Тирсисъ
Годъ цѣлый Тирсисъ былъ съ Ифизою въ разлукѣ, Годъ цѣлый онъ вздыхалъ, и жилъ въ несносной скукѣ. Въ деревнѣ, жалостно воспоминалъ стада, И о любовницѣ онъ плакалъ иногда, Ифиза у овецъ своихъ въ лугахъ осталась, И помнилось ему, какъ съ нимъ она прощалась… Какъ въ щастливыя дни ихъ радости текли, И какъ веселости спокойствіе влекли. Ни что ихъ тамъ утѣхъ тогда не разрушало, Что было надобно, все съ ними пребывало. Кончаетъ солнце кругъ, весна въ луга идетъ Увеселяетъ тварь, и обновляетъ свѣтъ. Сокрылся снѣгъ, трава изъ плѣна выступаетъ, Источники журчатъ, и жавронокъ вспѣваетъ. Приближилися тѣ дражайшія часы, Чтобъ видѣть пастуху пастушкины красы. Къ желанной многи дни стенящаго отрадѣ, Отецъ опять нарекъ быть Тирсису при стадѣ. Все паство на умѣ и милый взоръ очей, Все мыслитъ, какъ опять увидится онъ съ ней. День щастья настаетъ, и скуку скончеваетъ, Отходитъ Тирсисъ въ лугъ, и къ паству поспѣшаетъ. Но весь шелъ день, пришелъ, зритъ ясную луну, Свѣтило дневное сошло во глубину. Но ясныя ночи тоя ему начало, Знакому разсмотрѣть пустыню не мѣшало, Повсюду мечетъ взоръ, на все съ весельемъ зритъ, И тропка Тирсиса тутъ много веселить. Вотъ роща, гдѣ моя любезная гуляеть, Вотъ рѣчка, гдѣ она свой образъ умываеть. Подъ древомъ тамо съ ней я нѣкогда сидѣлъ, Съ высокой сей горы въ долины съ ней глядѣлъ. Въ пещерѣ сей она въ полудни отдыхала, И часто и меня съ собой туда зывала, Гдѣ лежа на ея колѣняхъ я лежалъ, И руки мягкія въ рукахъ своихъ держалъ. Сей мыслію свой духъ въ пустынѣ онъ питаетъ, И сердце нѣжное надеждой напаяетъ. Приходитъ на конецъ ко стаду онъ тому, Которо отъ отца поручено ему. Собаки прежняго хозяина узнали, И ластяся къ нему вокругъ его играли. Исполнилося то хотѣніе ево, Что быть ему въ мѣстахъ желанья своево, Но Тирсисова мысль и тутъ еще мутилась: Ну естьли, мыслитъ онъ, Ифиза отмѣнилась, И новы радости имѣя въ сей странѣ, Въ невѣрности своей не помнитъ обо мнѣ! Я знаю, что меня она не ненавидитъ, Но чая, что уже здѣсь больше не увидитъ, Ахъ! Можетъ быть она другова избрала, И для того уже мнѣ суетно мила. Съ нетерпѣливостью узрѣть ее желаетъ; Но ночь, къ свиданію ево не допускаетъ, Которая ему заснути не дала; Ифиза во всю ночь въ умѣ ево была. Какъ радостно ево надежда услаждала, Такъ тяжко мысль при томъ сомнѣніемъ терзала. Глаза не жмурятся, что дѣлать, востаетъ; Но солнце на луга изъ волнъ морскихъ нейдетъ. Какъ ночи долгота ему ни досаждаетъ, Оно обычнаго пути не премѣняетъ. Восходитъ по горамъ Аврора на конецъ, И гонятъ пастухи въ луга своихъ овецъ. Всѣхъ Тирсисъ зритъ, не зритъ Ифизы онъ единой, Не знаетъ, что ему причесть тому притчиной: Гдѣ дѣлась, говоритъ Ифиза? Знать взята Отселѣ ужь ея въ деревню красота! Мы различныхъ деревень, и жить съ ней будемъ розно. Почто на паство я пущенъ опять такъ позно! Уже меня весна не станетъ услаждать, Вездѣ и завсегда я стану воздыхать. Коль здѣсь Ифизы нѣтъ; уйду въ лѣса дремучи, Исполню стономъ ихъ, слезъ горькихъ токи льючи, Лишенъ людей съ звѣрьми я тамо буду жить, И жалобы горамъ въ пустыняхъ приносить. Но вскорѣ и онъ овецъ препровождаетъ, Идетъ послѣдняя, о Тирсисѣ вздыхаеть. Когда свою пастухъ любовницу узрѣлъ, Съ веселья вымолвить ей снова не умѣлъ, А ей чувствительняй еще та радость стала, Она увидѣла, чево не ожидала. Не вспомнилась она, и плача говоритъ: Не въ сновидѣніиль здѣсь Тирсись предстоитъ? Я зрю мечтаніе, и сердцу лицемѣрю; Нѣтъ, вижу истинну, но ей почти не вѣрю. Я въ явѣ предъ тобой, любовникъ ей вѣщалъ, И съ тою жь вѣрностью, какъ духъ тебѣ вручалъ. Я мышлю, что и я не въ суетной надеждѣ: Таковъ ли милъ теперь тебѣ, какъ быль я прежде? Ифиза говоритъ: разставшися съ тобой, Я думала, что я разсталася съ душой, Тѣхъ мѣстъ, гдѣ я часы съ тобою провождала, Ни разу безъ тебя безъ слезъ не посѣщала: Съ тоской встрѣчала день. Съ тоской встрѣчала ночь, Мысль грустна ни на часъ не отступала прочь, Въ разлучно время я ничемъ не утѣшалась, Цвѣтами никогда съ тѣхь дней не украшалась. И можетъ ли то быть чтобъ сталъ ты меньше милъ, Тебя хоть не было, твой духъ со мною жилъ. Ты въ сердцѣ обиталъ моемъ неисходимо, И было мной лицо твое повсюду зримо; Но ахъ! Не къ щастію, но въ горести своей, Въ то время я была любовницей твоей. О радостны часы! О время дарагое! Я буду жить опять въ сладчайшемь здѣсь покоѣ! Приди возлюбленный, скончавъ прелюты дни, Къ симъ соснамъ, гдѣ съ тобой бывали мы одни. Тамъ рѣчь моя ни кѣмъ не будетъ разрушенна, Здѣсь долго не могу я быть уединенна, Приди ты на вечерь, какъ прежде приходиль. Я мню, что ты сихъ мѣстъ еще не позабылъ. Ты много въ ихъ имѣль Ифизина приятства: Но будешъ ихъ имѣть и нынѣ безъ препятства. Съ какою радостью потомъ сердца ихъ ждутъ, Всѣ грусти окончавъ дражайшихъ тѣхъ минутъ!
Похожие по настроению
Дорисъ
Александр Петрович Сумароков
Красавицы своей отставъ пастухъ, въ разлукѣ, Лилъ слезы и стеня во всѣхь мѣстахь былъ въ скукѣ Вездѣ ее искалъ, ни гдѣ не находилъ, И нѣкогда въ тоскѣ безъ пользы говорилъ: О рощи! О луга! О холмики высоки! Долины красныхъ мѣстъ! И быстрыя потоки! Жилище прежнее возлюбленной моей! Мѣста гдѣ много разъ бывалъ я купно съ ней! Гдѣ кроется теперь прекрасная, скажите, И чѣмъ нибудь ее обратно привлеките! Ольстите духъ ея, ольстите милый взоръ, Умножь журчаніе вода бѣгуща съ горъ, Младыя древеса вы отрасли пускайте, Душистыя цвѣты долины покрывайте, Земли сладчайшія плоды произрости! Или ничто ее не можетъ привести? Приди назадъ приди, драгая! возвратися, Хоть на не многи дни со стадомъ отпросиса! Не сказывай, что я въ печали здѣсь живу; Скажи что здѣшній лугъ сочняй даетъ траву, Скажи, что здѣсь струи свѣжяе протекаютъ, И волки никогда овецъ не похищаютъ. Мы будемь весело здѣсь время провождать, Ты станешъ пѣсни пѣть, а я въ свирѣль играть Ты пѣсни, кои намъ обѣимъ очень внятны, Я знаю, что они еще тебѣ приятны; Въ нихъ тебѣ мое вздыханіе являлъ, И нѣжную любовь стократно возглашалъ: Услышишъ множество ты пѣсенъ, вновь, разлучныхъ, Которы я слагаль во времена дней скучныхъ, Въ которыя тебя я больше не видалъ, И плачучи по всѣмь тебя мѣстамъ искалъ, Гдѣ часто мы часы съ тобой препровождали, Когда съ забавою минуты пролетали. Пещры, тѣнь древесъ, въ печяльной сей странѣ, И тропки, гдѣ бывалъ съ тобою, милы мнѣ. О время! О часы! Куда отъ грусти дѣться? Приди дражайшая, и дай мнѣ наглядѣться! Мнѣ день, кратчайшій день, сталъ нынѣ скучный годъ: Не можно обрѣсти такихъ холодныхъ водъ, Которы бъ жаркій духъ хоть мало охладили, Ни травъ, которы бы отъ раны излечили. Твоя любезна тѣнь ни на единый часъ, Не можешъ отступить отъ омраченныхъ глазъ. Когда краснѣются въ дали высоки горы, Востокомь въ небеса прекрасныя Авроры, И златозарный къ намъ приходитъ паки день, Снимая съ небеси густу нощную тѣнь, День въ пасство, я въ тоску, все утро воздыхаю И въ жалостну свирѣль, не помню, что играю. Наступитъ полдень жаркъ, послѣдуетъ трудамъ Отдохновенный часъ пасущимъ и стадамъ, Пастушки, пастухи, покоятся прохладно А я смущаяся крушуся безотрадно. Садится дневное свѣтило за лѣса, Или уже луна восходить въ небеса, Товарищи мои любовницъ любызаютъ, И сгнавъ своихъ овецъ въ покоѣ пребываютъ; А я или грущу вздыханіе губя, Иль просыпаюся зря въ тонкомь снѣ тебя, А пробудившися тебя не обрѣтаю И лишь едину тѣнь руками я хватаю. Драгая, иль тебѣ меня уже не жаль? Коль жаль, приди ко мнѣ, скончай мою печаль! Колико бъ щастья мнѣ ты Дорись приключила! Какія бъ слезы ты изъ глазь моихь пустила! Тѣ слезы, что изъ глазь въ послѣднія текуть, И по лицу ключемъ сладчайшихъ водь бѣгуть. Какъ птицамъ радостна весна, и всей природѣ, И нимфамъ красный день по дождевой погодѣ, Такъ веселъ былъ бы мнѣ желаемый сей часъ, Въ который бъ я тебя увидѣль въ перьвый разъ. Не знаешъ Дорисъ ты, колико вздоховъ трачу И что я по тебѣ бесперестанно плачу. О