К Аполлону
О чем в Аполлоновом храме Усердно молится поэт, При воскуренном фимиаме Коль вина на алтарь лиет? — Не для него в сардинских спеет Благословенных нивах рожь, Ниже калабрским богатеет Руном он мягким овчих кож, Не просит он сокровищ злата И зубья индского слона, И чтоб угодьями богата Земля ему была дана: Нет, пусть другим фалернских гроздий Возделыванье вверит рок. Купцы и корабельны гости Бесценный оных выпьют сок, — На сирски выменяв товары, Из полных выпьют чаш златых (Внегда фортунины удары Щадят боголюбимцев сих, И понт неверный их лелеет, Летящих на корысть и смерть). Мне маслина одна довлеет И овощь легкая во снедь. О Феб! дай смышленну и здраву Мое стяжанье мне вкусить, Не уронить ввек добру славу, А паче лиру не забыть.
Похожие по настроению
Олимпу посвященныя деревья
Александр Петрович Сумароков
Безсмертны преклонивъ Олимпъ и небеса, Себѣ избрали древеса: Венера мирту, дубъ Юпитеру попался, Къ зѣленой Дафнѣ Фебъ усердно прилипался: Минерва подъ покровъ оливу избрала, Одна она съ плодомъ изъ тѣхъ деревъ была. Минервѣ дивно то, начто богамъ безплодны Деревья, и ни въ чемъ съ ихъ честію несходны. Юпитеръ отвѣчалъ имъ титла наша честь. Минерва говоритъ: да нечево съ нихъ ѣсть. Такъ слава суетно себѣ почтѣнья проситъ, Когда она плода народу не приноситъ.
Два поэта
Алексей Апухтин
Блажен, блажен поэт, который цепи света На прелесть дум и чувств свободных не менял: Ему высокое название поэта Дарит толпа с венком восторженных похвал. И золото бежит к избраннику фортуны За гимн невежеству, порокам и страстям. Но холодно звучат тогда поэта струны, Над жертвою его нечистый фимиам… И, насладившися богатством и чинами, Заснет он наконец навеки средь могил, И слава кончится похвальными стихами Того, кто сам толпу бессмысленно хвалил. Но если он поймет свое предназначенье, И станет с лирою он мыслить и страдать, И дивной силою святого вдохновенья Порок смеющийся стихом начнет карать, — То пусть не ждет себе сердечного привета Толпы бессмысленной, холодной и глухой… И горько потечет земная жизнь поэта, Но не погаснет огнь в курильнице святой. Умрет… И кое-где проснутся сожаленья… Но только внук, греха не видя за собой, Смеясь над предками, с улыбкою презренья, Почтит могучий стих холодной похвалой…
На чужом пиру
Аполлон Коринфский
Пир — горой… В пылу разгула Льются волнами слова; У честных гостей от гула Закружилась голова.Речи буйные сменяя. По столам — полным-полна — Ходит чаша круговая Чудодейного вина.Кто хоть выпьет, хоть пригубит — Словно горя не видал; Как зазноба, всех голубит Хмель под сводом ярких зал…На пиру всем честь и место — Только, песня, нет тебе, Вдохновенных дум невеста И сестра мне по судьбе!Только мы одни с тобою Обойденные стоим: Ты кручинишься со мною, Я — горю огнем твоим…Но недаром пьяной чашей Обнесли нас на пиру — С простодушной музой нашей Не пришлись мы ко двору!Здесь поют певцы другие — Пира шумного льстецы, От разгула не впервые Захмелевшие певцы…Где царит одна услада, Не знававшая тоски, — Там с тобою нас не надо, Мы для всех там — чужаки!Место наше — за порогом Этих праздничных хором; По проселочным дорогам Мы, сестра, с тобой пойдем…Мы послушаем, поищем, Что и как поют в глуши; С каждым путником и нищим Погуторим от души…Перехожею каликой, Скоморохом-гусляром Мы по всей Руси великой С песней-странницей — вдвоем.По деревням и по селам Расстилается наш путь. Нам, и грустным и веселым, Будет рад хоть кто-нибудь…Гой вы гусли! Гей вы мысли! Гой ты струн гусельных строй! Что вам тучи, что нависли Над победной головой?!Гряньте песню дружным ладом, Как певали в старину, — Русским словом, русским складом Подпевать я вам начну…Здравствуй, удаль! Здравствуй, воля — Воля вольная!.. Авось На просторе наше поле Клином в поле не сошлось!..
