Ахелой, Вакх и Вертумн
Ахелой Мной, Океановым сыном, ударившим в скалы, источен Шумный в поля водоток. Вся Акарнания, тем напоенная, в дар принесла мне Много цветов и плодов. Вакх Мной, Зевесовым сыном, из прутиев полуиссохших Сладостный выращен грозд. Оного соку испив, фракийский пастырь в восторге Доброго бога воспел. Ахелой Среброчешуйные сонмы питаю, и раковин груды Струй благотворных на дне! Жажду зверя толю, напояю агнчее стадо, Стадо мычащих волов. ВакхЯ выжимаю плоды густолиственных лоз винограда — Людям отраду принесть, Удоволить богов, о праздниках, жертв возлияньми, Ты же — будь пойлом скоту. Ахелой Всех я жизнь содержу — кровей и ран к омовенью Чист и врачебен теку, Пей, селянин, мою воду и будь царя долговечней, Коего Вакх отравит! ВакхИстинный я дарователь жизни, убийца же скорби — Сущей отравы сердец. Царь, насладившийся мною, себя почувствует богом, Раб превратится в царя. АхелойПредо мной обнажаются робкие девы, купая Тело в прозрачной струе; Видеть все красоты и все их девичьи игры, Спрятан, лежу в тростнике. ВакхДевушки робкой к устам поднесу бокал искрометный: Где ее робость тогда? Между шуток и игр не увидит, что пылкий любовник Пояс ее развязал. АхелойДруг! сочетай мою воду с твоим толь сильным напитком. О, вожделенный союз, Ежели радует жизнь вино — вода же спасает Радость сию от вреда! ВакхНа! подлей к твоей урне, мой бедный, зяблый содружник, Мех сей с огнистым вином… Тем бы продлить нам вкуса роскошь и здравия целость С сению кроткого сна! ВертумнВ вашем союзе, о спорники! мне позвольте быть третьим. Выжму вам сих золотых Яблоков кислый нутр; но прежде в новом напитке Сей растворите песок. Тверд и блестящ как снег (из сладких выварен тростий Нимфами Индуса он) — Крепкий, оттуда ж добытый спирт, в сосуде кристальном Здесь у меня заточен: Капли две-три того прибавив, отведайте! — Знайте ж: С сим превращенным вином Я подольстился к Помоне, — в виде юноши прежде Доступу к ней не имев, В виде старушки доброй легко привел на попойку, Легче привел на любовь.
Похожие по настроению
Бог веселый винограда…
Александр Сергеевич Пушкин
Бог веселый винограда Позволяет нам три чаши Выпивать в пиру вечернем. Первую во имя граций, Обнаженных и стыдливых, Посвящается вторая Краснощекому здоровью, Третья дружбе многолетной. Мудрый после третьей чаши Все венки с главы слагает И творит уж возлиянья Благодатному Морфею.
Прозьба Венеры и Минервы
Александр Петрович Сумароков
Незнающихъ любви Венера поносила, И нѣкогда она Юпитера просила, Чтобъ бросилъ онъ свой громъ на сихъ людей. И здѣлалъ то Юпитеръ ей: Сразилъ полки людей, Сосущихъ молоко изъ матерьнихъ грудей, И тѣхъ, которыя себя хотя познали, Но только чудь еще ходити начинали. Отъ горести такой, Отцовъ и матерей повсюду слышанъ вой. Невѣжъ и дураковъ Минерва поносила: И такъ же и она Юпитера просила, Чтобъ бросилъ онъ свой громъ на сихъ людей. Юпитеръ онаго не здѣлалъ ей, И инако слова сіи встрѣчаетъ, И тако отвѣчаетъ: Надежды долженъ сей я въ вѣкъ тебя лишить; Когда не восхочу земли опустошить.
Падение Фаэтона
Анна Бунина
Баснословная повестьБегущи звезды в понт Гоня от солнечного взора, Уже дщерь Солнцева, румяная Аврора Устлала розами восточный горизонт; Уже явилася стояща пред вратами, Уже их алыми коснулася перстами И, убелив сребро отливом багреца, Отверзла к шествию отца. Уже и призраки рассеялись окружим, И мрак за мраком отлетали прочь, И ризу совлекла с природы ночь. Уже часы досужны Ретивых Солнцевых, от сна воззвав, коней Впрягли в блестящу колесницу. Уже природы гул, хор птиц и рев зверей Дрожали в воздухе, приветствуя денницу, И всхода Солнечна желанный миг настал. Узря упорство Фаэтона, Феб болей слов не расточал. Кому в желаниях и гибель не препона, Пред тем слова напрасный звук! Слепцу что живопись искусных рук, То речь мудрейшая глупцам самонадежным! Итак, не вновь грозить паденьем неизбежным, Не с воли совратить, Но править научить Предпринял Феб отвергшего советы, И как достигнуть меты, В четырех объяснил ему законах тех: «Не опускайся вниз, — и не взносися вверх, Держись средины; Не ослабляй бразды на миг единый; И оком бодрственным гляди всегда вперед! Науке сей, мой сын, других законов нет». Поклялся юноша ученью быть покорным; А Феб, стеня, тоскуя и грустя, На гибель снаряжать тут стал свое дитя. Сперва составом он, огню противоборным, Уста его и очи оросил; Потом лучи на темя возложил; Потом, с рамен своих совлекши червленицу, Одел его хламидой сей; Потом воссесть велел на колесницу, Дал вожжи и коней; Потом, терзаяся, рыдая, Вздох вздохом заглушая И отвратя лице, сказал ему: «Ступай!» О муза! подкрепи, дай твердость слогу С земного пренестись в небесный край И с юношей вступить в эфирную дорогу! Воздушный путь мне вовсе нов! С каких начну я слов? Каким себя обогащу примером? Ни с Гарнеренем мне, ни с славным Монгольфьером По воздуху в свой век проплыть не удалось; А быль рассказывать неловко на авось. Неспорно, — всяких в мире много: Иной, судя не слишком строго, Таких чудес наскажет вам, Что вянут слушателей уши! Вот там-то, по его словам, Киты не сходят с суши; А там на дне морском Живут по году водолазы! Другой, прослыть бояся чудаком, От сей воздержится