вѣтры! Что могли на небеса вознесть Къ Венерѣ тающей печальную ту вестъ, Что на земли ея сокровище дражайше, Адонисъ, съ кѣмъ она во время пресладчайше Имѣла множество утѣхъ средь темныхь рощь, Незапнымъ бѣдствіемъ, позналъ противну нощь! Когда вы станете то мѣсто прелетати Гдѣ Дорисъ безъ меня сужденна обитати; Остановитеся, вдыхните въ уши ей, Хоть часть къ извѣстію сея тоски моей: Скажите, что по ней и духъ и сердце стонетъ. Мой свѣтъ: когда тебѣ власы вѣтръ легкій тронеть, А ты почувствуешъ смятеніе въ себѣ, Такъ знай, что вѣстникъ то, что плачу по тебѣ. Когда ты чувствуешъ еще любовны раны, Употреби, что есть, прошеніе, обманы, Чтобъ, только лишъ могло меня съ тобой свести; Уже не стало силъ мнѣ грусти сей нести. И ежели узрятъ мои тебя овечки Опять на берегу любезныя той рѣчки, Гдѣ я дражайшая съ тобою часто быль, И гдѣ при вечерѣ любовь тебѣ открылъ, Я мню, что и они узря тебя взыграють, Мнѣ кажется тебя всѣ вещи зрѣть желаютъ, И естьли я тебя къ себѣ не праздно жду, Скончай мой свѣтъ, скончай скоряй мою бѣду!..
Дористея
Александр Петрович Сумароков
Спокойте грудь мою часы сей темной ночи, Не лѣйте больше слезъ мои печальны очи: Отдвигни грусти прочь, уйми мой тяжкій стонъ, Отрада страждущихъ о ты дражайшій сонъ! Безмѣрна страсть моя, тоска моя безмѣрна; Ково я толь люблю, та стала мнѣ невѣрна. Отъ Дористеи ли льзя было ждать измѣнъ, Вѣщалъ такъ нѣкогда на ложѣ Осягенъ: Всякъ ею день тоска моя усугублялась, Когда со пастухомъ другимъ она слюблялась: И ввергла на конецъ во ровъ меня она, Унывна кажется мнѣ вся сія страна: Стѣня мнѣ кажется струи въ потоки плещутъ, И солнечны лучи темняе нынѣ блещутъ: Не весело поютъ и птички въ сихъ кустахъ: Премѣнно стало все въ плачевныхъ сихъ мѣстахъ: Свою алькмена здѣсь являя гнусну службу, Старалась утвердить въ любви порочной дружбу, Ты щастливъ Тимократъ… Ты щастливъ; будь любимъ. Владѣй во щастіи сокровищемъ моимъ. Какое зрѣлище теперь воображаю! Я самъ себя, я самъ сей мыслью поражаю: Во сердцѣ трепѣтъ, шумъ во тяжкой головѣ; Любезну мыслью зрю на мягкой съ нимъ травѣ. Съ чужихъ пришедъ луговъ пастушку онъ цѣлуетъ: Она ево какъ онъ со нѣжностью милуеть: И всѣ приятности имѣлъ которы я, Являетъ ужъ не мнѣ любовница моя: Не мой уже восторгъ въ восторгъ ее приводитъ, И сладости уже съ другимъ она находить: Уже со грядъ моихъ не я снимаю плодъ, И съ нивъ моихъ не я сожну въ сей тучныи годъ; Ево, саженна мной клубника насышаетъ, Ево, а не меня пастушка восхищаетъ, Не возвратятся дни протедшія весны: Прошла ея любовь: проходятъ тако сны. Прошли минуты тѣ, мы въ кои цѣловались, А съ ними и мои утѣхи миновались. Скошенная трава уже не возрастетъ, Увянувшій цвѣтокъ во вѣкъ не расцвѣтетъ. О Дористея! Ты мя крѣпко поражаешь, Твердивъ: ты горлицѣ въ любови подражаешь; Но горлица въ любви любовнику не льститъ, И отъ нево она съ другимь не отлетить: Не будетъ никогда другова лобызати: А ты ужъ не меня стремишься осязати, Забывь, колико мнѣ пастушка ты мила, То помня чья теперь, не помня чья была; Довольствуйся своей довольствуйся Исмѣной. И се увидѣлъ онъ любезну со Алькменой, И съ Тимократомъ тутъ: увидѣлъ, онѣмѣлъ: Не громь ли надо мной, онъ мыслитъ, возгремѣлъ: И живъ ли я еще! Я живъ и ето вижу! Я паче смерти жизнь такую ненавижу. Не мучься, вѣдай ты, что етотъ Тимократъ, Пастушкѣ сей женихъ а Дористеѣ братъ. Я ихъ сосватала, а онъ боясь отказа, Чтобь не было о немь къ стыду ево расказа, Что онъ пришедъ на нашъ прекрасный етотъ долъ, Сорвати розу мня лишъ руку укололь: Таился и тебя ко ревности подвигнулъ, Доколѣ своево желанья не достигнулъ. Меня въ полуночи лучъ солнца осіялъ, Отхлынуль отъ меня меня топившій валъ, Болото вязкое въ минуту осушилось, И сердче горестей въ минуту всѣхъ лишилось. Бесѣдовавъ пастухъ и проводивъ гостей, Остался въ шалашѣ съ возлюбленной своей: А онъ горячности пастушки возбуждаетъ: Пастушка пастуха взаимно услаждаетъ.