Поэт
Дмитрий Веневитинов
Тебе знаком ли сын богов, Любимец муз и вдохновенья? Узнал ли б меж земных сынов Ты речь его, его движенья? — Не вспыльчив он, и строгий ум Не блещет в шумном разговоре, Но ясный луч высоких дум Невольно светит в ясном взоре. Пусть вкруг него, в чаду утех, Бунтует ветреная младость, — Безумный крик, холодный смех И необузданная радость: Все чуждо, дико для него, На все безмолвно он взирает, Лишь что-то редко с уст его Улыбку беглую срывает. Его богиня — простота, И тихий гений размышленья Ему поставил от рожденья Печать молчанья на уста. Его мечты, его желанья, Его боязни, ожиданья — Все тайна в нем, все в нем молчит: В душе заботливо хранит Он неразгаданные чувства. Когда ж внезапно что-нибудь Взволнует огненную грудь, — Душа, без страха, без искусства. Готова вылиться в речах И блещет в пламенных очах. И снова тих он, и стыдливый К земле он опускает взор, Как будто б слышал он укор За невозвратные порывы. О, если встретишь ты его С раздумьем на челе суровом, — Пройди без шума близ него, Не нарушай холодным словом Его священных, тихих снов! Взгляни с слезой благоговенья И молви: это сын богов, Питомец муз и вдохновенья!
Твой детский вызов мне приятен…
Евгений Абрамович Боратынский
Твой детский вызов мне приятен, Но не желай моих стихов: Не многим избранным понятен Язык поэтов и богов. Когда под звонкие напевы, Под звук свирели плясовой, Среди полей, рука с рукой, Кружатся юноши и девы, Вмешавшись в резвый хоровод, Хариты, ветреный Эрот, Дриады, фавны пляшут с ними И гонят прочь толпу забот Воскликновеньями своими. Поодаль музы между тем, Таяся в сумраке дубравы, Глядят, не зримые никем, На их невинные забавы, Но их собор в то время нем. Певцу ли ветрено бесславить Плоды возвышенных трудов И легкомыслие забавить Игрою гордою стихов? И той нередко, чье воззренье Дарует лире вдохновенье, Не поверяет он его: Поет один, подобный в этом Пчеле, которая со цветом Не делит меда своего.
В ясном небе — светлый бог отец
Федор Сологуб
В ясном небе — светлый Бог Отец, Здесь со мной — Земля, святая Мать. Аполлон скует для них венец, Вакх их станет хмелем осыпать. Вечная качается качель, То светло мне, то опять темно. Что сильнее, Вакхов темный хмель, Или Аполлоново вино? Или тот, кто сеет алый мак, Правду вечную один хранит? Милый Зевс, подай мне верный знак, Мать, прими меня под крепкий щит.
Противникам вина (Яко и вино веселит сердце человека)
Федор Иванович Тютчев
О, суд людей неправый, Что пьянствовать грешно! Велит рассудок здравый Любить и пить вино. Проклятие и горе На спорщиков главу! Я помощь в важном споре Святую призову. Наш прадед, обольщенный Женою и змием, Плод скушал запрещенный И прогнан поделом. Ну как не согласиться, Что дед был виноват: Чем яблоком прельститься, Имея виноград? Но честь и слава Ною, — Он вел себя умно, Рассорился с водою И взялся за вино. Ни ссоры, ни упреку Не нажил за бокал. И часто гроздий соку В него он подливал. Благие покушенья Сам Бог благословил — И в знак благоволенья Завет с ним заключил. Вдруг с кубком не слюбился Один из сыновей. О, изверг! Ной вступился, И в ад попал злодей. Так станемте ж запоем Из набожности пить, Чтоб в божье вместе с Ноем Святилище вступить.
