Галатея
Померкли небеса, луга покрыла тѣнь, И долгой кончился, средь лѣта, жаркой день, Спокоилися всѣ трудився и потѣя: Заснула въ шалатѣ прекрасна Галатея, Приснилось ей, что паль въ близи высокой дубъ, И выпалъ у нея крѣпчайшій въ корнѣ зубъ, Сіяюща луна незапно помрачилась: Вздрогнувъ проснулася она и огорчилась: Во огорченіи толкуетъ тутъ она, Что значилъ дубъ и зубь, что значила луна. Дубъ палъ, конецъ моей крѣпчайшей то надеждѣ; Увижу то, чево не чаяла я преждѣ: Измѣной пастуха красы лишится лугъ: А зубъ у кореня, то искрѣнній мой другъ: Сіянія луны незапно омраченье. То жизни моея незапно огорченье: Не можно сна сево ясняй истолковать: Намѣрился Миртиллъ меня позабывать. Со мягкаго одра ее согнало горе, Хотя багряная еще аѵрора въ морѣ. Не трогаетъ еще шумъ дневный оныхъ мѣстъ, Ни солнце на небѣ блестящихъ тамо звѣздь, Свирѣль молчитъ, ей лѣсъ еще не отвѣчаеть, И пѣньемъ соловей дня свѣтля не встречаетъ. Пастушка рветъ, воставъ, сплетенныя вѣнки, Бросаетъ глиняны, за дверь, свои стаканы, И съ ни.ми свѣжія и розы и тюльпаны: Все то Миртиллово; Миртиллъ ей вѣренъ спалъ, Не зная, что во снѣ высокой дубъ упалъ. Пастушка говорить: видѣніе согласно, Что видѣла намнясь я ьъ явѣ очень ясно: Онъ очень пристально на Сильвію смотрѣлъ, И взоры устремлялъ быстряе острыхъ стрѣлъ: Видна, видна тово смотрѣнія причина, И основательна теперь моя кручина. Какъ агницу меня ты хищный волкъ сразилъ, И хладостью своей мой стыдъ изобразилъ. Пчела вкругъ розы такъ сося себя доволитъ, И въ кустъ упадаетъ когда игла уколитъ: Не думаетъ она, когда она сосетъ, Что горькой ядъ себѣ во улій принесетъ. Свѣтлѣютъ небеса и овцы заблѣяли, А солнечны лучи дубровы осіяли: Выходятъ пастухи изъ шалашей къ стадамъ, И устремляются къ любви и ко трудамъ: Миртиллъ поцѣловать возлюбленную чаетъ, И здравствуется съ ней; она не отвѣчаеть. Тебя ли вижу я! Туда ли я зашолъ! Ты чаялъ Сильвію здѣсь утромъ симъ нашолъ: Мой домикъ видишь ты сей Сильвіинымъ домомъ. Окаменѣлъ Миртиллъ, и будто какъ бы громомъ Осыпанный, когда зла молнія сверкнетъ, Не вѣритъ самъ себѣ, онъ живъ еще, иль нѣтъ. Миртиллу тѣ слова во пропасти ступени: Какія Сильвія! Какія ето пѣни! Ты выспался, а я терзалась въ ету ночь: Забудь меня, пойди, пойди отселѣ прочь. Невиненъ я, а ты разсержена такъ злобно; Прости, умѣю быть и я сердитъ подобно. Пойди и удались — постой — уходитъ онъ… Ушелъ — нещастная — збылся мой страшный сонъ. Не сонъ предвозвѣстилъ, что буду я нещастна; Винна моя душа любовью съ лишкомъ страстна. О естьли бы прошла сія моя бѣда; Не стала бы я впредь снамъ вѣрить никогда! Любовь бѣду мѣчтой въ просоньи мнѣ твердила. А я событіе ея распорядила. Изображается то все въ умѣ теперь: Что мнѣ былъ онъ душа, и будетъ послѣ звѣрь: Покинетъ онъ меня. Конечно онъ покинетъ: Горячая ко мнѣ любовь ево застынеть. Коль ледъ растопленный быть можетъ кипеткомъ; Не можно ли водѣ кипячей быти льдомъ! Пустою ревностью я бурю натянула, И будто въ озерѣ, я въ лужѣ утонула. Сама старалась я, сама себя губить: Другую не меня онъ станетъ ужъ любить, Меня забудетъ онъ; но я ль ево забуду! Какъ будто скошенна трава я вянуть буду. За дружбу станетъ онъ меня пренебрегать, И чѣмъ онъ щастливъ былъ, тѣмъ станетъ онъ ругать. О нестерпимая, не изреченна мука, О поздная уже мнѣ дѣвушкѣ наука! Кропивы беречись я въ тѣ часы могла, Когда еще ноги кропивой не ожгла. Идетъ ево сыскать; но только лишъ выходитъ, Стѣняща пастуха во близости находитъ: Хотя сердитливость ево, ево гнала; Но нѣжная любовь дороги не дала. Пастушка передъ нимъ виняся сонъ толкуетъ; Мирится съ пастухомъ и больше не тоскуетъ: Не мыслитъ болѣе о ужасѣ мѣчты: Стаканы подняла и брошенны цвѣты. Испуганный зефиръ обратно прилетаетъ: Пастушка въ нѣжности опять какъ прежде таетъ.
Похожие по настроению
Идилия
Александр Николаевич Радищев
Краснопевая овсянка, На смородинном кусточке Сидя, громко распевала И не видит пропасть адску, Поглотить ее разверсту. Она скачет и порхает, — Прыг на ветку — и попала Не в бездонну она пропасть, Но в силок. А для овсянки Силок, петля — зла неволя; Силок дело не велико, — Но лишение свободы!.. Все равно: силок, оковы, Тьма кромешна, плен иль стража, — Коль не можешь того делать, Чего хочешь, то выходит, Что железные оковы И силок из конской гривы — Всё равно, равно и тяжки: Одно нам, другое птичке. Но ее свободы хищник Не наездник был алжирский, Но Милон, красивый парень, Душа нежна, любовь в сердце. «Не тужи, моя овсянка! — Говорит ей младой пастырь. — Не злодею ты досталась, И хоть будешь ты в неволе, Но я с участью твоею С радостью готов меняться!» Говоря, он птичку вынул Из силка и, сделав клетку Из своих он двух ладоней, Бежит в радости великой К тому месту, где от зноя В роще темной и сенистой Лежа стадо отдыхало. Тут своей широкой шляпой, Посадив в траву легонько, Накрывает краснопеву Пленницу; бежит поспешно К кустам гибким он таловым, «Не тужи, мила овсянка, Я из прутиков таловых Соплету красивый домик И тебя, моя певица, Отнесу в подарок Хлое. За тебя, любезна птичка, За твои кудрявы песни Себе мзду у милой Хлои, Поцелуй просить я буду; Поцелуи ее сладки! Хлоя в том мне не откажет, Она цену тебе знает; В ней есть ум и сердце нежно. Только лишь бы мне добраться… То за первым поцелуем Я у ней другой украду, Там и третий и четвертый; А быть может, и захочет Мне в прибавок дать и пятый. Ах, когда бы твоя клетка Уж теперь была готова!..»* Так вещая, пук лоз гибких Наломав, бежит поспешно, К своему бежит он стаду Или, лучше, к своей шляпе, Где сидит в неволе птичка; Но… злой рок, о рок ты лютый… Остра грусть пронзает сердце: Ветр предательный, ветр бурный Своротил широку шляпу, Птичка порх — и улетела, И все с нею поцелуи. На песке кто дом построит, Так пословица вещает, С ног свалит того ветр скоро.