Галатея
Александр Петрович Сумароков
Померкли небеса, луга покрыла тѣнь, И долгой кончился, средь лѣта, жаркой день, Спокоилися всѣ трудився и потѣя: Заснула въ шалатѣ прекрасна Галатея, Приснилось ей, что паль въ близи высокой дубъ, И выпалъ у нея крѣпчайшій въ корнѣ зубъ, Сіяюща луна незапно помрачилась: Вздрогнувъ проснулася она и огорчилась: Во огорченіи толкуетъ тутъ она, Что значилъ дубъ и зубь, что значила луна. Дубъ палъ, конецъ моей крѣпчайшей то надеждѣ; Увижу то, чево не чаяла я преждѣ: Измѣной пастуха красы лишится лугъ: А зубъ у кореня, то искрѣнній мой другъ: Сіянія луны незапно омраченье. То жизни моея незапно огорченье: Не можно сна сево ясняй истолковать: Намѣрился Миртиллъ меня позабывать. Со мягкаго одра ее согнало горе, Хотя багряная еще аѵрора въ морѣ. Не трогаетъ еще шумъ дневный оныхъ мѣстъ, Ни солнце на небѣ блестящихъ тамо звѣздь, Свирѣль молчитъ, ей лѣсъ еще не отвѣчаеть, И пѣньемъ соловей дня свѣтля не встречаетъ. Пастушка рветъ, воставъ, сплетенныя вѣнки, Бросаетъ глиняны, за дверь, свои стаканы, И съ ни.ми свѣжія и розы и тюльпаны: Все то Миртиллово; Миртиллъ ей вѣренъ спалъ, Не зная, что во снѣ высокой дубъ упалъ. Пастушка говорить: видѣніе согласно, Что видѣла намнясь я ьъ явѣ очень ясно: Онъ очень пристально на Сильвію смотрѣлъ, И взоры устремлялъ быстряе острыхъ стрѣлъ: Видна, видна тово смотрѣнія причина, И основательна теперь моя кручина. Какъ агницу меня ты хищный волкъ сразилъ, И хладостью своей мой стыдъ изобразилъ. Пчела вкругъ розы такъ сося себя доволитъ, И въ кустъ упадаетъ когда игла уколитъ: Не думаетъ она, когда она сосетъ, Что горькой ядъ себѣ во улій принесетъ. Свѣтлѣютъ небеса и овцы заблѣяли, А солнечны лучи дубровы осіяли: Выходятъ пастухи изъ шалашей къ стадамъ, И устремляются къ любви и ко трудамъ: Миртиллъ поцѣловать возлюбленную чаетъ, И здравствуется съ ней; она не отвѣчаеть. Тебя ли вижу я! Туда ли я зашолъ! Ты чаялъ Сильвію здѣсь утромъ симъ нашолъ: Мой домикъ видишь ты сей Сильвіинымъ домомъ. Окаменѣлъ Миртиллъ, и будто какъ бы громомъ Осыпанный, когда зла молнія сверкнетъ, Не вѣритъ самъ себѣ, онъ живъ еще, иль нѣтъ. Миртиллу тѣ слова во пропасти ступени: Какія Сильвія! Какія ето пѣни! Ты выспался, а я терзалась въ ету ночь: Забудь меня, пойди, пойди отселѣ прочь. Невиненъ я, а ты разсержена такъ злобно; Прости, умѣю быть и я сердитъ подобно. Пойди и удались — постой — уходитъ онъ… Ушелъ — нещастная — збылся мой страшный сонъ. Не сонъ предвозвѣстилъ, что буду я нещастна; Винна моя душа любовью съ лишкомъ страстна. О естьли бы прошла сія моя бѣда; Не стала бы я впредь снамъ вѣрить никогда! Любовь бѣду мѣчтой въ просоньи мнѣ твердила. А я событіе ея распорядила. Изображается то все въ умѣ теперь: Что мнѣ былъ онъ душа, и будетъ послѣ звѣрь: Покинетъ онъ меня. Конечно онъ покинетъ: Горячая ко мнѣ любовь ево застынеть. Коль ледъ растопленный быть можетъ кипеткомъ; Не можно ли водѣ кипячей быти льдомъ! Пустою ревностью я бурю натянула, И будто въ озерѣ, я въ лужѣ утонула. Сама старалась я, сама себя губить: Другую не меня онъ станетъ ужъ любить, Меня забудетъ онъ; но я ль ево забуду! Какъ будто скошенна трава я вянуть буду. За дружбу станетъ онъ меня пренебрегать, И чѣмъ онъ щастливъ былъ, тѣмъ станетъ онъ ругать. О нестерпимая, не изреченна мука, О поздная уже мнѣ дѣвушкѣ наука! Кропивы беречись я въ тѣ часы могла, Когда еще ноги кропивой не ожгла. Идетъ ево сыскать; но только лишъ выходитъ, Стѣняща пастуха во близости находитъ: Хотя сердитливость ево, ево гнала; Но нѣжная любовь дороги не дала. Пастушка передъ нимъ виняся сонъ толкуетъ; Мирится съ пастухомъ и больше не тоскуетъ: Не мыслитъ болѣе о ужасѣ мѣчты: Стаканы подняла и брошенны цвѣты. Испуганный зефиръ обратно прилетаетъ: Пастушка въ нѣжности опять какъ прежде таетъ.