Графу Д.И. Хвостову (Почтенный старец Аполлона)
Николай Языков
Почтенный старец Аполлона! Как счастлив ты: давным-давно В тенистых рощах Геликона Тебе гулять позволено. Еще теперь, когда летами Твоя белеет голова, Красноречивыми хвалами Тебя приветствует молва,- И поздний глас твоей цевницы Восторгом юным оживлен… Так блеском утренней зарницы Вечерний блещет небосклон. Слуга отечественной славы, Ты пел победы и забавы Благословенного царя, Кубры серебряные воды, И ужас невской непогоды, И юга бурные моря. Ты украшал, разнообразил Странноприимный наш Парнас, И зависти коварный глаз Твоей поэзии не сглазил. А я… какая мне дорога В гурьбе поэтов-удальцов? Дарами ветреных стихов Честим блистательного бога; Безделья вольного сыны, Томимы грустью безутешной, Поем задумчивые сны И грезы молодости грешной; Браним людей и света шум, И с чувством гордости ленивой Питаем, лакомим свой ум Самодовольный и брюзгливой. Что слава? Суета сует! Душой высокой и свободной Мы презираем благородно Ее докучливый привет; Но соблазнительные девы За наши милые напевы Дарят нам пару тайных слов, Иль кошелек хитросплетенный — Иль скляночку воды бесценной, Отрады ноющих зубов. Вот наш венец и вся награда Текучим сладостным стихам! Но, люди… горькая досада На свете ведома и нам! Нас гонит зависть, нам злодеи — Все записные грамотеи; И часто за невинный вздор, За выраженье удалое, Нас выставляет на позор Их остроумие тупое! О, научи меня, Хвостов! Отречься буйного союза Тех утомительных певцов, Чья — недостойная богов — У касталийских берегов Шальная вольничает муза. Дай мне классический совет Свой ум настроить величаво: Да увенчаюсь доброй славой Я на Парнасе наших лет!
А.С. Пушкину (! Вот старая, мой милый, быль…!)
Павел Александрович Катенин
Вот старая, мой милый, быль, А может быть, и небылица; Сквозь мрак веков и хартий пыль Как распознать? Дела и лица — Всё так темно, пестро, что сам, Сам наш исторьограф почтенный, Прославленный, пренагражденный, Едва ль не сбился там и сям. Но верно, что с большим стараньем, Старинным убежден преданьем, Один ученый наш искал Подарков, что певцам в награду Владимир щедрый раздавал; И, вобрази его досаду, Ведь не нашел.— Конь, верно, пал; О славных латах слух пропал: Французы ль, как пришли к Царьграду (Они ведь шли в Ерусалим За гроб Христов, святым походом, Да сбились, и случилось им Царьград разграбить мимоходом), Французы ли, скажу опять, Изволили в числе трофеев Их у наследников отнять, Да по обычаю злодеев В парижский свой музеум взять? Иль время, лет трудившись двести, Подъело ржавчиной булат, Но только не дошло к нам вести Об участи несчастных лат. Лишь кубок, говорят, остался Один в живых из всех наград; Из рук он в руки попадался, И даже часто невпопад. Гулял, бродил по белу свету; Но к настоящему поэту Пришел, однако, на житье. Ты с ним, счастливец, поживаешь, В него ты через край вливаешь, Свое волшебное питье, В котором Вакха лоз огнистых Румяный, сочный, вкусный плод Растворен свежестию чистых Живительных Кастальских вод. Когда, за скуку в утешенье, Неугомонною судьбой Дано мне будет позволенье, Мой друг, увидеться с тобой,— Из кубка, сделай одолженье, Меня питьем своим напой; Но не облей неосторожно: Он, я слыхал, заворожен, И смело пить тому лишь можно, Кто сыном Фебовым рожден. Невинным опытом сначала Узнай — правдив ли этот слух; Младых романтиков хоть двух Проси отведать из бокала; И если, капли не пролив, Напьются милые свободно, Тогда и слух, конечно, лжив И можно пить кому угодно; Но если, боже сохрани, Замочат пазуху они, — Тогда и я желанье кину, В урок поставлю их беду И вслед Ринальду-паладину Благоразумием пойду: Надеждой ослеплен пустою, Опасным не прельщусь питьем И, в дело не входя с судьбою, Останусь лучше при своем; Налив, тебе подам я чашу, Ты выпьешь, духом закипишь, И тихую беседу нашу Бейронским пеньем огласишь.