Тирсисъ
Александр Петрович Сумароков
Годъ цѣлый Тирсисъ былъ съ Ифизою въ разлукѣ, Годъ цѣлый онъ вздыхалъ, и жилъ въ несносной скукѣ. Въ деревнѣ, жалостно воспоминалъ стада, И о любовницѣ онъ плакалъ иногда, Ифиза у овецъ своихъ въ лугахъ осталась, И помнилось ему, какъ съ нимъ она прощалась… Какъ въ щастливыя дни ихъ радости текли, И какъ веселости спокойствіе влекли. Ни что ихъ тамъ утѣхъ тогда не разрушало, Что было надобно, все съ ними пребывало. Кончаетъ солнце кругъ, весна въ луга идетъ Увеселяетъ тварь, и обновляетъ свѣтъ. Сокрылся снѣгъ, трава изъ плѣна выступаетъ, Источники журчатъ, и жавронокъ вспѣваетъ. Приближилися тѣ дражайшія часы, Чтобъ видѣть пастуху пастушкины красы. Къ желанной многи дни стенящаго отрадѣ, Отецъ опять нарекъ быть Тирсису при стадѣ. Все паство на умѣ и милый взоръ очей, Все мыслитъ, какъ опять увидится онъ съ ней. День щастья настаетъ, и скуку скончеваетъ, Отходитъ Тирсисъ въ лугъ, и къ паству поспѣшаетъ. Но весь шелъ день, пришелъ, зритъ ясную луну, Свѣтило дневное сошло во глубину. Но ясныя ночи тоя ему начало, Знакому разсмотрѣть пустыню не мѣшало, Повсюду мечетъ взоръ, на все съ весельемъ зритъ, И тропка Тирсиса тутъ много веселить. Вотъ роща, гдѣ моя любезная гуляеть, Вотъ рѣчка, гдѣ она свой образъ умываеть. Подъ древомъ тамо съ ней я нѣкогда сидѣлъ, Съ высокой сей горы въ долины съ ней глядѣлъ. Въ пещерѣ сей она въ полудни отдыхала, И часто и меня съ собой туда зывала, Гдѣ лежа на ея колѣняхъ я лежалъ, И руки мягкія въ рукахъ своихъ держалъ. Сей мыслію свой духъ въ пустынѣ онъ питаетъ, И сердце нѣжное надеждой напаяетъ. Приходитъ на конецъ ко стаду онъ тому, Которо отъ отца поручено ему. Собаки прежняго хозяина узнали, И ластяся къ нему вокругъ его играли. Исполнилося то хотѣніе ево, Что быть ему въ мѣстахъ желанья своево, Но Тирсисова мысль и тутъ еще мутилась: Ну естьли, мыслитъ онъ, Ифиза отмѣнилась, И новы радости имѣя въ сей странѣ, Въ невѣрности своей не помнитъ обо мнѣ! Я знаю, что меня она не ненавидитъ, Но чая, что уже здѣсь больше не увидитъ, Ахъ! Можетъ быть она другова избрала, И для того уже мнѣ суетно мила. Съ нетерпѣливостью узрѣть ее желаетъ; Но ночь, къ свиданію ево не допускаетъ, Которая ему заснути не дала; Ифиза во всю ночь въ умѣ ево была. Какъ радостно ево надежда услаждала, Такъ тяжко мысль при томъ сомнѣніемъ терзала. Глаза не жмурятся, что дѣлать, востаетъ; Но солнце на луга изъ волнъ морскихъ нейдетъ. Какъ ночи долгота ему ни досаждаетъ, Оно обычнаго пути не премѣняетъ. Восходитъ по горамъ Аврора на конецъ, И гонятъ пастухи въ луга своихъ овецъ. Всѣхъ Тирсисъ зритъ, не зритъ Ифизы онъ единой, Не знаетъ, что ему причесть тому притчиной: Гдѣ дѣлась, говоритъ Ифиза? Знать взята Отселѣ ужь ея въ деревню красота! Мы различныхъ деревень, и жить съ ней будемъ розно. Почто на паство я пущенъ опять такъ позно! Уже меня весна не станетъ услаждать, Вездѣ и завсегда я стану воздыхать. Коль здѣсь Ифизы нѣтъ; уйду въ лѣса дремучи, Исполню стономъ ихъ, слезъ горькихъ токи льючи, Лишенъ людей съ звѣрьми я тамо буду жить, И жалобы горамъ въ пустыняхъ приносить. Но вскорѣ и онъ овецъ препровождаетъ, Идетъ послѣдняя, о Тирсисѣ вздыхаеть. Когда свою пастухъ любовницу узрѣлъ, Съ веселья вымолвить ей снова не умѣлъ, А ей чувствительняй еще та радость стала, Она увидѣла, чево не ожидала. Не вспомнилась она, и плача