Моя Пери
Взгляни, утешь меня усладой мирных дум, Степных небес заманчивая Пери! Во мне грусть тихая сменила бурный шум, Остался дым от пламенных поверий. Теперь, томлю ли грусть в волнении людей, Меня смешит их суетная радость; Ищу я думою подернутых очей; Люблю речей задумчивую сладость. Меня тревожит смех дряхлеющих детей, С усмешкою гляжу на них угрюмой. Но жизнь моя цветет улыбкою твоей, Твой ясный взор с моей сроднился думой. О Пери! улети со мною в небеса, В твою отчизну, где всё негой веет, Где тихо и светло, и времени коса Пред цветом жизни цепенеет. Как облако плывет в иной, прекрасный мир И тает, просияв вечернею зарею, Так полечу и я, растаю весь в эфир И обовью тебя воздушной пеленою.
Похожие по настроению
Наперсница волшебной старины…
Александр Сергеевич Пушкин
Наперсница волшебной старины, Друг вымыслов, игривых и печальных, Тебя я знал во дни моей весны, Во дни утех и снов первоначальных. Я ждал тебя; в вечерней тишине Являлась ты веселою старушкой И надо мной сидела в шушуне, В больших очках и с резвою гремушкой. Ты, детскую качая колыбель, Мой юный слух напевами пленила И меж пелен оставила свирель, Которую сама заворожила. Младенчество прошло, как легкий сон. Ты отрока беспечного любила, Средь важных муз тебя лишь помнил он, И ты его тихонько посетила; Но тот ли был твой образ, твой убор? Как мило ты, как быстро изменилась! Каким огнем улыбка оживилась! Каким огнем блеснул приветный взор! Покров, клубясь волною непослушной, Чуть осенял твой стан полувоздушный; Вся в локонах, обвитая венком, Прелестницы глава благоухала; Грудь белая под желтым жемчугом Румянилась и тихо трепетала…
За днями ненастными с темными тучами
Алексей Жемчужников
За днями ненастными с темными тучами Земля дождалась красных дней; И знойное солнце лучами могучими Любовно сверкает на ней. Вблизи ли, вдали мне видится, слышится, Что мир, наслаждаясь, живет… Так радостно в поле былинка колышется, Так весело птичка поет! И в запахах, в блеске, в журчании, в шелесте Так явствен восторг бытия, Что, сердцем подвластен всей жизненной прелести, С природой ожил и я… О сердце безумное, сердце живучее, Открытое благам земли,— Ужель одиночества слезы горючие Насквозь твоих ран не прожгли? Чего тебе ждать, когда нет уже более Любовного сердца с тобой?. Плачь, плачь над былою, счастливою долею И вечную память ей пой!..
Последнее письмо
Анна Андреевна Ахматова
О спутник мой неосторожный, Мой друг ревнивый и тревожный, Ты не пришел за мной сюда. Сентябрь, печаль и холода, А возвращенье невозможно В таинственные города — Их два, один другому равен Суровой красотой своей И памятью священной славен, Улыбкой освящен твоей. Несносен ты и своенравен, Но почему-то всех милей. Мне нестерпимо здесь томиться, По четкам костяным молиться И точно знать, что на обед Ко мне приедет мой сосед. Подумай, день идет за днем, Снег выпал, к вечеру растает, И за последним журавлем Моя надежда улетает. К моей тоске сосед приучен, И часто сам вздыхает он: «Простите, грустен я и скучен». А в самом деле он влюблен. В саду под шум берез карельских О днях мечтаю царскосельских, О долгих спорах, о стихах И о пленительных губах. Но чувствую у локтя руку Ведущего меня домой И снова слышу, что со мной Нельзя перенести разлуку; Какою страшною виной Я заслужила эту скуку? Когда камин в гостиной топят И гость мой стройный не торопит Свою каляску подавать, А словно что-то вспоминая, Глядит на пламя не мигая, И я люблю припоминать… Уже, друзья мою божницу Устали видеть вы пустой, И каждый новую царицу Подводит к двери золотой. А ты, конечно, всех проворней, Твоя избранница покорней Других; и скоро фимиам Вольней прильнет к ее ногам… Тогда припомни час единый, Вечерний удаленный час, И крик печали лебединой, И взор моих прощальных глаз. Мне больше ничего не надо — Мне это верная отрада.