Толстому (Американец и цыган)
Петр Вяземский
Американец и цыган, На свете нравственном загадка, Которого, как лихорадка, Мятежных склонностей дурман Или страстей кипящих схватка Всегда из края мечет в край, Из рая в ад, из ада в ран! Которого душа есть пламень, А ум — холодный эгоист; Под бурей рока — твердый камень! В волненье страсти — легкий лист! Куда ж меня нелегкий тащит И мой раздутый стих таращит, Как стих того торговца од, Который на осьмушку смысла Пуд слов с прибавкой выдает? Здесь муза брода не найдет: Она над бездною повисла. Как ей спуститься без хлопот И как, не дав толчка рассудку И не споткнувшись на пути, От нравственных стихов сойти Прямой дорогою к желудку? Но, впрочем, я слыхал не раз, Что наш желудок — чувств властитель И помышлений всех запас. Поэт, политик, победитель — Все от него успеха ждут: Судьба народов им решится; В желудке пища не сварится — И не созреет славный труд; Министр объелся: сквозь дремоту Секретаря прочел работу — И гибель царства подписал. Тот натощак бессмертья ищет, Но он за драмой в зубы свищет — И свет поэта освистал. К тому же любопытным ухом Умеешь всем речам внимать; И если возвышенным духом Подчас ты унижаешь знать, Зато ты граф природный брюхом И всем сиятельным под стать! Ты знаешь цену Кондильяку, В Вольтере любишь шуток дар И платишь сердцем дань Жан-Жаку, Но хуже ль лучших наших бар Ценить умеешь кулебяку И жирной стерляди развар? Ну, слава богу! Пусть с дороги Стихомаранья лютый бес Кидал меня то в ров, то в лес, Но я, хоть поизбивши ноги, До цели наконец долез. О кухне речь — о знаменитый Обжор властитель, друг и бог! О, если, сочный и упитый, Достойным быть мой стих бы мог Твоей щедроты плодовитой! Приправь и разогрей мой слог, Пусть будет он, тебе угодный, Душист, как с трюфлями пирог, И вкусен, как каплун дородный! Прочь Феб! и двор его голодный! Я не прошу себе венка: Меня не взманит лавр бесплодный! Слепого случая рука Пусть ставит на показ народный Зажиточного дурака — Проситься в дураки не буду! Я не прошусь закинуть уду В колодезь к истине сухой: Ложь лучше истины иной! Я не прошу у благодати Втереть меня к библейской знати И по кресту вести к крестам, {*} Ни ко двору, ни к небесам. Просить себе того-другого С поклонами я не спешу: Мне нужен повар — от Толстого Я только повару прошу!
Другие стихи этого автора
Всего: 59Амимона
Александр Востоков
В стране Аргивской, там, где моря волны рьяны Оплескивают брег песчаный, Юнейшая из Данаид, Воздевши руки вверх, стояла Амимона. От фавна дерзкого красавица бежит И слезно молит Посийдона, Да от насильства он невинность охранит ‘Посейдон! бурных вод смиритель, Поспешну помощь мне яви; Будь чести, жизни будь спаситель От зверския любви! Увы! ужели раздается Вотще по воздуху мой стон? Или искать мне остается Спасенья в бездне ярых волн! Услышь, Посейдон, повелитель! Поспешну помощь мне яви! Будь чести, жизни будь спаситель От зверския любви!’ Так дщерь Данаева возносит глас плачевный И видит вдруг она, что сильный бог морей, Своим последием блестящим окруженный, Рассеять страх ее грядет во славе к ней; И Амфитрите он однажды так явился, Когда за ним текли Амур и Гименей. Его узревый фавн от брега удалился, А бог, имеющий в руке трезубец злат, При виде девы сам любовию объят, Вещать к ней тако обратился: ‘Никто, прекрасная княжна, Вредить тебе да не посмеет; Кто нежным быть в любви умеет, К тому и ты явись склонна. Ах, счастлив, счастлив тот без меры Кто нравен сердцу твоему! В объятиях самой Венеры Приревновал бы Марс к нему. Никто вредить да не посмеет Тебе, прекрасная княжна! Кто с нежностью любить умеет, К тому, к тому лишь будь склонна!’ О как легко богам склонить девицу юну! Все в пользу страстному Нептуну Служило в оный час: величием блистал В кругу тритонов, нимф, во славе светозарной, Притом же помощью ее он обязал. Но это ль помощь? о Амур, Амур коварной! Игра твоя и тут видна; Помощника сего она Должна бы более всех фавнов опасаться… Уже Фетидино чело румянит стыд, Она отводит взор; Дорида же спешит Во влажные свои вертепы погружаться, Увещевая Нереид Подобных случаев разумно удаляться: ‘Вы будьте, о нимфы, Всегда осторожны! Приманчивы речи Любовников ложны; Когда мы опасность Предвидеть не можем, Ее нам избегнуть Труднее всего. Любовников дерзких Избавиться можно, Противных и грубых Отвадить легко. Тот больше опасен Кто льстив и прекрасен; Страшитесь, о нимфы, Всех боле того!’