говоритъ: Не въ сновидѣніиль здѣсь Тирсись предстоитъ? Я зрю мечтаніе, и сердцу лицемѣрю; Нѣтъ, вижу истинну, но ей почти не вѣрю. Я въ явѣ предъ тобой, любовникъ ей вѣщалъ, И съ тою жь вѣрностью, какъ духъ тебѣ вручалъ. Я мышлю, что и я не въ суетной надеждѣ: Таковъ ли милъ теперь тебѣ, какъ быль я прежде? Ифиза говоритъ: разставшися съ тобой, Я думала, что я разсталася съ душой, Тѣхъ мѣстъ, гдѣ я часы съ тобою провождала, Ни разу безъ тебя безъ слезъ не посѣщала: Съ тоской встрѣчала день. Съ тоской встрѣчала ночь, Мысль грустна ни на часъ не отступала прочь, Въ разлучно время я ничемъ не утѣшалась, Цвѣтами никогда съ тѣхь дней не украшалась. И можетъ ли то быть чтобъ сталъ ты меньше милъ, Тебя хоть не было, твой духъ со мною жилъ. Ты въ сердцѣ обиталъ моемъ неисходимо, И было мной лицо твое повсюду зримо; Но ахъ! Не къ щастію, но въ горести своей, Въ то время я была любовницей твоей. О радостны часы! О время дарагое! Я буду жить опять въ сладчайшемь здѣсь покоѣ! Приди возлюбленный, скончавъ прелюты дни, Къ симъ соснамъ, гдѣ съ тобой бывали мы одни. Тамъ рѣчь моя ни кѣмъ не будетъ разрушенна, Здѣсь долго не могу я быть уединенна, Приди ты на вечерь, какъ прежде приходиль. Я мню, что ты сихъ мѣстъ еще не позабылъ. Ты много въ ихъ имѣль Ифизина приятства: Но будешъ ихъ имѣть и нынѣ безъ препятства. Съ какою радостью потомъ сердца ихъ ждутъ, Всѣ грусти окончавъ дражайшихъ тѣхъ минутъ!
Мелита
Александр Петрович Сумароков
Пастушки некогда купаться шли к реке, Которая текла от паства вдалеке. В час оный Агенор дух нежно утешает И нагу видети Мелиту поспешает. Снимают девушки и ленты, и цветы, И платье, кроюще природны красоты, Скидают обуви, все члены обнажают И прелести свои, открывся, умножают. Мелита в платии прекрасна на лугу, Еще прекраснее без платья на брегу. Влюбленный Агенор Мелитою пылает И более еще, чего желал, желает. Спускается в струи прозрачные она: Во жидких облаках блистает так луна. Сие купание пастушку охлаждает, А пастуха оно пыланьем побеждает. Выходят, охладясь, красавицы из вод И одеваются, спеша во коровод В растущие у стад березовые рощи. Уже склоняется день светлый к ясной нощи, Оделись и пошли приближиться к стадам. Идет и Агенор за ними по следам. Настало пение, игры, плясанье, шутки, Младые пастухи играли песни в дудки. Влюбленный Агенор к любезной подошел И говорил: «Тебя ль в сей час я здесь нашел Или сей светлый день немного стал ненастней, Пред сим часом еще твой образ был прекрасней!» — «Я та ж, которая пред сим часом была, Не столько, может быть, как давече, мила. Не знаю, отчего кажусь тебе другою!» — «Одета ты, а ту в струях я зрил нагою». — «Ты видел там меня? Ты столько дерзок был? Конечно, ты слова вчерашние забыл, Что ты меня, пастух, давно всем сердцем любишь». — «Нагая, ты любовь мою еще сугубишь. Прекрасна ты теперь и станом и лицем, А в те поры была прекрасна ты и всем». Мелита, слыша то, хотя и не сердилась, Однако пастуха, краснеяся, стыдилась. Он спрашивал: «На что стыдишься ты того, Чьему ты зрению прелестнее всего? Пусть к правилам стыда девица отвечает: «Меня к тебе любовь из правил исключает…» Мелита нудила слова сии пресечь: «Потише, Агенор! Услышат эту речь, Пастушки, пастухи со мною все здесь купно». — «Но сердце будет ли твое без них приступно?» — «Молчи или пойди, пойди отселе прочь, И говори о том… теперь