О, кто, скажи ты мне, кто ты
Денис Васильевич Давыдов
О, кто, скажи ты мне, кто ты, Виновница моей мучительной мечты? Скажи мне, кто же ты? — Мой ангел ли хранитель Иль злобный гений-разрушитель Всех радостей моих? — Не знаю, но я твой! Ты смяла на главе венок мой боевой, Ты из души моей изгнала жажду славы, И грезы гордые, и думы величавы. Я не хочу войны, я разлюбил войну,— Я в мыслях, я в душе храню тебя одну. Ты сердцу моему нужна для трепетанья, Как свет очам моим, как воздух для дыханья. Ах! чтоб без трепета, без ропота терпеть Разгневанной судьбы и грозы и волненья, Мне надо на тебя глядеть, всегда глядеть, Глядеть без устали, как на звезду спасенья! Уходишь ты — и за тобою вслед Стремится мысль, душа несется, И стынет кровь, и жизни нет!.. Но только что во мне твой шорох отзовется, Я жизни чувствую прилив, я вижу свет, И возвращается душа, и сердце бьется!..
Параше
Гавриил Романович Державин
Белокурая Параша, Сребророзова лицом, Коей мало в свете краше Взором, сердцем и умом.Ты, которой повторяет Звучну арфу нежный глас, Как Палаша ударяет В струны, утешая нас.Встань, пойдем на луг широкой, Мягкий, скатистый, к прудам; Там под сенью древ далекой Сядем, взглянем по струям:Как, скользя по ним, сверкает Луч от царских теремов, Звезды, солнцы рассыпает По теням между кустов.Как за сребряной плотицей Линь златой по дну бежит; За прекрасною девицей, За тобой, Амур летит.
К Делии
Кондратий Рылеев
Опять, о Делия, завистливой судьбою Надолго, может быть, я разлучен с тобою! Опять, опять один с унылою душой В Пальмире Севера прекрасной Брожу как сирота несчастный, Питая мрачный дух тоской! Ничтожной славой ослепленный, Жилище скромное и неги и отрад, Жилище радостей — твой дом уединенный, Безумец, променять дерзнул на Петроград, Где всё тоску мою питает, Где сердце юное страдает! Почто молениям твоим я не внимал? Почто, о Делия! с тобою я расстался? Ах! я б теперь с тоскою не скитался, Но в хижине б твоей с любовью обитал, В сей хижине, где я узнал тебя впервые! Где в жизни первый раз, с потоком сладких слез, В часы для сердца дорогие, Несмелым голосом люблю я произнес! Где ты мне на любовь любовью отвечала, Где сладострастие и негу я вкушал… Где ты в объятиях счастливца трепетала, Где я мгновения восторгами считал!.. Ах! скоро ли опять из шумной и огромной Столицы Севера, о мой бесценный друг! Нечаянно в твой домик скромный Предстанет нежный твой супруг?..
Ау
Николай Языков
Голубоокая, младая, Мой чернобровый ангел рая! Ты, мной воспетая давно, Еще в те дни, как пел я радость И жизни праздничную сладость, Искрокипучее вино,— Тебе привет мой издалеча, От москворецких берегов Туда, где звонких звоном веча Моих пугалась ты стихов; Где странно юность мной играла, Где в одинокий мой приют То заходил бессонный труд, То ночь с гремушкой забегала! Пестро, неправильно я жил! Там всё, чем бог добра и света Благословляет многи лета Тот край, всё: бодрость чувств и сил, Ученье, дружбу, вольность нашу, Гульбу, шум, праздность, лень — я слил В одну торжественную чашу, И пил да пел… я долго пил! Голубоокая, младая, Мой чернобровый ангел рая! Тебя, звезду мою, найдет Поэта вестник расторопный, Мой бойкий ямб четверостопный, Мой говорливый скороход: Тебе он скажет весть благую. Да, я покинул наконец Пиры, беспечность кочевую, Я, голосистый их певец! Святых восторгов просит лира — Она чужда тех буйных лет, И вновь из прелести сует Не сотворит себе кумира! Я здесь!— Да здравствует Москва! Вот небеса мои родные! Здесь наша матушка-Россия Семисотлетняя жива! Здесь всё бывало: плен, свобода. Орда, и Польша, и Литва, Французы, лавр и хмель народа, Всё, всё!.. Да здравствует Москва! Какими думами украшен Сей холм давнишних стен и башен, Бойниц, соборов и палат! Здесь наших бед и нашей славы Хранится повесть! Эти главы Святым сиянием горят! О! проклят будь, кто потревожит Великолепье старины, Кто на нее печать наложит Мимоходящей новизны! Сюда! на дело песнопений, Поэты наши! Для стихов В Москве ищите русских слов, Своенародных вдохновений! Как много мне судьба дала! Денницей ярко-пурпуровой Как ясно, тихо жизни новой Она восток мне убрала! Не пьян полет моих желаний; Свобода сердца весела; И стихотворческие длани К струнам — и лира ожила! Мой чернобровый ангел рая! Моли судьбу, да всеблагая Не отнимает у меня: Ни одиночества дневного, Ни одиночества ночного, Ни дум деятельного дня, Ни тихих снов ленивой ночи! И скромной песнию любви Я воспою лазурны очи, Ланиты свежие твои, Уста сахарны, груди полны, И белизну твоих грудей, И черных девственных кудрей На ней блистающие волны! Твоя мольба всегда верна; И мой обет — он совершится! Мечта любовью раскипится, И в звуки выльется она! И будут звуки те прекрасны, И будет сладость их нежна, Как сон пленительный и ясный, Тебя поднявший с ложа сна.