Ахелой, Вакх и Вертумн
Александр Востоков
Ахелой Мной, Океановым сыном, ударившим в скалы, источен Шумный в поля водоток. Вся Акарнания, тем напоенная, в дар принесла мне Много цветов и плодов. Вакх Мной, Зевесовым сыном, из прутиев полуиссохших Сладостный выращен грозд. Оного соку испив, фракийский пастырь в восторге Доброго бога воспел. Ахелой Среброчешуйные сонмы питаю, и раковин груды Струй благотворных на дне! Жажду зверя толю, напояю агнчее стадо, Стадо мычащих волов. ВакхЯ выжимаю плоды густолиственных лоз винограда — Людям отраду принесть, Удоволить богов, о праздниках, жертв возлияньми, Ты же — будь пойлом скоту. Ахелой Всех я жизнь содержу — кровей и ран к омовенью Чист и врачебен теку, Пей, селянин, мою воду и будь царя долговечней, Коего Вакх отравит! ВакхИстинный я дарователь жизни, убийца же скорби — Сущей отравы сердец. Царь, насладившийся мною, себя почувствует богом, Раб превратится в царя. АхелойПредо мной обнажаются робкие девы, купая Тело в прозрачной струе; Видеть все красоты и все их девичьи игры, Спрятан, лежу в тростнике. ВакхДевушки робкой к устам поднесу бокал искрометный: Где ее робость тогда? Между шуток и игр не увидит, что пылкий любовник Пояс ее развязал. АхелойДруг! сочетай мою воду с твоим толь сильным напитком. О, вожделенный союз, Ежели радует жизнь вино — вода же спасает Радость сию от вреда! ВакхНа! подлей к твоей урне, мой бедный, зяблый содружник, Мех сей с огнистым вином… Тем бы продлить нам вкуса роскошь и здравия целость С сению кроткого сна! ВертумнВ вашем союзе, о спорники! мне позвольте быть третьим. Выжму вам сих золотых Яблоков кислый нутр; но прежде в новом напитке Сей растворите песок. Тверд и блестящ как снег (из сладких выварен тростий Нимфами Индуса он) — Крепкий, оттуда ж добытый спирт, в сосуде кристальном Здесь у меня заточен: Капли две-три того прибавив, отведайте! — Знайте ж: С сим превращенным вином Я подольстился к Помоне, — в виде юноши прежде Доступу к ней не имев, В виде старушки доброй легко привел на попойку, Легче привел на любовь.
Видение в майскую ночь
Александр Востоков
Майска тиха ночь разливала сумрак. Голос птиц умолк, ветерок прохладный Веял, златом звезд испещрялось небо, Рощи дремали. Я один бродил, погруженный в мысли О друзьях моих; вспоминал приятность Всех счастливых дней, проведенных с ними; Видел их образ. Где ты, мой Клеант! (я, вздыхая, думал) Чтоб со мной теперь разделять восторги? Где вы все? — где Флор? где Арист? Филон мой Где незабвенный? Утром цвел!.. о Флор! не давно ли плачем По Филоне мы? уж весна двукратно Оживляла злак над его могилой, Птички любились. Я вздыхал и, взор устремив слезящий На кусты, на дерн, вопрошал Природу: — Друг у нас зачем с превосходным сердцем Отнят так рано? Мне была в ответ — тишина священна! Дале вшел я в лес, оперся на древо; Листвий сладкий шум вовлекал усталы Чувства в забвенье. Вдруг из мрака бел мне явился призрак, Весь в тумане: он приближался тихо, Не был страшен мне, я узнал в нем милый Образ Филона: Благовиден, млад, он взирал как ангел; Русы по плечам упадали кудри, Нежность на устах, на челе спокойство Изображались. Он уста отверз, — как с журчащим током Шепчет в дебрях гул или арфу барда Тронет ветер, — так мне влиялся в ухо Голос эфирный. Он гласил: ‘Мой друг, веселись, не сетуй; Я живу: излей и во Флора радость О судьбе моей, а свою с терпеньем Участь сносите. Все возможно! зришь ли миры блестящи Тамо; землю здесь? — что она пред ними, То и жизнь твоя пред другими жизньми В вечной природе. Ободрись же ты и надейся с Флором Лучших жизней там; но не скорбью тщетной, Благородством чувств и любовью к благу Чти мою память!’ Он исчез. Филон! мой любезный, где ты? Руки я к нему простирал в тумане; Сердце билось — ах! Но повсюду были Мрак и безмолвье.