вить день, не ночь». — «Но сложишь ли тогда с себя свою одежду?» Во торопливости дает она надежду. Отходит Агенор, и, ждущий темноты, Воображал себе прелестны наготы, Которы кровь его сильняе распалили И, нежностью томя, вce мысли веселили. Приближилася ночь, тот час недалеко, Но солнце для него гораздо высоко. Во нетерпении он солнцу возглашает: «Доколе океан тебя не утушает? Спустись во глубину, спокойствие храня, Престань томиться, Феб, и не томи меня! Медление твое тебе и мне презлобно, Ты целый день горел, — горел и я подобно». Настали сумерки, и меркнут небеса, Любовник дождался желанного часа, И погружается горяще солнце в бездну, Горящий Агенор спешит узрит любезну. Едва он резвыми ногами не бежит. Пришел, пастушка вся мятется и дрожит, И ободряется она и унывает, Разгорячается она и простывает. «Чтоб ты могла солгать, так ты не такова. Я знаю, сдержишь ты мне данные слова. Разденься!» — «Я тебе то в скорости сказала». — «Так вечной ты меня напастию связала, Так давешний меня, Мелита, разговор Возвел на самый верх превысочайших гор И сверг меня оттоль во рвы неисходимы, Коль очи мной твои не будут победимы». Пастушка жалится, переменяя вид, И гонит от себя, колико можно, стыд И, покушаяся одежды совлекати, Стремится, чтоб его словами уласкати. Другое пастуху не надобно ничто. Пастушка сердится, но исполняет то, И с Агенором тут пастушка ощущала И то, чего она ему не обещала.
Дористея
Александр Петрович Сумароков
Спокойте грудь мою часы сей темной ночи, Не лѣйте больше слезъ мои печальны очи: Отдвигни грусти прочь, уйми мой тяжкій стонъ, Отрада страждущихъ о ты дражайшій сонъ! Безмѣрна страсть моя, тоска моя безмѣрна; Ково я толь люблю, та стала мнѣ невѣрна. Отъ Дористеи ли льзя было ждать измѣнъ, Вѣщалъ такъ нѣкогда на ложѣ Осягенъ: Всякъ ею день тоска моя усугублялась, Когда со пастухомъ другимъ она слюблялась: И ввергла на конецъ во ровъ меня она, Унывна кажется мнѣ вся сія страна: Стѣня мнѣ кажется струи въ потоки плещутъ, И солнечны лучи темняе нынѣ блещутъ: Не весело поютъ и птички въ сихъ кустахъ: Премѣнно стало все въ плачевныхъ сихъ мѣстахъ: Свою алькмена здѣсь являя гнусну службу, Старалась утвердить въ любви порочной дружбу, Ты щастливъ Тимократъ… Ты щастливъ; будь любимъ. Владѣй во щастіи сокровищемъ моимъ. Какое зрѣлище теперь воображаю! Я самъ себя, я самъ сей мыслью поражаю: Во сердцѣ трепѣтъ, шумъ во тяжкой головѣ; Любезну мыслью зрю на мягкой съ нимъ травѣ. Съ чужихъ пришедъ луговъ пастушку онъ цѣлуетъ: Она ево какъ онъ со нѣжностью милуеть: И всѣ приятности имѣлъ которы я, Являетъ ужъ не мнѣ любовница моя: Не мой уже восторгъ въ восторгъ ее приводитъ, И сладости уже съ другимъ она находить: Уже со грядъ моихъ не я снимаю плодъ, И съ нивъ моихъ не я сожну въ сей тучныи годъ; Ево, саженна мной клубника насышаетъ, Ево, а не меня пастушка восхищаетъ, Не возвратятся дни протедшія весны: Прошла ея любовь: проходятъ тако сны. Прошли минуты тѣ, мы въ кои цѣловались, А съ ними и мои утѣхи миновались. Скошенная трава уже не возрастетъ, Увянувшій цвѣтокъ во вѣкъ не расцвѣтетъ. О Дористея! Ты мя крѣпко поражаешь, Твердивъ: ты горлицѣ въ любови подражаешь; Но горлица въ любви любовнику не льститъ, И отъ нево она съ другимь не отлетить: Не будетъ никогда другова лобызати: А ты ужъ не меня стремишься осязати, Забывь, колико мнѣ пастушка ты мила, То