проказы, Но вас самих он проведет И в дураки введет. В Париже, в Лондоне, в Китае, в Геркулане — Везде, вам скажет, был И пользу приносил. У турок, при султане Два года жил, Ведя расход без сметы. Китайцам он давал к правлению советы; Британцев научил торги водить, Француженок наряды шить, Быть тонкими евреев. У готфов, скифов и халдеев — Везде он побывал, Всё опытом узнал. Опишет все вам тропки, Куда стопы его неробки В который занесли и день, и час. Такой вы слушая рассказ, Вот, мыслите, мудрец меж мудрецами! А он те земли, вам которы описал, С учителем по карте пробежал. Но я, чтоб наравне не стать между лжецами, Ни легковерия других не уловить, Читателя хочу заране предварить, В воздушном что пути, без всякого обману, Преданий древних я держаться только стану. «О радость! о восторг! Счастливый Фаэтон конями правит, Которыми лишь мог Единый править бог! Счастливый Фаэтон навек себя прославит! Счастливый Фаэтон в лучах! Во образе светила! Вселенна перед ним колена преклонила! Счастливый Фаэтон явился в небесах И примет за труды бессмертия награды!» — Так мнил Клименин сын, бросая окрест взор, Когда стоял он у преграды, Котора от небес делила Солнцев двор. Гордящийся Иос тяжелой гривой, Волнами падающей вниз; Флегон ретивый, Белейший снега Пироис, Эфон высоковыйный — Четыре Солнцевы коня, С горящими очми от внутрення огня, Еще держимые, стремились в путь эфирный. Как мечется на добычь лев, И мощный, и несытый, Пуская страшный рев, — Так кони Солнцевы, взнося к грудям копыты, Биют решетку врат, На месте прядая в порыве к бегу яром. Хребты их с рьяности дрожат; Главы дымятся паром; Звенят бразды сребром; Грызомы удила в кольцо биют кольцом; И воздух, зыбляся от ржаний голосистых, Разносит их в странах эфира чистых, Чтоб Солнца предварить приход. Часы, у сих стоящие ворот, Отверзли их в наставше время. Тут кони, радуясь, что болей нет преград, Быстрее ветра в путь летят; Но легким ощутя везомо бремя И направление не то вожжей, Прямой бросая путь, по прихоти своей В пространства мечутся небес необозримы. Клименин сын, во все страны носимый, Восчувствовал смертельный страх Хотя бразды держал в руках, Но правил он коньми без всякого устава. Не ведая их нрава, — Который поводлив, ретивей иль смелей, Огнист иль с норовом, пужливой ли породы, — Он будто с умысла и к пагубе своей Строптивым более дает еще свободы, Послушных осаждает взад. Тогда-то в них настал вдруг беспорядок общий! Тогда-то Фаэтон и дару стал не рад! Тогда-то, изнуря свои он силы тощи, За гордость сам себя стократно клял: Почто Меропсовым быть сыном возгнушался, При взорах матери спокойно не остался, Почто труды не по себе подъял! Тем меней Фаэтон являл в себе искусства, Чем ближе быть опасность мнил! И силы малились от конского в нем буйства, И буйство их росло с его потерей сил! Несчастный! думаешь, твой страх достиг предела! Длань рока на тебе вполне отяготела, И ужас встал на верхнюю черту! Ах, нет! пожди, еще! лютейшую тревогу За дерзки замыслы ты встретишь попремногу, Чтоб сведать гордости тщету. Хранящий Фаэтон отцово наставленье Еще из рук не выпускал вожжей И тем хоть вмале бег обуздывал коней; Но вдруг незапно приключенье, Господство юноши, для новых мук, Исхитило из рук. Известно, — по пути, Где Солнцу каждый день назначено идти, Рассеяны пречудны знаки, Которые у нас зовутся зодияки И ставятся везде во всех календарях. Столь их уродливы личины, Что, может, робкого и от печатных страх Возьмет не без причины; Но в небе там, Хотя и все они пригвождены к местам, Однако живы все, — глядят и шевелятся. Ну как чудовищей таких не испужаться, Кто даже был бы и храбрец! А бедный Фаэтон, к несчастью, из трусливых. Как! скажете вы мне, — толь храбрый молодец, Что к славе в помыслах ревнивых Цветущего себя не пощадил И век свой на заре скосил; Что розе; мартовской подобен был красою И жизни краткостью сравнялся с тою, — Толь храбрый молодец за труса выдан здесь! Где слыхана такая смесь! Не спорь, читатель мой; а паче Ты храбрость с дерзостью не числи за одно! Наглец при маленькой сам струсит неудаче; Не кончить — начинать ему лишь суждено. Кто храбрость истинну имеет, Тот, дела не начав, робеет; Медлительно берет со всех его сторон: «Не лучше ль отложить?» — смиренно мыслит он. Когда же начато… О! зрелище преславно! Что часть он божества, — тогда-то будет явно! Тогда-то он в себе дух творческий явит, И дар бесценный сей творца не постыдит! Но время к повести, оконча споры скушны. Незапно путник наш воздушный Увидел в зоне знак, — Который именно? с какой страны? и как? Предание смолчало; Стрелец ли, Дева ли, иное ль было что? Никто не говорит про то; Но что-то юношу смертельно испугало. С испуга он как мертвый охладел, Стал бледен, обомлел: Не движется в нем кровь, не бьются жилы; Ни духа жизненна, ни сердца нет; Померк во взорах свет, Иссякли все душевны силы, И вожжи выпали из рук. Прощай бессмертие и трубный славы звук! Досада, мщенье — всё забылось, Всё страхом усмирилось, Чтоб страх явить сей в полноте. Лишь ярость приросла коней безмерно. Почуя вожжи на хребте (Свободы средство вожделенно), Как бурный понт, От века прущий в гору, Едва постижну взору, Кипит от гнева на оплот