Цирцея
Александр Востоков
На сером камени, пустынном и высоком, Вершина коего касалася небес, Цирцея бледная в отчаянье глубоком Лила потоки горьких слез. Оттуда по волнам глаза ее блуждали; Казалось, что они Улисса там искали. Еще ей мнится зреть героя своего: Сия мечта в ней грудь стесненну облегчает, Она зовет к себе его, И глас ее стократ рыданье прерывает: ‘Виновник моего мученья! Ах! возвратись в страну сию; Не о любви тебя молю, Приди, хотя из сожаленья, Кончину ускорить мою! Хоть сердце бедное мое сраженно Есть жертва пагубной к тебе любви. Хотя обмануто тобой, презренно, Но пламень злой еще горит в крови. И — ах! ужели нежность преступленье, Чтобы толикое заслуживать презренье? Виновник моего мученья! Ах, возвратись в страну сию, Не о любви тебя молю: Приди, хотя из сожаленья, Кончину ускорить мою!’ Так в жалобах она скорбь сердца изливает; Но вскоре к своему искусству прибегает, Чтоб возвратить назад любви своей предмет; Все адски божества она к себе зовет: Коцит и мрачный Стикс, Цербера, Тизифону, Злых Фурий, грозных Парк, Гекату непреклонну. Кровавы жертвы уж трепещут на кострах, И вмиг их молния преобращает в прах! Тяжелые пары свет солнца затмевают, Боязненно свой бег планеты прерывают, Река со ужасом к вершинам вспять бежит, И сам Плутон в своих убежищах дрожит. Глас ее страшный Двигнул весь ад; Громы ужасны Глухо гремят; Облаки мрачны Ясный день тмят; Земля трепещет, Страхом полна; Яростно плещет Бурна волна; С ужасом мещет Взор свой луна. И тени адские, вняв яры заклинанья, Из бездны сумрака, бледнея, поднялись. Их протяженные, унылы завыванья Далеко в воздухе со стоном раздались, — И ветры с наглостью заклепы гор прорвали, И с плачем трепетным и страшным тем смешали Свой шум, и рев, и вой, и свист! Усилья тщетные!… Любовница несчастна, Ты над всесильною любовию невластна! Хоть землю можешь потрясти И ад в смятенье привести, Того не сделаешь ты яростью ужасной, Чего твой взор прекрасной Не мог произвести! Так, независим Купидон. Свои права он защищает, Не терпит принужденья он, По воле смертных наделяет, Предписывая всем закон, Законов сам ничьих не знает. Где трон стоял зимы седой, Туда Зефиров легкий рой С прекрасной Флорой возвратится. Эолу Алкион отдаст Свою над морем кратку власть, Но паки ею насладится; Но никогда, никак, ничем К себе опять не привлечем Любовь, которая однажды удалится!
Тирсис под сенью ив
Федор Сологуб
Тирсис под сенью ив Мечтает о Нанетте, И, голову склонив, Выводит на мюзетте: Любовью я, — тра, та, там, та, — томлюсь, К могиле я, — тра, та, там, та, — клонюсь. И эхо меж кустов, Внимая воплям горя, Не изменяет слов, Напевам томным вторя: Любовью я, — тра, та, там, та, — томлюсь, К могиле я, — тра, та, там, та, — клонюсь. И верный пёс у ног Чувствителен к напасти, И вторит, сколько мог Усвоить грубой пасти: Любовью я, — тра, та, там, та, — томлюсь, К могиле я, — тра, та, там, та, — клонюсь. Овечки собрались, — Ах, нежные сердечки! — И вторить принялись, Как могут петь овечки: Любовью я, — тра, та, там, та, — томлюсь, К могиле я, — тра, та, там, та, — клонюсь. Едва он грусти жив Тирсис. Где ты, Нанетта? Внимание, кущи ив! Играй, взывай, мюзетта: Любовью я, — тра, та, там, та, — томлюсь, К могиле я, — тра, та, там, та, — клонюсь.
