами, Сладкоречивые листы Живили, будто бы вы сами, Мои заснувшие мечты.Последней, мимоходной встречи Припомнила беседу я: Все вдохновительные речи Минут тех, полных бытия!За мыслей мысль неслась, играя, Слова, катясь, звучали в лад: Как лед с реки от солнца мая, Стекал с души весь светский хлад.Меня вы назвали поэтом, Мой стих небрежный полюбя, И я, согрета вашим светом, Тогда поверила в себя.Но тяжела святая лира! Бессмертным пламенем спален, Надменный дух с высот эфира Падет, безумный Фаэтон!Но вы, кому не изменила Ни прелесть благодатных снов, Ни поэтическая сила, Ни ясность дум, ни стройность слов,—Храните жар богоугодный! Да цепь всех жизненных забот Мечты счастливой и свободной, Мечты поэта не скует!В музыке звучного размера Избыток чувств излейте вновь; То дар, живительный, как вера, Неизъяснимый, как любовь.
Мир поэта
Константин Фофанов
По шумным улицам, в живой толпе народа, В вертепах праздничных разврата и гульбы. Среди полян кладбищ, где гневная природа Венчает зеленью гробы; Во мраке темных рощ, в кудрявой чаще леса. Где мягко бродит тень от сосен И берез. Где звонче хрустали эфирного навеса При вспышке майских гроз. У тихоструйных вод, где тощую осоку Лобзает беглых волн обманчивый прибой, В пустынях, где земля завистливому оку Грозит небесною стеной, И там, где скаты гор в бессмертном изваяньи Застыли навсегда под божеской рукой, — Везде поэт, как царь, как гордый царь в изгнаньи, Томится мощною душой… Он носит мир в душе прекраснее и шире. Над ним он властвует, как вдохновенный бог, А здесь, в толпе людской, в слепом подлунном мир Он только раб тревог… И душно здесь ему, и больно пресмыкаться… Он любит солнце грез, он ненавидит тьму, Он хочет властвовать, он хочет наслаждаться Не покоряясь ничему. Он хочет взмахом крыл разбить земные цепи. Оставить мрак земной в наследие глупцам… Со стрелами зарниц блуждать в небесной стел И приобщаться к божествам!
Куда ни глянь
Сергей Клычков
Куда ни глянь — Везде ометы хлеба. И в дымке спозарань Не видно деревень… Идешь, идешь, — И только целый день Ячмень и рожь Пугливо зыблют тень От облака, бегущего по небу…Ой, хорошо в привольи И безлюдьи, Без боли, Мир оглянуть и вздохнуть, И без пути Уйти… Уйти в безвестный путь И где-нибудь В ковыльную погудь Прильнуть На грудь земли усталой грудью…И верю я, идя безбрежной новью, Что сладко жить, неся благую весть… Есть в мире радость, есть: Приять и перенесть, И, словно облаку закатному, доцвесть, Стряхнув с крыла последний луч с любовью!
Там, где жили свиристели
Велимир Хлебников
Там, где жили свиристели, Где качались тихо ели, Пролетели, улетели Стая легких времирей. Где шумели тихо ели, Где поюны крик пропели, Пролетели, улетели Стая легких времирей. В беспорядке диком теней, Где, как морок старых дней, Закружились, зазвенели Стая легких времирей. Стая легких времирей! Ты поюнна и вабна, Душу ты пьянишь, как струны, В сердце входишь, как волна! Ну же, звонкие поюны, Славу легких времирей!
Вести
Вячеслав Иванов
Ветерок дохнёт со взморья, Из загорья; Птица райская окликнет Вертоград мой вестью звонкой И душа, как стебель тонкий Под росинкой скатной, никнет… Никнет, с тихою хвалою, К аналою Той могилы, середь луга… Луг — что ладан. Из светлицы Милой матери-черницы Улыбается подруга. Сердце знает все приметы; Все приветы Угадает — днесь и вечно; Внемлет ласкам колыбельным И с биеньем запредельным Долу бьется в лад беспечно. Как с тобой мы неразлучны; Как созвучны Эти сны на чуткой лире С той свирелью за горами; Как меняемся дарами,— Не поверят в пленном мире! Не расскажешь песнью струнной: Облак лунный Как просвечен тайной нежной? Как незримое светило Алым сном озолотило Горной розы венчик снежный?