И утекает вспять без силы; Но вдруг, сквозь земные прорвавшись жилы, Несется в дол, — крутит, ревет, И гору, с треском что упала, С собой несет, — Так и они, познав, что боле власти нет, Котора ими управляла, Несутся в небеса, без цели, наугад: Вертят кругом, вперед и взад, Цепляют звезды неподвижны, На тучи спрядывают нижны, И Фаэтона, в казнь вины, Как вихри мча коловращают. Лежащи к полюсам страны Впервый зной Солнца ощущают; Впервые тех морей окованна вода Восстала изо льда, Впервые сребряным хребтом блеснула, В скалы бесплодные волной плеснула, Но, в хладных ощутя вдруг недрах жар, По часе бытия, изникла в пар. Снеслись в бугры погибши рыбы. Упали с шумом снежны глыбы, Что, горни кроя вышины, Копилися в слоях от сотворенья мира, И тех числом лет бытности равны. Расчистилась вся твердь до самого Эфира, Не стало облаков, ни туч, Чтоб Солнца заслонить палящий луч: Рождаясь, влага иссыхала. То пламя тонкое, что воздух разожгло, Багровым заревом на землю налегло, И огненную пещь земля собой являла. Под градусом одним юг, запад, норд теперь. Камчатский и лапландский зверь От жара в первый раз сокрылся в норы, — Сокрывшись в них вотще! Но то ль еще? — Дымящиясь помалу горы В единый запылали час. Пылает Тавр, Кавказ, Готард, Хитера, Осса, Родопа, Апеннин, Атлант, Рифей, Эльфоса, Протяжный Пиренеи, о двух холмах Парнас… Сия последняя всех прежде запылала, Всех прежде жертвою пожара стала, Затем, что с низа до верхов Была завалена стихами, И что (будь сказано меж нами), В соборе том стихов Иные были суховаты, — Сухие же скорей зажгутся и стихи! Итак, Парнас, подтопкою богатый, За наши вмиг сгорел грехи! Но то ль еще?.. горят с посевом нивы, Герцинский лес пылает горделивый, Все рощи, все луга горят; Все реки в берегах кипят. Кипит Дуэро, Днепр, Рейн, Эльба, Темза, Сена, И Прут, Великому грозила где премена, И Тибр, где Рима вознеслась глава; И трон незыблемый обтекшая Нева, И Таг, златой песок влекущий; Кипит Фазис, отколь руно унес Язон; России ратников дающий Дон; Кипит Эвфрат, Родан, По, Нил, Дунай цветущий; Кипит Алфей, Ристаньем древле знаменитый, И Ганг, куда, победами несытый, Достиг надменный из царей; И хладная вода вскипает темной Волги. Все реки, все моря кипят. Но только ль бед земле грозят? Пылают грады многи: Везде пожар отсвечивал в пожар. Истнились навсегда те памятники пышны, Художника где был проявлен дар; Лишь громы слышны От бедственна паденья их, Лишь пепл остался нам от них. Горит виновная Ливийская столица, — Цвет черный от паров Налег на все арабски лица, В правдиву казнь грехов, Содеянных одним из их породы. Из рода в роды Преходит казнь та и поднесь, Хотя чужда арапам ныне спесь, И стали черными вдруг полны без пощады Премноги грады. Пожары множились, и множилась напасть! Горящая земля была готова пасть; Хаосом ей погибель угрожала! Но вдруг из недр растерзанных ее Цибела вверх главу мертвелую подъяла, И стала так молить богов царя: «Почто, о Дий! толико я страдаю! Воззри! в единый вся иссохла день, Как вставшая из гроба тень! Иссякли все сосцы, чем тварь твою питаю! Толь бедственная смерть, о Дий! почто?..» Рекла, и в землю вновь вступила. Еще бы говорила, Но сил едва ей стало и на то: Густой клубами дым препятствовал дыханью, И угли на главу бросал пожар. Дий, вняв не раздражась богини сей роптанью, «Толико-то, — изрек, — земной ничтожен шар, И смертных радости толико-то мятежны! Как тают от огня пылинки малы снежны, Так прочны блага их единым гибнут днем! Безумство одного бывает в гибель всем!» — Умолк, — и в думу погрузясь немногу, К громодержавному отшел чертогу, Троеконечный там перун подъял, Вознес всемощну с ним десницу, Поверг на дерзкого возницу —
На чужом пиру
Аполлон Коринфский
Пир — горой… В пылу разгула Льются волнами слова; У честных гостей от гула Закружилась голова.Речи буйные сменяя. По столам — полным-полна — Ходит чаша круговая Чудодейного вина.Кто хоть выпьет, хоть пригубит — Словно горя не видал; Как зазноба, всех голубит Хмель под сводом ярких зал…На пиру всем честь и место — Только, песня, нет тебе, Вдохновенных дум невеста И сестра мне по судьбе!Только мы одни с тобою Обойденные стоим: Ты кручинишься со мною, Я — горю огнем твоим…Но недаром пьяной чашей Обнесли нас на пиру — С простодушной музой нашей Не пришлись мы ко двору!Здесь поют певцы другие — Пира шумного льстецы, От разгула не впервые Захмелевшие певцы…Где царит одна услада, Не знававшая тоски, — Там с тобою нас не надо, Мы для всех там — чужаки!Место наше — за порогом Этих праздничных хором; По проселочным дорогам Мы, сестра, с тобой пойдем…Мы послушаем, поищем, Что и как поют в глуши; С каждым путником и нищим Погуторим от души…Перехожею каликой, Скоморохом-гусляром Мы по всей Руси великой С песней-странницей — вдвоем.По деревням и по селам Расстилается наш путь. Нам, и грустным и веселым, Будет рад хоть кто-нибудь…Гой вы гусли! Гей вы мысли! Гой ты струн гусельных строй! Что вам тучи, что нависли Над победной головой?!Гряньте песню дружным ладом, Как певали в старину, — Русским словом, русским складом Подпевать я вам начну…Здравствуй, удаль! Здравствуй, воля — Воля вольная!.. Авось На просторе наше поле Клином в поле не сошлось!..