Весенняя песнь
Александр Востоков
Май благодатный В сонме Зефиров С неба летит; Полною урной Сыплет цветочки, Луг зеленит; Всех исполняет Чувством любви! Выйдем питаться Воздухом чистым, Что нам сидеть В мертвых стенах сих? Душно здесь, пыльно — Выйдем, друзья! Пусть нам покажет Бабочка путь. Там, где широко Стелется поле В синюю даль, Вол круторогий Пажить вкушает В стаде юниц, Прыткие кони Скачут и ржут. Вижу — от юга Тянутся тучей Лебеди к нам; Ласточка в светлом Кружится небе, Мчится к гнезду. Пахарь оставил Мирный свой кров. Он уж над пашней В поле трудится, Либо в саду Гряды копает, Чистит прививки, Полет траву; Либо за птичьим Смотрит двором. Девушки сельски Гонят овечек Беленьких в луг; Все оживилось, Все заиграло, Птички поют. Радость объемлет Душу мою! Свесившись с холма, Смотрятся ивы В зеркало вод. Гибкие ветви На берег злачный Кинули тень. Как здесь на травке Сесть хорошо! Птичек под тенью Слушать так любо!.. Ах! как бы вдруг — Птички, потише! Чей это шорох… Лизанька, ты? Тени, раскиньтесь! Лиза со мной!
Восторг желаний
Александр Востоков
Предметы сердца моего, Спокойствие, досуг бесценный! Когда-то обыму я вас? Когда дадут мне люди время Душе моей сказаться дома И отдохнуть от всех забот? Когда опять я не с чужими Найду себя — златую лиру, Венчанну розами, настрою И воспою природу, Бога, И мир, и дружбу, и любовь? Ах, долго я служил тщете, Пустым обязанностям в жертву Младые годы приносил! Нет, нет! — теперь уж иго свергну. Надмеру долго угнетало Оно мой дух, который алчет Свободы! — о, восстану я! Направлю бег мой к истой цели, И презрю низких тварей цель. Так, презрю все! — но кто меня Обуздывает? — кто дерзает Восторгу отсекать крыле?.. Не ты ль, судьба неумолима! Не ты ли?.. Ах, и так мне снова Тщеты несносной быть рабом!! Спокойствие, досуг бесценный! Когда-то обыму я вас? Когда дадут мне люди время Душе моей сказаться дома И отдохнуть от всех забот?
Гимн негодованию
Александр Востоков
Крилатое Негодованье! Строгоочита Правды дщерь! Жизнь смертных на весы кладуща, Ты адамантовой своей уздою Их бег порывистый умерь! Не терпишь ты гордыни вредной И зависть черную женешь, А счастию, — отцу гордыни, Таинственным твоим, вечнобегущим, Превратность колесом даешь! Невидимо следя за нами, Смирительница гордых вый, Склонив свои зеницы к персям. Не престаешь неложным мерять лактем Удел комуждо роковый. Но и смягчись к проступкам смертных, Судяще жизнь их правотой, Крылатое Негодованье! Тебя поем, тебя мы ублажаем С подругою твоей святой, Со Правосудьем грозномстящим! Его же приближенье к нам На крыльях, шумно распростертых — Смирит и гордость, и негодованье: Ему послушен Тартар сам!