Другие стихи этого автора
Всего: 79Просинь — море, туча — кит
Николай Клюев
Просинь — море, туча — кит, А туман — лодейный парус. За окнищем моросит Не то сырь, не то стеклярус. Двор — совиное крыло, Весь в глазастом узорочьи. Судомойня — не село, Брань — не щёкоты сорочьи. В городище, как во сне, Люди — тля, а избы — горы. Примерещилися мне Беломорские просторы. Гомон чаек, плеск весла, Вольный промысел ловецкий: На потух заря пошла, Чуден остров Соловецкий. Водяник прядёт кудель, Что волна, то пасмо пряжи… На извозчичью артель Я готовлю харч говяжий. Повернёт небесный кит Хвост к теплу и водополью… Я, как невод, что лежит На мели, изьеден солью. Не придёт за ним помор — Пододонный полонянник… Правят сумерки дозор, Как ночлег бездомный странник.
Матрос
Николай Клюев
Грохочет Балтийское море, И, пенясь в расщелинах скал, Как лев, разъярившийся в ссоре, Рычит набегающий вал. Со стоном другой, подоспевший, О каменный бьется уступ, И лижет в камнях посиневший, Холодный, безжизненный труп. Недвижно лицо молодое, Недвижен гранитный утес… Замучен за дело святое Безжалостно юный матрос. Не в грозном бою с супостатом, Не в чуждой, далекой земле — Убит он своим же собратом, Казнен на родном корабле. Погиб он в борьбе за свободу, За правду святую и честь… Снесите же, волны, народу, Отчизне последнюю весть. Снесите родной деревушке Посмертный, рыдающий стон И матери, бедной старушке, От павшего сына — поклон! Рыдает холодное море, Молчит неприветная даль, Темна, как народное горе, Как русская злая печаль. Плывет полумесяц багровый И кровью в пучине дрожит… О, где же тот мститель суровый, Который за кровь отомстит?
Лесные сумерки
Николай Клюев
Лесные сумерки — монах За узорочным часословом, Горят заставки на листах Сурьмою в золоте багровом.И богомольно старцы-пни Внимают звукам часословным… Заря, задув свои огни, Тускнеет венчиком иконным. Лесных погостов старожил, Я молодею в вечер мая, Как о судьбе того, кто мил, Над палой пихтою вздыхая. Забвенье светлое тебе В многопридельном хвойном храме, По мощной жизни, по борьбе, Лесными ставшая мощами! Смывает киноварь стволов Волна финифтяного мрака, Но строг и вечен часослов Над котловиною, где рака.
Костра степного взвивы
Николай Клюев
Костра степного взвивы, Мерцанье высоты, Бурьяны, даль и нивы — Россия — это ты! На мне бойца кольчуга, И, подвигом горя, В туман ночного луга Несу светильник я. Вас, люди, звери, гады, Коснется ль вещий крик: Огонь моей лампады — Бессмертия родник! Всё глухо. Точит злаки Степная саранча… Передо мной во мраке Колеблется свеча, Роняет сны-картинки На скатертчатый стол — Минувшего поминки, Грядущего символ.
В златотканные дни сентября
Николай Клюев
В златотканные дни сентября Мнится папертью бора опушка. Сосны молятся, ладан куря, Над твоей опустелой избушкой. Ветер-сторож следы старины Заметает листвой шелестящей. Распахни узорочье сосны, Промелькни за березовой чащей! Я узнаю косынки кайму, Голосок с легковейной походкой… Сосны шепчут про мрак и тюрьму, Про мерцание звезд за решеткой, Про бубенчик в жестоком пути, Про седые бурятские дали… Мир вам, сосны, вы думы мои, Как родимая мать, разгадали! В поминальные дни сентября Вы сыновнюю тайну узнайте И о той, что погибла любя, Небесам и земле передайте.
За лебединой белой долей
Николай Клюев
За лебединой белой долей, И по-лебяжьему светла, От васильковых меж и поля Ты в город каменный пришла. Гуляешь ночью до рассвета, А днем усталая сидишь И перья смятого берета Иглой неловкою чинишь. Такая хрупко-испитая Рассветным кажешься ты днем, Непостижимая, святая,- Небес отмечена перстом. Наедине, при встрече краткой, Давая совести отчет, Тебя вплетаю я украдкой В видений пестрый хоровод. Панель… Толпа… И вот картина, Необычайная чета: В слезах лобзает Магдалина Стопы пречистые Христа. Как ты, раскаяньем объята, Янтарь рассыпала волос,- И взором любящего брата Глядит на грешницу Христос.