Поэт
Дмитрий Веневитинов
Тебе знаком ли сын богов, Любимец муз и вдохновенья? Узнал ли б меж земных сынов Ты речь его, его движенья? — Не вспыльчив он, и строгий ум Не блещет в шумном разговоре, Но ясный луч высоких дум Невольно светит в ясном взоре. Пусть вкруг него, в чаду утех, Бунтует ветреная младость, — Безумный крик, холодный смех И необузданная радость: Все чуждо, дико для него, На все безмолвно он взирает, Лишь что-то редко с уст его Улыбку беглую срывает. Его богиня — простота, И тихий гений размышленья Ему поставил от рожденья Печать молчанья на уста. Его мечты, его желанья, Его боязни, ожиданья — Все тайна в нем, все в нем молчит: В душе заботливо хранит Он неразгаданные чувства. Когда ж внезапно что-нибудь Взволнует огненную грудь, — Душа, без страха, без искусства. Готова вылиться в речах И блещет в пламенных очах. И снова тих он, и стыдливый К земле он опускает взор, Как будто б слышал он укор За невозвратные порывы. О, если встретишь ты его С раздумьем на челе суровом, — Пройди без шума близ него, Не нарушай холодным словом Его священных, тихих снов! Взгляни с слезой благоговенья И молви: это сын богов, Питомец муз и вдохновенья!
Ахилл и Одиссей
Николай Степанович Гумилев
Одиссей Брат мой, я вижу глаза твои тусклые, Вместо доспехов меха леопарда С негой обвили могучие мускулы, Чувствую запах не крови, а нарда. Сладкими винами кубок твой полнится, Тщетно вождя ожидают в отряде, И завивает, как деве, невольница Черных кудрей твоих длинные пряди. Ты отдыхаешь под светлыми кущами, Сердце безгневно и взор твой лилеен, В час, когда дебри покрыты бегущими, Поле — телами убитых ахеян. Каждое утро страдания новые… Вот, я раскрыл пред тобою одежды, Видишь, как кровь убегает багровая, Это не кровь, это наши надежды. Ахилл Брось, Одиссей, эти стоны притворные, Красная кровь вас с землей не разлучит, А у меня она страшная, черная, В сердце скопилась и давит и мучит.
Песня (Полней стаканы, пейте в лад)
Николай Языков
Полней стаканы, пейте в лад! Перед вином — благоговенье: Ему торжественный виват! Ему — коленопреклоненье! Герой вином разгорячен, На смерть отважнее стремится; Певец поет, как Аполлон, Умея Бахусу молиться. Любовник, глядя на стакан, Измену милой забывает, И счастлив он, покуда пьян, Затем что трезвый он страдает. Скажу короче: в жизни сей Без Вакха людям все досада: Анакреон твердит нам: пей! А мы прибавим: до упада. Полней стаканы, пейте в лад! Перед вином благоговенье; Ему торжественный виват! Ему — коленопреклоненье!
Гомер-нищий
Сергей Дуров
«Сладко-пленительный край, орошенный волною гермесской, Град, на златистых холмах возвышающий зданья, любимец Гордой Юноны, где всё тайной и древностью дышит — Кумы — приветствую вас! В ваших пределах трикраты Снился мне сладостный сон (а сны от богов нам даются). Верно, сам мощный Зевес, руководствуя свыше скитальцев, Нас удостоил узреть стены священного града. Вот уж двенадцатый раз солнце восходит и гаснет, Я же с ребенком вдвоем, без защиты и верного крова, В дебрях лесистых блуждал и скитался но берегу моря. Пищею были у нас — плод, отвергаемый зверем, Ил да гнилая трава, выносимая горькой волною. Боги! Ужели дитя, мой единый сопутник в несчастьи, Сгибнет в глазах у меня, призывая напрасно на помощь? Я ли и сам, наконец, как ладья без руля и ветрила, Буду весь век свой блуждать, со скалы на скалу набегая?. Нет! Мы пришли к очагу, где богатство и доблесть Манят невольно к себе. Именем ветви лавровой, Зыблемой в нашей руке, — отворите нам двери!.. за это Юный мой спутник нарвет вам цветов из долины соседней И, заплетя их в венки, увенчает чело ваше ими…» Так говорил удрученный судьбою и временем старец, С взором потухшим давно от печалей и слез бесконечных — Этот был старец-Гомер!.. А палаты, к которым пришел он, Лукуса было жилье {не жилье, а великое чудо): Орден дорийский блистал, но как будто бы спорил с коринфским, Мрамор белее снегов, иссеченный в прямые колонны; Сто упоительных дев, индианок живых, сладострастных, С ранней до поздней зари здесь подносят богатые яства, Цедят в амфоры вино из гроздей наксосских и кипрских. Оргия вечно кипит, и усталый хозяин с гостями Здесь засыпает под звук флейт и тимпанов фригийских. Старец вошел на порог. И во имя седин и несчастий, Именем девственных Лар, покровительниц нашего крова, Просит приюта себе и спутнику. Лукус суровый Встретил гневно его. Но Гомер, сохраняя обычай, К платью его приложась, говорит ему: «Счастливый смертный, Равный по счастью богам! Случай нас свел (а ты знаешь, Нищий — посланник небес!). Приюти же нас дружно и мирно: Просьба — любимая дщерь обладателя неба, Зевеса; — К ней преклоняя свой слух, раздели со скитальцем трапезу; Я заплачу тебе всё: не золотом, — этою лирой. Знаешь ли, я посетил берега плодоносного Нила, Странствовал в дальных странах, переплыл все моря, океаны, Всюду дивил я людей — и за песни мои получал я Золоторунных овнов и треножники. Веришь ли, часто, Слушая песни мои, Меония в душе сомневалась, Я ли их пел или бог Аполлон, покровитель