помня чья теперь, не помня чья была; Довольствуйся своей довольствуйся Исмѣной. И се увидѣлъ онъ любезну со Алькменой, И съ Тимократомъ тутъ: увидѣлъ, онѣмѣлъ: Не громь ли надо мной, онъ мыслитъ, возгремѣлъ: И живъ ли я еще! Я живъ и ето вижу! Я паче смерти жизнь такую ненавижу. Не мучься, вѣдай ты, что етотъ Тимократъ, Пастушкѣ сей женихъ а Дористеѣ братъ. Я ихъ сосватала, а онъ боясь отказа, Чтобь не было о немь къ стыду ево расказа, Что онъ пришедъ на нашъ прекрасный етотъ долъ, Сорвати розу мня лишъ руку укололь: Таился и тебя ко ревности подвигнулъ, Доколѣ своево желанья не достигнулъ. Меня въ полуночи лучъ солнца осіялъ, Отхлынуль отъ меня меня топившій валъ, Болото вязкое въ минуту осушилось, И сердче горестей въ минуту всѣхъ лишилось. Бесѣдовавъ пастухъ и проводивъ гостей, Остался въ шалашѣ съ возлюбленной своей: А онъ горячности пастушки возбуждаетъ: Пастушка пастуха взаимно услаждаетъ.
Мне снился сон (то был ужасный сон!)
Алексей Апухтин
Мне снился сон (то был ужасный сон!)… Что я стою пред статуей твоею, Как некогда стоял Пигмалион, В тоске моля воскреснуть Галатею. Высокое, спокойное чело Античною сияло красотою, Глаза смотрели кротко и светло, И все черты дышали добротою… Вдруг побледнел я и не мог вздохнуть От небывалой, нестерпимой муки: Неистово за горло и за грудь Меня схватили мраморные руки И начали душить меня и рвать, Как бы дрожа от злого нетерпенья… Я вырваться хотел и убежать, Но, словно труп, остался без движенья… Я изнывал, я выбился из сил, Но, в ужасе смертельном холодея, Измученный, я все ж тебя любил, Я все твердил: «Воскресни, Галатея!..» И на тебя взглянуть я мог едва С надеждою, мольбою о пощаде… Ни жалости, ни даже торжества Я не прочел в твоем спокойном взгляде… По-прежнему высокое чело Античною сияло красотою, Глаза смотрели кротко и светло, И все черты дышали добротою… Тут холод смерти в грудь мою проник, В последний раз я прошептал: «Воскресни!..» И вдруг в ответ на мой предсмертный крик Раздался звук твоей веселой песни…
Сильфида (из Пьер-жан Беранже)
Аполлон Григорьев
Пускай слепой и равнодушный Рассудок мой не признает, Что в высях области воздушной Кружится сильфов хоровод… Его тяжелую эгиду Отринул я, увидя раз Очами смертными сильфиду… И верю, сильфы, верю в вас!Да! вы родитесь в почке розы, О дети влаги заревой, И ваши я метаморфозы В тиши подсматривал порой… Я по земной сильфиде милой Узнал, что действовать на нас Дано вам благодатной силой… И верю, сильфы, верю в вас!Ее признал я в вихре бала, Когда, воздушнее мечты, Она, беспечная, порхала, Роняя ленты и цветы… И вился ль локон самовластный, В корсете ль ленточка рвалась — Все был светлей мой сильф прекрасный. О сильфы, сильфы, верю в вас!Ее тревожить рано стали Соблазны сладостного сна… Ребенок-баловень она, Ее вы слишком баловали. Огонь виднелся мне не раз Под детской шалостью и ленью… Храните ж вы ее под сенью… Малютки-сильфы, верю в вас!Сверкает ум живой струею В полуребячьей болтовне. Как сны, он ясен, что весною Вы часто навевали мне… Летать с ней — тщетные усилья: Она всегда обгонит нас… У ней сильфиды легкой крылья. Малютки-сильфы, верю в вас!Ужель пред изумленным взором, Светла, воздушна и легка, Как чудный гость издалека, Она мелькнула метеором, В отчизну сильфов унеслась Царить над легкою толпою И нас не посетит порою? О сильфы, сильфы, верю в вас!