К Тизре
Иван Козлов
К чему вам, струны, радость петь? Звучите мне тоской мятежной! Как мне веселое терпеть? Боюсь, не верю песни нежной. Она любви пролетным сном Звучит обманутой надеждой. Как вспомнить, думать мне о том, Что я теперь и что был прежде?Чей голос в струны радость лил, Той нет, — и нет очарованья! Один напев теперь мне мил: Надгробный стон и вопль страданья; В нем отзыв наших вместе дней. С тех пор, как ты уж прахом стала, Нестройство для души моей То, в чем гармония бывала.Всё тихо; но и в тишине Слух ловит песни незабвенной; Невольно слышен голос мне, Давно молчанью обреченный. Смятенный дух тревожит он: Засну ли — сонного пленяет; Тоска ль отгонит дивный сон — Напев с мечтой не улетает.Мечтою Тирзу навсегда Любви оставила могила. В волнах дрожавшая звезда Блеск нежный от земли склонила. Но кто во мраке грозных туч Проходит жизни путь ужасный, Тот ищет всё звезды прекрасной, Ему бросавшей светлый луч.
Тоска
Кондратий Рылеев
К нам возвратился май веселый, Природа оживилась вновь: Зазеленели холмы, долы И распестрились от цветов. Всё сладкой всюду негой дышит, Ручей с приятностью журчит, Едва листы зефир колышет, И Филомелы глас звучит.В полях и рощах слышно пенье — 10 Все радостью оживлены; И все как будто в восхищеньи От возвращения весны! Один лишь я брожу унылый, Во мне одном веселья нет, И ах! не будет до могилы, Пока сей не покину свет…Увы! всё то, в чем я, несчастный, Свое блаженство находил, — Всё то, всё то, что я столь страстно 20 И с восхищением любил, Уже не существует боле!.. О Делия! тебя уж нет! Навек увяла ты, как в поле Безвременно вдруг вянет цвет!В летах, когда лишь начинают Всю цену жизни познавать; Когда с весельем засыпают, С весельем день встают встречать; Когда беспечность отдаляет 30 Заботы мрачные с тоской, Когда всё душу восхищает И сердце веселит мечтой, — Узнал я Делию впервые! О, незабвенные лета! О, дни, любовию святые, И вы, прелестные места, — Где я, любовью упоенный,Взирал на Делию мою, Где я, любовью восхищенный, 40 Промолвил в первый раз — люблю; И где она взаимно то же Сказала, очи потупив! О, как, о, как тогда — о боже! — Ничтожный смертный был счастлив! Какое в сердце восхищенье, Какой восторг я ощущал! Клянусь! в то самое мгновенье И в рай бы я не пожелал!«Весной, мой друг, когда раздастся 50 Здесь Филомелы первый глас, Пред алтарем тебе отдастся Моя рука в тот самый час», — Уже мне Делия сказала. Весны я с нетерпеньем ждал, Как вдруг она приметно стала Всё вянуть, вянуть… час настал — И наконец — «о друг сердечный! Прости, — сказала мне она, — Прости, но верь, что не навечно: 60 Другая есть еще страна, — Где ни страданья нет, ни муки, Где мы соединимся вновь И где не будет уж разлуки, Где вечно царствует любовь». . . . . . . . . . . . . . . .Уж возвратился май веселый, И в роще раздается глас Весну поющей Филомелы — Увы, настал урочный час, 70 В котором Делия мечтала Меня блаженством подарить, Тот час, в который завещала Себя со мной соединить!О боги! милой прорицанье Спешите совершить скорей! Мне без нее сей мир — изгнанье, Мне только жизнь мила при ней. . . . . . . . . . . . . . . . .Всё восхищается весною, 80 Природа всё животворит! Один, один лишь я с тоскою! Один лишь я от всех забыт!.. Увы! когда ж я перестану Крушиться так, как я крушусь? Ах! скоро ль, скоро ль я увяну И с Делией соединюсь? Когда в тот край, о боги хладны! Меня переселите к ней, Где обретет приют отрадный 90 Усталый странник жизни сей?!