искусства; Пел я когда-то богам, а теперь для тебя петь я буду. О, да взлетит к небесам песня моя! Да услышит Зевс-громовержец меня… и воздаст тебе в жизни сторицей! Пусть на пиру у тебя амбра и нард благовонный Сладостный запах свой льют. Пусть удовольствия вечно В доме живут у тебя, ускоряя летящее время; Пусть собираемый хлеб, с нивы твоей, утомляет Крепких и сильных волов; да широко шумящие ивы, Дружно в садах у тебя разрастаясь с дня на день, не столько Гибких ветвей принесут для сплетенья кошниц, (сколько надо) К сбору янтарных гроздей в вертограде твоем. Я же буду, С каждою новой весной, прилетать к тебе легкою птичкой; Своды богатых палат оглашать сладкозвучною песнью. Звонкие гимны слагать в честь богам и богиням домашним». «Странник, — ответствует тот, — мне не надобно песен подобных; Пой их другим, а не мне. (Богу Плутону, быть может, Будут по сердцу они!) Мне же они ненавистны: Вид злополучья один вводит меня в беспокойство, Яд разливает кругом». — И старец, с душою, Сдавленной едкой тоской, подымает потухшие очи К небу, которого он уж издавна, издавна не видит… Юный сопутник его, верный в несчастьи как прежде, Руку Гомера берет и ведет его к берегу моря, Где он садится — и, вот, песня последняя сладко Веет из уст у него, сочетавшись согласно с далеким Плеском бегущих валов, на златистый песок прибережья. «О мой родимый приют! О благодатные стены Мелеса, Где Критенеа, как мать истинно добрая, с жаром, Детство хранила мое, а Зевес допускал меня видеть Лиц благородных черты и лазурно-прекрасное небо. Златошелковы поля! Полные таинств дубравы! Вышлите ваших богинь, чтоб они эту скорбную песню, Эху в уста передав, донесли до пределов отчизны. Вам же, о дщери небес, благодатные музы, за звуки, Давшие лавр мне во мзду (подаянье ничтожное в жизни!), Ныне я шлю мой привет, но последний привет на прощанье! Больше не буду я петь ни богинь, ни богов, ни героев; Ни илионских бойниц, греческой ратью стесненных; Ни Андромахи в слезах, Гектора нежной супруги; Ни Ахиллесову месть; ни сына Лаэрта, который К дальним брегам занесен бурной волною. Мой голое Силу утратил свою, как кузнечика голос под осень. Вещая лира моя, от невзгоды, разбилась. Прощайте ж, Музы — прощайте навек!» И у молкнул божественный старец. Бог Аполлон, услыхав лебединую песню Гомера, Тотчас с Олимпа слетел в подземельное царство Плутона И сладкогласно воззвал: «Не касайтесь, Парки, до нити Жизни того, кто, как мы, Зевсу любезен и дорог: Воля сия от него». И окончив, к Гомеру летит он, Тучей объемлет его и уносит далёко, далёко… Юный сопутник его из Самоса — один у прибрежья остался. С тех пор поверье идет, что Сирены, богини морские, Взяли Гомера к себе, в водяное, прохладное царства Там он когда запоёт, то Сирены, заслушавшись песней, Всё забывают окрест — и пловцы ускользают сетей их; Даже Фетида сама, из глубоких пучин океана, Слушает песни его, а Ахиллова мать и доселе — Внемлет о сыне своем, воспеваемом дивным Гомером.
Боги
Владимир Солоухин
По дороге лесной, по широкому лугу С дальнобойким ружьем осторожно иду. Шарит ствол по кустам, озирает округу, И пощаду в себе воплотив и беду. Путь от жизни до смерти мгновенья короче: Я ведь ловкий стрелок и без промаха бью. Для порхающих птиц и парящих и прочих Чем же я не похож на пророка Илью? Вот разгневаюсь я — гром и молния грянет. И настигнет стрела, и прощай синева… Вот я добрый опять (как бы солнце проглянет). Улетай себе, птица, оставайся жива. Только птицы хитры, улетают заране, Мол, на бога надейся, но лучше в кусты… И проходит гроза, никого не поранив. «Злой ты бог. Из доверия выбился ты!» Впрочем, вот для разрядки достаточный повод: На березе скворцы у скворечни своей; Белогрудая ласточка села на провод, Восхищенно глядит, хоть в упор ее бей. Так за что ж ее бить, за доверие, значит? Для того, чтоб она нелюдимой была, Та, что даже детишек от взгляда не прячет И гнездо у тебя над окошком свила? Ты ее не убьешь и пойдешь по дороге, Онемеет в стволе окаянный свинец… Пуще глаза, о, с громом и молнией, боги, Берегите доверие душ и сердец!
Три подвига
Владимир Соловьев
Когда резцу послушный камень Предстанет в ясной красоте И вдохновенья мощный пламень Даст жизнь и плоть своей мечте, У заповедного предела Не мни, что подвиг совершен, И от божественного тела Не жди любви, Пигмалион! Нужна ей новая победа: Скала над бездною висит, Зовет в смятенье Андромеда Тебя, Персей, тебя, Алкид! Крылатый конь к пучине прянул, И щит зеркальный вознесен, И опрокинут — в бездну канул Себя увидевший дракон.Но незримый враг восстанет, В рог победный не зови — Скоро, скоро тризной станет Праздник счастья и любви. Гаснут радостные клики, Скорбь и мрак и слезы вновь… Эвридики, Эвридики Не спасла твоя любовь.Но воспрянь! Душой недужной Не склоняйся пред судьбой, Беззащитный, безоружный, Смерть зови на смертный бой! И на сумрачном пороге, В сонме плачущих теней Очарованные боги Узнают тебя, Орфей! Волны песни всепобедной Потрясли Аида свод, И владыка смерти бледной Эвридику отдает.