Государю императору
Александр Востоков
Гряди в триумфе к нам, благословенный! Ты совершил бессмертные дела. Друг человечества! в концах вселенны Гремит нелестная тебе хвала, Что одержав душою твердой Верх над неистовым врагом, Врагу же, благосердый, За зло отмстил добром. И вождь царям противу новой Трои, Стократ достойнее, стократ славней Ты покорил ее. Сам ратны строи Ведя на брань, средь тысящи смертей Ты шел спокойно, — к колеснице Своей победу приковал, Судьбы в своей деснице Царей и царств держал. И вместо плена сладкий дар свободы, И вместо смерти жизнь ты им принес. Ты умирил, ущедрил все народы; Но паче всех тобою счастлив росс. В восторге слов не обретает Всю силу выразить любви: ‘Ура! — он восклицает, — Наш царь-отец! живи!’ ‘Наш добрый гений! Царствуй многи лета! О Александр! надежа государь!’ — Взывают так к тебе твои полсвета. Ярчае огненных, цветистых зарь, К тебе усердьем пламенея, Они твой празднуют возврат Деяньями, — прочнее Столпов и пышных врат. И так гряди в триумфе, вожделенный! Не сих триумфов избегаешь ты: Победны почести, тебе сужденны, Отверг в смирении, не ищешь мзды За доблести! Но, муж великий, Блаженством нашим насладись: За доблести толики Веками наградись!
Изречения Конфуция
Александр Востоков
I Пространству мера троякая: В долготу бесконечно простирается, В ширину беспредельно разливается, В глубину оно бездонно опускается. Подражай сей мере в делах твоих. Достигнуть ли хочешь исполнения, Беспрестанно вперед, вперед стремись; Хочешь видеть все мира явления, Расширяй над ними ум свой, — и обымешь их; Хочешь постигнуть существо вещей, Проницай в глубину, — и исследуешь. Постоянством только цель достигается, Полнота лишь доводит до ясности, И в кладезе глубоком живет истина. II Трояко течение времени: Наступает медлительно грядущее, Как стрела пролетает настоящее, И стоит неподвижно прошедшее. Не ускоришь никаким нетерпением Ленивый шаг грядущего; Не остановишь ни страхом, ни сомнением Быстрый полет настоящего; Когда же станет прошедшее, Ни раскаяньем уже, ни заклятием, Его с места не подвигнешь, не прогонишь ты. Если хочешь счастливым и мудрым быть, Соглашай, о смертный! дела свои С трояким течением времени: С медлительногрядущим советуйся, Но ему не вверяй исполнения; Ни быстропроходящему другом будь, Ни вечноостающемуся недругом.
Изящнейшие феномены
Александр Востоков
Видел ли ты красоту, которую борют страданья? Если нет — никогда ты Красоты не видал. Видел ли ты на прекрасном лице написанну радость? Если нет — никогда Радости ты не видал.
Ибраим
Александр Востоков
Когда Фернанд благочестивый Еще в неистовстве святом Не гнал род мавров нечестивый, Тогда Гусмановым копьем Омар младой повержен витязь. В стране врагов страшась отмщенья (Убитый знатен был, богат), Бежал Гусман, и в утомленье Перед собой увидел сад, Высоким тыном огражденный. Когда через сию ограду С трудом гишпанец перелез, Узрел хозяина он саду, Который там в тени древес Вечернюю вкушал прохладу. Он о покрове умоляет Весь в поте — эмир Ибраим Его приемлет и сажает, И спелы овощи пред ним Со взором дружелюбным ставит: ‘Ты гость мой, — старец рек почтенный, — И будешь у меня укрыт; Странноприимства долг священный Тебе защиту дать велит,’ — И гостя лаской ободряет. Но вдруг на время в дом свой вызван Великодушный старец был; И так, чтоб не был кем он признан, Старик поспешно заключил Его в садовую беседку. В мучительнейшем ожиданье Гусман в ней три часа сидел, Пока при лунном он сиянье Опять идущегоСМв4 узрел Хозяина, который плакал: ‘Жестокий, — рек он в сокрушенье, — Убил ты сына моего! Увы, хотя и сладко мщенье, Но слаще во сто крат того Быть верну в данном мною слове! Перед садовыми вратами Стоит мой лучший конь готов — Беги, ты окружен врагами, В Толедо, град твоих отцов! Да будет Бог тебе защитник!’ О, зри героя в нем, читатель, Благотворящего врагам; Хотя б, кумиров почитатель, Молился ложным он богам, Но он есть друг творца вселенной.