Другие стихи этого автора
Всего: 564Ода о добродетели
Александр Петрович Сумароков
Всё в пустом лишь только цвете, Что ни видим,— суета. Добродетель, ты на свете Нам едина красота! Кто страстям себя вверяет, Только время он теряет И ругательство влечет; В той бесчестие забаве, Кая непричастна славе; Счастье с славою течет.Чувствуют сердца то наши, Что природа нам дала; Строги стоики! Не ваши Проповедую дела. Я забав не отметаю, Выше смертных не взлетаю, Беззакония бегу И, когда его где вижу, Паче смерти ненавижу И молчати не могу.Смертным слабости природны, Трудно сердцу повелеть, И старания бесплодны Всю природу одолеть, А неправда с перва века Никогда для человека От судьбины не дана; Если честность мы имеем, Побеждать ее умеем, Не вселится в нас она.Не с пристрастием, но здраво Рассуждайте обо всем; Предпишите оно право, Утверждайтеся на нем: Не желай другому доли Никакой, противу воли, Тако, будто бы себе. Беспорочна добродетель, Совести твоей свидетель, Правда — судия тебе.Не люби злодейства, лести, Сребролюбие гони; Жертвуй всем и жизнью — чести, Посвящая все ей дни: К вечности наш век дорога; Помни ты себя и бога, Гласу истины внемли: Дух не будет вечно в теле; Возвратимся все отселе Скоро в недра мы земли.
Во век отеческим языком не гнушайся
Александр Петрович Сумароков
Во век отеческим языком не гнушайся, И не вводи в него Чужого, ничего; Но собственной своей красою украшайся.
Язык наш сладок
Александр Петрович Сумароков
Язык наш сладок, чист, и пышен, и богат; Но скудно вносим мы в него хороший склад; Так чтоб незнанием его нам не бесславить, Нам нужно весь свой склад хоть несколько поправить.
Трепещет, и рвется
Александр Петрович Сумароков
Трепещет, и рвется, Страдает и стонет. Он верного друга, На брег сей попадша, Желает объяти, Желает избавить, Желает умреть!Лицо его бледно, Глаза утомленны; Бессильствуя молвить, Вздыхает лишь он!
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине
Александр Петрович Сумароков
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине. Овца — всегда овца и во златой овчине. Хоть холя филину осанки придает, Но филин соловьем вовек не запоет. Но филин ли один в велику честь восходит? Фортуна часто змей в великий чин возводит. Кто ж больше повредит — иль филин, иль змея? Мне тот и пагубен, которым стражду я. И от обеих их иной гораздо трусит: Тот даст его кусать, а та сама укусит.