Другие стихи этого автора
Всего: 59Амимона
Александр Востоков
В стране Аргивской, там, где моря волны рьяны Оплескивают брег песчаный, Юнейшая из Данаид, Воздевши руки вверх, стояла Амимона. От фавна дерзкого красавица бежит И слезно молит Посийдона, Да от насильства он невинность охранит ‘Посейдон! бурных вод смиритель, Поспешну помощь мне яви; Будь чести, жизни будь спаситель От зверския любви! Увы! ужели раздается Вотще по воздуху мой стон? Или искать мне остается Спасенья в бездне ярых волн! Услышь, Посейдон, повелитель! Поспешну помощь мне яви! Будь чести, жизни будь спаситель От зверския любви!’ Так дщерь Данаева возносит глас плачевный И видит вдруг она, что сильный бог морей, Своим последием блестящим окруженный, Рассеять страх ее грядет во славе к ней; И Амфитрите он однажды так явился, Когда за ним текли Амур и Гименей. Его узревый фавн от брега удалился, А бог, имеющий в руке трезубец злат, При виде девы сам любовию объят, Вещать к ней тако обратился: ‘Никто, прекрасная княжна, Вредить тебе да не посмеет; Кто нежным быть в любви умеет, К тому и ты явись склонна. Ах, счастлив, счастлив тот без меры Кто нравен сердцу твоему! В объятиях самой Венеры Приревновал бы Марс к нему. Никто вредить да не посмеет Тебе, прекрасная княжна! Кто с нежностью любить умеет, К тому, к тому лишь будь склонна!’ О как легко богам склонить девицу юну! Все в пользу страстному Нептуну Служило в оный час: величием блистал В кругу тритонов, нимф, во славе светозарной, Притом же помощью ее он обязал. Но это ль помощь? о Амур, Амур коварной! Игра твоя и тут видна; Помощника сего она Должна бы более всех фавнов опасаться… Уже Фетидино чело румянит стыд, Она отводит взор; Дорида же спешит Во влажные свои вертепы погружаться, Увещевая Нереид Подобных случаев разумно удаляться: ‘Вы будьте, о нимфы, Всегда осторожны! Приманчивы речи Любовников ложны; Когда мы опасность Предвидеть не можем, Ее нам избегнуть Труднее всего. Любовников дерзких Избавиться можно, Противных и грубых Отвадить легко. Тот больше опасен Кто льстив и прекрасен; Страшитесь, о нимфы, Всех боле того!’
Видение в майскую ночь
Александр Востоков
Майска тиха ночь разливала сумрак. Голос птиц умолк, ветерок прохладный Веял, златом звезд испещрялось небо, Рощи дремали. Я один бродил, погруженный в мысли О друзьях моих; вспоминал приятность Всех счастливых дней, проведенных с ними; Видел их образ. Где ты, мой Клеант! (я, вздыхая, думал) Чтоб со мной теперь разделять восторги? Где вы все? — где Флор? где Арист? Филон мой Где незабвенный? Утром цвел!.. о Флор! не давно ли плачем По Филоне мы? уж весна двукратно Оживляла злак над его могилой, Птички любились. Я вздыхал и, взор устремив слезящий На кусты, на дерн, вопрошал Природу: — Друг у нас зачем с превосходным сердцем Отнят так рано? Мне была в ответ — тишина священна! Дале вшел я в лес, оперся на древо; Листвий сладкий шум вовлекал усталы Чувства в забвенье. Вдруг из мрака бел мне явился призрак, Весь в тумане: он приближался тихо, Не был страшен мне, я узнал в нем милый Образ Филона: Благовиден, млад, он взирал как ангел; Русы по плечам упадали кудри, Нежность на устах, на челе спокойство Изображались. Он уста отверз, — как с журчащим током Шепчет в дебрях гул или арфу барда Тронет ветер, — так мне влиялся в ухо Голос эфирный. Он гласил: ‘Мой друг, веселись, не сетуй; Я живу: излей и во Флора радость О судьбе моей, а свою с терпеньем Участь сносите. Все возможно! зришь ли миры блестящи Тамо; землю здесь? — что она пред ними, То и жизнь твоя пред другими жизньми В вечной природе. Ободрись же ты и надейся с Флором Лучших жизней там; но не скорбью тщетной, Благородством чувств и любовью к благу Чти мою память!’ Он исчез. Филон! мой любезный, где ты? Руки я к нему простирал в тумане; Сердце билось — ах! Но повсюду были Мрак и безмолвье.
Весенняя песнь
Александр Востоков
Май благодатный В сонме Зефиров С неба летит; Полною урной Сыплет цветочки, Луг зеленит; Всех исполняет Чувством любви! Выйдем питаться Воздухом чистым, Что нам сидеть В мертвых стенах сих? Душно здесь, пыльно — Выйдем, друзья! Пусть нам покажет Бабочка путь. Там, где широко Стелется поле В синюю даль, Вол круторогий Пажить вкушает В стаде юниц, Прыткие кони Скачут и ржут. Вижу — от юга Тянутся тучей Лебеди к нам; Ласточка в светлом Кружится небе, Мчится к гнезду. Пахарь оставил Мирный свой кров. Он уж над пашней В поле трудится, Либо в саду Гряды копает, Чистит прививки, Полет траву; Либо за птичьим Смотрит двором. Девушки сельски Гонят овечек Беленьких в луг; Все оживилось, Все заиграло, Птички поют. Радость объемлет Душу мою! Свесившись с холма, Смотрятся ивы В зеркало вод. Гибкие ветви На берег злачный Кинули тень. Как здесь на травке Сесть хорошо! Птичек под тенью Слушать так любо!.. Ах! как бы вдруг — Птички, потише! Чей это шорох… Лизанька, ты? Тени, раскиньтесь! Лиза со мной!