Запечных потёмок чурается день
Николай Клюев
Запечных потемок чурается день, Они сторожат наговорный кистень,- Зарыл его прадед-повольник в углу, Приставя дозором монашенку-мглу. И теплится сказка. Избе лет за двести, А всё не дождется от витязя вести. Монашка прядет паутины кудель, Смежает зеницы небесная бель. Изба засыпает. С узорной божницы Взирают Микола и сестры Седмицы, На матице ожила карлиц гурьба, Топтыгин с козой — избяная резьба. Глядь, в горенке стол самобранкой накрыт На лавке разбойника дочка сидит, На ней пятишовка, из гривен блесня, Сама же понурей осеннего дня. Ткачиха-метель напевает в окно: «На саван повольнику ткися, рядно, Лежит он в логу, окровавлен чекмень, Не выведал ворог про чудо-кистень!» Колотится сердце… Лесная изба Глядится в столетья, темна, как судьба, И пестун былин, разоспавшийся дед, Спросонок бормочет про тутошний свет.
Есть на свете край обширный
Николай Клюев
Есть на свете край обширный, Где растут сосна да ель, Неисследный и пустынный,- Русской скорби колыбель. В этом крае тьмы и горя Есть забытая тюрьма, Как скала на глади моря, Неподвижна и нема. За оградою высокой Из гранитных серых плит, Пташкой пленной, одинокой В башне девушка сидит. Злой кручиною объята, Все томится, воли ждет, От рассвета до заката, День за днем, за годом год. Но крепки дверей запоры, Недоступно-страшен свод, Сказки дикого простора В каземат не донесет. Только ветер перепевный Шепчет ей издалека: «Не томись, моя царевна, Радость светлая близка. За чертой зари туманной, В ослепительной броне, Мчится витязь долгожданный На вспененном скакуне».
Есть две страны
Николай Клюев
Есть две страны; одна — Больница, Другая — Кладбище, меж них Печальных сосен вереница, Угрюмых пихт и верб седых! Блуждая пасмурной опушкой, Я обронил свою клюку И заунывною кукушкой Стучусь в окно к гробовщику:«Ку-ку! Откройте двери, люди!» «Будь проклят, полуночный пес! Кому ты в глиняном сосуде Несешь зарю апрельских роз?! Весна погибла, в космы сосен Вплетает вьюга седину…» Но, слыша скрежет ткацких кросен, Тянусь к зловещему окну. И вижу: тетушка Могила Ткет желтый саван, и челнок, Мелькая птицей чернокрылой, Рождает ткань, как мерность строк. В вершинах пляска ветродуев, Под хрип волчицыной трубы. Читаю нити: «Н. А. Клюев,- Певец олонецкой избы!»
Безответным рабом
Николай Клюев
«Безответным рабом Я в могилу сойду, Под сосновым крестом Свою долю найду». Эту песню певал Мой страдалец-отец, И по смерть завещал Допевать мне конец. Но не стоном отцов Моя песнь прозвучит, А раскатом громов Над землей пролетит. Не безгласным рабом, Проклиная житье, А свободным орлом Допою я её.
Горние звёзды как росы
Николай Клюев
Горние звезды как росы. Кто там в небесном лугу Точит лазурные косы, Гнет за дугою дугу? Месяц, как лилия, нежен, Тонок, как профиль лица. Мир неоглядно безбрежен. Высь глубока без конца. Слава нетленному чуду, Перлам, украсившим свод, Скоро к голодному люду Пламенный вестник придет. К зрячим нещадно суровый, Милостив к падшим в ночи, Горе кующим оковы, Взявшим от царства ключи. Будьте ж душой непреклонны Все, кому свет не погас, Ткут золотые хитоны Звездные руки для вас.
Есть в Ленине керженский дух
Николай Клюев
Есть в Ленине керженский дух, Игуменский окрик в декретах, Как будто истоки разрух Он ищет в «Поморских ответах». Мужицкая ныне земля, И церковь — не наймит казенный, Народный испод шевеля, Несется глагол краснозвонный. Нам красная молвь по уму: В ней пламя, цветенье сафьяна,— То Черной Неволи басму Попрала стопа Иоанна. Борис, златоордный мурза, Трезвонит Иваном Великим, А Лениным — вихрь и гроза Причислены к ангельским ликам. Есть в Смольном потемки трущоб И привкус хвои с костяникой, Там нищий колодовый гроб С останками Руси великой. «Куда схоронить мертвеца»,— Толкует удалых ватага. Поземкой пылит с Коневца, И плещется взморье-баклага. Спросить бы у тучки, у звезд, У зорь, что румянят ракиты… Зловещ и пустынен погост, Где царские бармы зарыты. Их ворон-судьба стережет В глухих преисподних могилах… О чем же тоскует народ В напевах татарско-унылых?