К музе
Петр Ершов
Прошла чреда душевного недуга; Восходит солнце прежних дней. Опять я твой, небесная подруга Счастливой юности моей! Опять я твой! Опять тебя зову я! Покой виновный мой забудь, И светлый день прощенья торжествуя, Благослови мой новый путь!Я помню дни, когда вдали от света Беспечно жизнь моя текла, Явилась ты с улыбкою привета И огнь небес мне в грудь влила. И вспыхнул он в младенческом мечтаньи, В неясных грезах, в чудных снах, И полных чувств живое излиянье — Речь мерная дрожала на устах. Рассеянно, с улыбкою спокойной, Я слушал прозы склад простой, Но весело, внимая тени стройной, Я хлопал в такт ребяческой рукой. Пришла пора, и юноша счастливый Узнал, что крылося в сердечной глубине; Я лиру взял рукой нетерпеливой, И первый звук ответил чудно мне. О, кто опишет наслажденье При первом чувстве силы в нас! Забилось сердце в восхищеньи И слезы брызнули из глаз! «Он твой — весь этот мир прекрасный! Бери его и в звуках отражай»! Ты сильный царь! С улыбкою всевластной Сердцами всех повелевай!»Внимая гордому сознанью, Послушный звук со струн летел, И речь лилась цветущей тканью, И вдохновеньем взор горел. Я жил надеждами богатый… Как вдруг, точа весь яд земли, Явились горькие утраты И в траур струны облекли. Напрасно в дни моей печали Срывал я с них веселый звук: Они про гибель мне звучали, И лира падала из рук. Прощайте ж, гордые мечтанья!.. И я цевницу положил Со стоном сжатого страданья На свежий дерн родных могил. Минули дни сердечной муки; Вздохнул я вольно в тишине. Но прежних дней живые звуки Мечтались мне в неясном сне.И вдруг — в венце высокого смиренья, Блистая тихою, пленительной красой, Как светлый ангел утешенья, Она явилась предо мной! Простой покров земной печали Ее воздушный стан смыкал; Уста любовию дышали И взор блаженство источал. И был тот взор — одно мгновенье, Блеснувший луч, мелькнувший сон; Но сколько в душу наслажденья, Но сколько жизни пролил он! ……………….. Прошла чреда душевного недуга; Восходит солнце новых дней. Опять я твой, небесная подруга Счастливой юности моей! Сойди ж ко мне! Обвей твоим дыханьем! Согрей меня небесной теплотой! Взволнуй мне грудь святым очарованьем! Я снова твой! Я снова твой! Я вновь беру забытую цевницу, Венком из роз, ликуя, обовью, И буду петь мою денницу, Мою звезду, любовь мою! Об ней одной с зарей востока В душе молитву засвечу, И, засыпая сном глубоко, Ее я имя прошепчу. И верю я, невинные желанья Мои исполнятся вполне: Когда-нибудь в ночном мечтаньи Мой ангел вновь предстанет мне. А может быть (сказать робею), Мой жаркий стих к ней долетит, И звук души, внушенный ею, В ее душе заговорит. И грудь поднимется высоко, И мглой покроются глаза, И на щеке, как перл востока, Блеснет нежданная слеза!..
Тоска по милом
Василий Андреевич Жуковский
Дубрава шумит; Сбираются тучи; На берег зыбучий Склонившись, сидит В слезах, пригорюнясь, девица-краса; И полночь и буря мрачат небеса; И черные волны, вздымаясь, бушуют; И тяжкие вздохи грудь белу волнуют. «Душа отцвела; Природа уныла; Любовь изменила, Любовь унесла Надежду, надежду — мой сладкий удел. Куда ты, мой ангел, куда улетел? Ах, полно! я счастьем мирским насладилась: Жила, и любила… и друга лишилась. Теките струей Вы, слезы горючи; Дубравы дремучи, Тоскуйте со мной. Уж боле не встретить мне радостных дней; Простилась, простилась я с жизнью моей: Мой друг не воскреснет; что было, не будет… И бывшего сердце вовек не забудет. Ах! скоро ль пройдут Унылые годы? С весною — природы Красы расцветут… Но сладкое счастье не дважды цветет. Пускай же драгое в слезах оживет; Любовь, ты погибла; ты, радость, умчалась; Одна о минувшем тоска мне осталась».
Другие стихи этого автора
Всего: 564Ода о добродетели
Александр Петрович Сумароков
Всё в пустом лишь только цвете, Что ни видим,— суета. Добродетель, ты на свете Нам едина красота! Кто страстям себя вверяет, Только время он теряет И ругательство влечет; В той бесчестие забаве, Кая непричастна славе; Счастье с славою течет.Чувствуют сердца то наши, Что природа нам дала; Строги стоики! Не ваши Проповедую дела. Я забав не отметаю, Выше смертных не взлетаю, Беззакония бегу И, когда его где вижу, Паче смерти ненавижу И молчати не могу.Смертным слабости природны, Трудно сердцу повелеть, И старания бесплодны Всю природу одолеть, А неправда с перва века Никогда для человека От судьбины не дана; Если честность мы имеем, Побеждать ее умеем, Не вселится в нас она.Не с пристрастием, но здраво Рассуждайте обо всем; Предпишите оно право, Утверждайтеся на нем: Не желай другому доли Никакой, противу воли, Тако, будто бы себе. Беспорочна добродетель, Совести твоей свидетель, Правда — судия тебе.Не люби злодейства, лести, Сребролюбие гони; Жертвуй всем и жизнью — чести, Посвящая все ей дни: К вечности наш век дорога; Помни ты себя и бога, Гласу истины внемли: Дух не будет вечно в теле; Возвратимся все отселе Скоро в недра мы земли.
Во век отеческим языком не гнушайся
Александр Петрович Сумароков
Во век отеческим языком не гнушайся, И не вводи в него Чужого, ничего; Но собственной своей красою украшайся.
Язык наш сладок
Александр Петрович Сумароков
Язык наш сладок, чист, и пышен, и богат; Но скудно вносим мы в него хороший склад; Так чтоб незнанием его нам не бесславить, Нам нужно весь свой склад хоть несколько поправить.
Трепещет, и рвется
Александр Петрович Сумароков
Трепещет, и рвется, Страдает и стонет. Он верного друга, На брег сей попадша, Желает объяти, Желает избавить, Желает умреть!Лицо его бледно, Глаза утомленны; Бессильствуя молвить, Вздыхает лишь он!