Восторг желаний
Александр Востоков
Предметы сердца моего, Спокойствие, досуг бесценный! Когда-то обыму я вас? Когда дадут мне люди время Душе моей сказаться дома И отдохнуть от всех забот? Когда опять я не с чужими Найду себя — златую лиру, Венчанну розами, настрою И воспою природу, Бога, И мир, и дружбу, и любовь? Ах, долго я служил тщете, Пустым обязанностям в жертву Младые годы приносил! Нет, нет! — теперь уж иго свергну. Надмеру долго угнетало Оно мой дух, который алчет Свободы! — о, восстану я! Направлю бег мой к истой цели, И презрю низких тварей цель. Так, презрю все! — но кто меня Обуздывает? — кто дерзает Восторгу отсекать крыле?.. Не ты ль, судьба неумолима! Не ты ли?.. Ах, и так мне снова Тщеты несносной быть рабом!! Спокойствие, досуг бесценный! Когда-то обыму я вас? Когда дадут мне люди время Душе моей сказаться дома И отдохнуть от всех забот?
Гимн негодованию
Александр Востоков
Крилатое Негодованье! Строгоочита Правды дщерь! Жизнь смертных на весы кладуща, Ты адамантовой своей уздою Их бег порывистый умерь! Не терпишь ты гордыни вредной И зависть черную женешь, А счастию, — отцу гордыни, Таинственным твоим, вечнобегущим, Превратность колесом даешь! Невидимо следя за нами, Смирительница гордых вый, Склонив свои зеницы к персям. Не престаешь неложным мерять лактем Удел комуждо роковый. Но и смягчись к проступкам смертных, Судяще жизнь их правотой, Крылатое Негодованье! Тебя поем, тебя мы ублажаем С подругою твоей святой, Со Правосудьем грозномстящим! Его же приближенье к нам На крыльях, шумно распростертых — Смирит и гордость, и негодованье: Ему послушен Тартар сам!
Государю императору
Александр Востоков
Гряди в триумфе к нам, благословенный! Ты совершил бессмертные дела. Друг человечества! в концах вселенны Гремит нелестная тебе хвала, Что одержав душою твердой Верх над неистовым врагом, Врагу же, благосердый, За зло отмстил добром. И вождь царям противу новой Трои, Стократ достойнее, стократ славней Ты покорил ее. Сам ратны строи Ведя на брань, средь тысящи смертей Ты шел спокойно, — к колеснице Своей победу приковал, Судьбы в своей деснице Царей и царств держал. И вместо плена сладкий дар свободы, И вместо смерти жизнь ты им принес. Ты умирил, ущедрил все народы; Но паче всех тобою счастлив росс. В восторге слов не обретает Всю силу выразить любви: ‘Ура! — он восклицает, — Наш царь-отец! живи!’ ‘Наш добрый гений! Царствуй многи лета! О Александр! надежа государь!’ — Взывают так к тебе твои полсвета. Ярчае огненных, цветистых зарь, К тебе усердьем пламенея, Они твой празднуют возврат Деяньями, — прочнее Столпов и пышных врат. И так гряди в триумфе, вожделенный! Не сих триумфов избегаешь ты: Победны почести, тебе сужденны, Отверг в смирении, не ищешь мзды За доблести! Но, муж великий, Блаженством нашим насладись: За доблести толики Веками наградись!
Изречения Конфуция
Александр Востоков
I Пространству мера троякая: В долготу бесконечно простирается, В ширину беспредельно разливается, В глубину оно бездонно опускается. Подражай сей мере в делах твоих. Достигнуть ли хочешь исполнения, Беспрестанно вперед, вперед стремись; Хочешь видеть все мира явления, Расширяй над ними ум свой, — и обымешь их; Хочешь постигнуть существо вещей, Проницай в глубину, — и исследуешь. Постоянством только цель достигается, Полнота лишь доводит до ясности, И в кладезе глубоком живет истина. II Трояко течение времени: Наступает медлительно грядущее, Как стрела пролетает настоящее, И стоит неподвижно прошедшее. Не ускоришь никаким нетерпением Ленивый шаг грядущего; Не остановишь ни страхом, ни сомнением Быстрый полет настоящего; Когда же станет прошедшее, Ни раскаяньем уже, ни заклятием, Его с места не подвигнешь, не прогонишь ты. Если хочешь счастливым и мудрым быть, Соглашай, о смертный! дела свои С трояким течением времени: С медлительногрядущим советуйся, Но ему не вверяй исполнения; Ни быстропроходящему другом будь, Ни вечноостающемуся недругом.
Изящнейшие феномены
Александр Востоков
Видел ли ты красоту, которую борют страданья? Если нет — никогда ты Красоты не видал. Видел ли ты на прекрасном лице написанну радость? Если нет — никогда Радости ты не видал.
Ибраим
Александр Востоков
Когда Фернанд благочестивый Еще в неистовстве святом Не гнал род мавров нечестивый, Тогда Гусмановым копьем Омар младой повержен витязь. В стране врагов страшась отмщенья (Убитый знатен был, богат), Бежал Гусман, и в утомленье Перед собой увидел сад, Высоким тыном огражденный. Когда через сию ограду С трудом гишпанец перелез, Узрел хозяина он саду, Который там в тени древес Вечернюю вкушал прохладу. Он о покрове умоляет Весь в поте — эмир Ибраим Его приемлет и сажает, И спелы овощи пред ним Со взором дружелюбным ставит: ‘Ты гость мой, — старец рек почтенный, — И будешь у меня укрыт; Странноприимства долг священный Тебе защиту дать велит,’ — И гостя лаской ободряет. Но вдруг на время в дом свой вызван Великодушный старец был; И так, чтоб не был кем он признан, Старик поспешно заключил Его в садовую беседку. В мучительнейшем ожиданье Гусман в ней три часа сидел, Пока при лунном он сиянье Опять идущегоСМв4 узрел Хозяина, который плакал: ‘Жестокий, — рек он в сокрушенье, — Убил ты сына моего! Увы, хотя и сладко мщенье, Но слаще во сто крат того Быть верну в данном мною слове! Перед садовыми вратами Стоит мой лучший конь готов — Беги, ты окружен врагами, В Толедо, град твоих отцов! Да будет Бог тебе защитник!’ О, зри героя в нем, читатель, Благотворящего врагам; Хотя б, кумиров почитатель, Молился ложным он богам, Но он есть друг творца вселенной.