О места, места драгие
Александр Петрович Сумароков
О места, места драгие! Вы уже немилы мне. Я любезного не вижу В сей прекрасной стороне. Он от глаз моих сокрылся, Я осталася страдать И, стеня, не о любезном — О неверном воздыхать.Он игры мои и смехи Превратил мне в злу напасть, И, отнявши все утехи, Лишь одну оставил страсть. Из очей моих лиется Завсегда слез горьких ток, Что лишил меня свободы И забав любовных рок.По долине сей текущи Воды слышали твой глас, Как ты клялся быть мне верен, И зефир летал в тот час. Быстры воды пробежали, Легкий ветер пролетел, Ах! и клятвы те умчали, Как ты верен быть хотел.Чаю, взор тот, взор приятный, Что был прежде мной прельщен, В разлучении со мною На иную обращен; И она те ж нежны речи Слышит, что слыхала я, Удержися, дух мой слабый, И крепись, душа моя!Мне забыть его не можно Так, как он меня забыл; Хоть любить его не должно, Он, однако, всё мне мил. Уж покою томну сердцу Не имею никогда; Мне прошедшее веселье Вображается всегда.Весь мой ум тобой наполнен, Я твоей привыкла слыть, Хоть надежды я лишилась, Мне нельзя престать любить. Для чего вы миновались, О минуты сладких дней! А минув, на что остались Вы на памяти моей.О свидетели в любови Тайных радостей моих! Вы то знаете, о птички, Жители пустыней сих! Испускайте глас плачевный, Пойте днесь мою печаль, Что, лишась его, я стражду, А ему меня не жаль!Повторяй слова печальны, Эхо, как мой страждет дух; Отлетай в жилища дальны И трони его тем слух.
Не гордитесь, красны девки
Александр Петрович Сумароков
Не гордитесь, красны девки, Ваши взоры нам издевки, Не беда. Коль одна из вас гордится, Можно сто сыскать влюбиться Завсегда. Сколько на небе звезд ясных, Столько девок есть прекрасных. Вить не впрямь об вас вздыхают, Всё один обман.
Лжи на свете нет меры
Александр Петрович Сумароков
Лжи на свете нет меры, То ж лукавство да то ж. Где ни ступишь, тут ложь; Скроюсь вечно в пещеры, В мир не помня дверей: Люди злее зверей.Я сокроюсь от мира, В мире дружба — лишь лесть И притворная честь; И под видом зефира Скрыта злоба и яд, В райском образе ад.В нем крючок богатится, Правду в рынок нося И законы кося; Льстец у бар там лестится, Припадая к ногам, Их подобя богам.Там Кащей горько плачет: «Кожу, кожу дерут!» Долг с Кащея берут; Он мешки в стену прячет, А лишась тех вещей, Стонет, стонет Кащей.
Жалоба (Мне прежде, музы)
Александр Петрович Сумароков
Мне прежде, музы, вы стихи в уста влагали, Парнасским жаром мне воспламеняя кровь. Вспевал любовниц я и их ко мне любовь, А вы мне в нежности, о музы! помогали. Мне ныне фурии стихи в уста влагают, И адским жаром мне воспламеняют кровь. Пою злодеев я и их ко злу любовь, А мне злы фурии в суровстве помогают.
Если девушки метрессы
Александр Петрович Сумароков
Если девушки метрессы, Бросим мудрости умы; Если девушки тигрессы, Будем тигры так и мы.Как любиться в жизни сладко, Ревновать толико гадко, Только крив ревнивых путь, Их нетрудно обмануть.У муринов в государстве Жаркий обладает юг. Жар любви во всяком царстве, Любится земной весь круг.
Жалоба (Во Франции сперва стихи)
Александр Петрович Сумароков
Во Франции сперва стихи писал мошейник, И заслужил себе он плутнями ошейник; Однако королем прощенье получил И от дурных стихов французов отучил. А я мошейником в России не слыву И в честности живу; Но если я Парнас российский украшаю И тщетно в жалобе к фортуне возглашаю, Не лучше ль, коль себя всегда в мученьи зреть, Скоряе умереть? Слаба отрада мне, что слава не увянет, Которой никогда тень чувствовать не станет. Какая нужда мне в уме, Коль только сухари таскаю я в суме? На что писателя отличного мне честь, Коль нечего ни пить, ни есть?
Всего на свете боле
Александр Петрович Сумароков
Всего на свете боле Страшитесь докторов, Ланцеты все в их воле, Хоть нет и топоров.Не можно смертных рода От лавок их оттерть, На их торговлю мода, В их лавках жизнь и смерть. Лишь только жизни вечной Они не продают. А жизни скоротечной Купи хотя сто пуд. Не можно смертных и проч. Их меньше гривны точка В продаже николи, Их рукописи строчка Ценою два рубли. Не можно смертных и проч.