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине
Александр Петрович Сумароков
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине. Овца — всегда овца и во златой овчине. Хоть холя филину осанки придает, Но филин соловьем вовек не запоет. Но филин ли один в велику честь восходит? Фортуна часто змей в великий чин возводит. Кто ж больше повредит — иль филин, иль змея? Мне тот и пагубен, которым стражду я. И от обеих их иной гораздо трусит: Тот даст его кусать, а та сама укусит.
О места, места драгие
Александр Петрович Сумароков
О места, места драгие! Вы уже немилы мне. Я любезного не вижу В сей прекрасной стороне. Он от глаз моих сокрылся, Я осталася страдать И, стеня, не о любезном — О неверном воздыхать.Он игры мои и смехи Превратил мне в злу напасть, И, отнявши все утехи, Лишь одну оставил страсть. Из очей моих лиется Завсегда слез горьких ток, Что лишил меня свободы И забав любовных рок.По долине сей текущи Воды слышали твой глас, Как ты клялся быть мне верен, И зефир летал в тот час. Быстры воды пробежали, Легкий ветер пролетел, Ах! и клятвы те умчали, Как ты верен быть хотел.Чаю, взор тот, взор приятный, Что был прежде мной прельщен, В разлучении со мною На иную обращен; И она те ж нежны речи Слышит, что слыхала я, Удержися, дух мой слабый, И крепись, душа моя!Мне забыть его не можно Так, как он меня забыл; Хоть любить его не должно, Он, однако, всё мне мил. Уж покою томну сердцу Не имею никогда; Мне прошедшее веселье Вображается всегда.Весь мой ум тобой наполнен, Я твоей привыкла слыть, Хоть надежды я лишилась, Мне нельзя престать любить. Для чего вы миновались, О минуты сладких дней! А минув, на что остались Вы на памяти моей.О свидетели в любови Тайных радостей моих! Вы то знаете, о птички, Жители пустыней сих! Испускайте глас плачевный, Пойте днесь мою печаль, Что, лишась его, я стражду, А ему меня не жаль!Повторяй слова печальны, Эхо, как мой страждет дух; Отлетай в жилища дальны И трони его тем слух.
Не гордитесь, красны девки
Александр Петрович Сумароков
Не гордитесь, красны девки, Ваши взоры нам издевки, Не беда. Коль одна из вас гордится, Можно сто сыскать влюбиться Завсегда. Сколько на небе звезд ясных, Столько девок есть прекрасных. Вить не впрямь об вас вздыхают, Всё один обман.
Лжи на свете нет меры
Александр Петрович Сумароков
Лжи на свете нет меры, То ж лукавство да то ж. Где ни ступишь, тут ложь; Скроюсь вечно в пещеры, В мир не помня дверей: Люди злее зверей.Я сокроюсь от мира, В мире дружба — лишь лесть И притворная честь; И под видом зефира Скрыта злоба и яд, В райском образе ад.В нем крючок богатится, Правду в рынок нося И законы кося; Льстец у бар там лестится, Припадая к ногам, Их подобя богам.Там Кащей горько плачет: «Кожу, кожу дерут!» Долг с Кащея берут; Он мешки в стену прячет, А лишась тех вещей, Стонет, стонет Кащей.
Жалоба (Мне прежде, музы)
Александр Петрович Сумароков
Мне прежде, музы, вы стихи в уста влагали, Парнасским жаром мне воспламеняя кровь. Вспевал любовниц я и их ко мне любовь, А вы мне в нежности, о музы! помогали. Мне ныне фурии стихи в уста влагают, И адским жаром мне воспламеняют кровь. Пою злодеев я и их ко злу любовь, А мне злы фурии в суровстве помогают.
Если девушки метрессы
Александр Петрович Сумароков
Если девушки метрессы, Бросим мудрости умы; Если девушки тигрессы, Будем тигры так и мы.Как любиться в жизни сладко, Ревновать толико гадко, Только крив ревнивых путь, Их нетрудно обмануть.У муринов в государстве Жаркий обладает юг. Жар любви во всяком царстве, Любится земной весь круг.
Жалоба (Во Франции сперва стихи)
Александр Петрович Сумароков
Во Франции сперва стихи писал мошейник, И заслужил себе он плутнями ошейник; Однако королем прощенье получил И от дурных стихов французов отучил. А я мошейником в России не слыву И в честности живу; Но если я Парнас российский украшаю И тщетно в жалобе к фортуне возглашаю, Не лучше ль, коль себя всегда в мученьи зреть, Скоряе умереть? Слаба отрада мне, что слава не увянет, Которой никогда тень чувствовать не станет. Какая нужда мне в уме, Коль только сухари таскаю я в суме? На что писателя отличного мне честь, Коль нечего ни пить, ни есть?
Всего на свете боле
Александр Петрович Сумароков
Всего на свете боле Страшитесь докторов, Ланцеты все в их воле, Хоть нет и топоров.Не можно смертных рода От лавок их оттерть, На их торговлю мода, В их лавках жизнь и смерть. Лишь только жизни вечной Они не продают. А жизни скоротечной Купи хотя сто пуд. Не можно смертных и проч. Их меньше гривны точка В продаже николи, Их рукописи строчка Ценою два рубли. Не можно смертных и проч.