История и баснь
Александр Востоков
Репнин, мой друг, владетель кисти, Лиющей душу в мертвый холст! Ты так как я, питомец Феба! Подай же руку: вместе мы Пойдем изящного стезею. Тебе я тамо покажу Достойные тебя предметы, Которые вспалят огонь В твоей груди, художник юный! Два храма видишь ты на оной высоте. Один, коринфскою украшен колоннадой; Повсюду блещет там и злато, и лазурь, В прелестных статуях паросский дышит мрамор. Храм Басни то; а сей, на правой стороне, Есть храм Истории, и прост и важен: В обширном куполе, которым он накрыт, И в междустолпиях разлит священный сумрак. Мы оба храма посетим, И оба божества мы жертвою почтим. По прежде в сей войдем, который столь прекрасен. В широких белых ризах, Седой, почтенный жрец, С главой завешенной, повязанной венцом, Из полевых цветков, зеленых мирт и лавров, Облокотясь на златострунну арфу, В преддверье, с важным нас приветствием встречает. Сей старец есть Гомер, — Гомер, певец богов. — Сподоби нам войти в святилище богини, Зане причастны мы мистериям ее. — Священный к нам осклабя зрак, Дверь храма старец отверзает: Восторг и трепет свят весь дух мой обнимает! Я вижу прелести… Но нет, не описать Мне их словами, — ты, о живописец, Изобразишь ли их художеством своим?.. Какие виды И превращенья! Там брань мятежна, Борьба, ристанье, Здесь светлы лики И пляски нимф! Неисчерпаемый красот, богатств источник! — Бери скорее, кисть, палитру и пиши! Пиши Богоглаголивой Додонской мрачности рощи, И Пифиин треножник злат, И восхитительну долину Темпе, И Гесперидский сад. И пир богов пиши в чертогах Крониона, Огромных, созданных Ифестом. Чтобы вкруг сладких яств отрадно возлегали Блаженны жители Олимпа И простирали бы к трапезе вожделенной Десницы, на отца взирая; Во осенении ж кудрей амвросиальных Чело державного Зевеса Блистало б благостью. А Ира величава В златой бы зрелась диадиме, С эгидой и с копьем владычица Паллада, С колчаном, с лирой светл Аполлон. И ты, о мать утех, сладчайшая богиня, Имуща оный чудный пояс, И ты бы зрелась там с собором юных Граций И со смеющимся Эротом. О вид божественный! о дивная изящность! Там песни муз пленяют ухо; Богиня младости льет в чаши сладкий нектар, И милый Ганимед разносит! Но мы с надоблачных вершин Олимпа сходим В Троянские поля, Где рать Ахейская одержит град Приамов, Где Ксанфос трупы мчит, где Гектор и Ахилл Свирепствуют. Оттоль с премудрым Одиссеем В священный океан спускаемся и зрим Циклопов, Сциллу, Ад, Цирцею, Навзикаю, И множество иных чудес. Готов ли ты? — теперь пойдем к другому храму Сумрачным переходом сим, Который лишь одна лампада освещает; Здесь строга Критика имеет свой престол И лже и истине границу полагает. Ты был поэтом, — будь философом теперь! На сих висящих дсках добро и зло читая, Предметы избирать из них себе умей. Великих и святых изобрази людей, Которых победить не может участь злая. Искусной кистию своей Яви добро и зло в разительных контрастах: В страдальцах истины прекрасная душа Сквозь всякую б черту наружу проницала, — Сократ беседует с друзьями, смерть пия, Правдивый Аристид свое изгнанье пишет, Идет обратно Регул в плен, И верен истине Тразеа умирает. А в недрах роскоши, среди богатств, честей, Тиранов льстец, Дамокл, упоеваясь счастьем, Возвел кичливый взор, но, над собой узрев Меч остр, на волоске висящий, цепенеет. Сколь благомыслящим утешно созерцать Толь поучительны, толь сильные картины! С Плутархом в них, Репнин, с Тацитом нам являй Величие и низость смертных И душу зрителей к добру воспламеняй.
К Аполлону
Александр Востоков
О чем в Аполлоновом храме Усердно молится поэт, При воскуренном фимиаме Коль вина на алтарь лиет? — Не для него в сардинских спеет Благословенных нивах рожь, Ниже калабрским богатеет Руном он мягким овчих кож, Не просит он сокровищ злата И зубья индского слона, И чтоб угодьями богата Земля ему была дана: Нет, пусть другим фалернских гроздий Возделыванье вверит рок. Купцы и корабельны гости Бесценный оных выпьют сок, — На сирски выменяв товары, Из полных выпьют чаш златых (Внегда фортунины удары Щадят боголюбимцев сих, И понт неверный их лелеет, Летящих на корысть и смерть). Мне маслина одна довлеет И овощь легкая во снедь. О Феб! дай смышленну и здраву Мое стяжанье мне вкусить, Не уронить ввек добру славу, А паче лиру не забыть.
К брату и сестре
Александр Востоков
Правым глазом Ванюша, Надинька левым не может; Впрочем пленяют они оба пригожством своим. Ваня, голубчик! отдай-ка сестрице глаз свой здоровый: Будет Венерой она — будешь Амуром слепым!