История и баснь
Александр Востоков
Репнин, мой друг, владетель кисти, Лиющей душу в мертвый холст! Ты так как я, питомец Феба! Подай же руку: вместе мы Пойдем изящного стезею. Тебе я тамо покажу Достойные тебя предметы, Которые вспалят огонь В твоей груди, художник юный! Два храма видишь ты на оной высоте. Один, коринфскою украшен колоннадой; Повсюду блещет там и злато, и лазурь, В прелестных статуях паросский дышит мрамор. Храм Басни то; а сей, на правой стороне, Есть храм Истории, и прост и важен: В обширном куполе, которым он накрыт, И в междустолпиях разлит священный сумрак. Мы оба храма посетим, И оба божества мы жертвою почтим. По прежде в сей войдем, который столь прекрасен. В широких белых ризах, Седой, почтенный жрец, С главой завешенной, повязанной венцом, Из полевых цветков, зеленых мирт и лавров, Облокотясь на златострунну арфу, В преддверье, с важным нас приветствием встречает. Сей старец есть Гомер, — Гомер, певец богов. — Сподоби нам войти в святилище богини, Зане причастны мы мистериям ее. — Священный к нам осклабя зрак, Дверь храма старец отверзает: Восторг и трепет свят весь дух мой обнимает! Я вижу прелести… Но нет, не описать Мне их словами, — ты, о живописец, Изобразишь ли их художеством своим?.. Какие виды И превращенья! Там брань мятежна, Борьба, ристанье, Здесь светлы лики И пляски нимф! Неисчерпаемый красот, богатств источник! — Бери скорее, кисть, палитру и пиши! Пиши Богоглаголивой Додонской мрачности рощи, И Пифиин треножник злат, И восхитительну долину Темпе, И Гесперидский сад. И пир богов пиши в чертогах Крониона, Огромных, созданных Ифестом. Чтобы вкруг сладких яств отрадно возлегали Блаженны жители Олимпа И простирали бы к трапезе вожделенной Десницы, на отца взирая; Во осенении ж кудрей амвросиальных Чело державного Зевеса Блистало б благостью. А Ира величава В златой бы зрелась диадиме, С эгидой и с копьем владычица Паллада, С колчаном, с лирой светл Аполлон. И ты, о мать утех, сладчайшая богиня, Имуща оный чудный пояс, И ты бы зрелась там с собором юных Граций И со смеющимся Эротом. О вид божественный! о дивная изящность! Там песни муз пленяют ухо; Богиня младости льет в чаши сладкий нектар, И милый Ганимед разносит! Но мы с надоблачных вершин Олимпа сходим В Троянские поля, Где рать Ахейская одержит град Приамов, Где Ксанфос трупы мчит, где Гектор и Ахилл Свирепствуют. Оттоль с премудрым Одиссеем В священный океан спускаемся и зрим Циклопов, Сциллу, Ад, Цирцею, Навзикаю, И множество иных чудес. Готов ли ты? — теперь пойдем к другому храму Сумрачным переходом сим, Который лишь одна лампада освещает; Здесь строга Критика имеет свой престол И лже и истине границу полагает. Ты был поэтом, — будь философом теперь! На сих висящих дсках добро и зло читая, Предметы избирать из них себе умей. Великих и святых изобрази людей, Которых победить не может участь злая. Искусной кистию своей Яви добро и зло в разительных контрастах: В страдальцах истины прекрасная душа Сквозь всякую б черту наружу проницала, — Сократ беседует с друзьями, смерть пия, Правдивый Аристид свое изгнанье пишет, Идет обратно Регул в плен, И верен истине Тразеа умирает. А в недрах роскоши, среди богатств, честей, Тиранов льстец, Дамокл, упоеваясь счастьем, Возвел кичливый взор, но, над собой узрев Меч остр, на волоске висящий, цепенеет. Сколь благомыслящим утешно созерцать Толь поучительны, толь сильные картины! С Плутархом в них, Репнин, с Тацитом нам являй Величие и низость смертных И душу зрителей к добру воспламеняй.
К брату и сестре
Александр Востоков
Правым глазом Ванюша, Надинька левым не может; Впрочем пленяют они оба пригожством своим. Ваня, голубчик! отдай-ка сестрице глаз свой здоровый: Будет Венерой она — будешь Амуром слепым!