К музе
Петр Ершов
Прошла чреда душевного недуга; Восходит солнце прежних дней. Опять я твой, небесная подруга Счастливой юности моей! Опять я твой! Опять тебя зову я! Покой виновный мой забудь, И светлый день прощенья торжествуя, Благослови мой новый путь!Я помню дни, когда вдали от света Беспечно жизнь моя текла, Явилась ты с улыбкою привета И огнь небес мне в грудь влила. И вспыхнул он в младенческом мечтаньи, В неясных грезах, в чудных снах, И полных чувств живое излиянье — Речь мерная дрожала на устах. Рассеянно, с улыбкою спокойной, Я слушал прозы склад простой, Но весело, внимая тени стройной, Я хлопал в такт ребяческой рукой. Пришла пора, и юноша счастливый Узнал, что крылося в сердечной глубине; Я лиру взял рукой нетерпеливой, И первый звук ответил чудно мне. О, кто опишет наслажденье При первом чувстве силы в нас! Забилось сердце в восхищеньи И слезы брызнули из глаз! «Он твой — весь этот мир прекрасный! Бери его и в звуках отражай»! Ты сильный царь! С улыбкою всевластной Сердцами всех повелевай!»Внимая гордому сознанью, Послушный звук со струн летел, И речь лилась цветущей тканью, И вдохновеньем взор горел. Я жил надеждами богатый… Как вдруг, точа весь яд земли, Явились горькие утраты И в траур струны облекли. Напрасно в дни моей печали Срывал я с них веселый звук: Они про гибель мне звучали, И лира падала из рук. Прощайте ж, гордые мечтанья!.. И я цевницу положил Со стоном сжатого страданья На свежий дерн родных могил. Минули дни сердечной муки; Вздохнул я вольно в тишине. Но прежних дней живые звуки Мечтались мне в неясном сне.И вдруг — в венце высокого смиренья, Блистая тихою, пленительной красой, Как светлый ангел утешенья, Она явилась предо мной! Простой покров земной печали Ее воздушный стан смыкал; Уста любовию дышали И взор блаженство источал. И был тот взор — одно мгновенье, Блеснувший луч, мелькнувший сон; Но сколько в душу наслажденья, Но сколько жизни пролил он! ……………….. Прошла чреда душевного недуга; Восходит солнце новых дней. Опять я твой, небесная подруга Счастливой юности моей! Сойди ж ко мне! Обвей твоим дыханьем! Согрей меня небесной теплотой! Взволнуй мне грудь святым очарованьем! Я снова твой! Я снова твой! Я вновь беру забытую цевницу, Венком из роз, ликуя, обовью, И буду петь мою денницу, Мою звезду, любовь мою! Об ней одной с зарей востока В душе молитву засвечу, И, засыпая сном глубоко, Ее я имя прошепчу. И верю я, невинные желанья Мои исполнятся вполне: Когда-нибудь в ночном мечтаньи Мой ангел вновь предстанет мне. А может быть (сказать робею), Мой жаркий стих к ней долетит, И звук души, внушенный ею, В ее душе заговорит. И грудь поднимется высоко, И мглой покроются глаза, И на щеке, как перл востока, Блеснет нежданная слеза!..
Грусть
Петр Вяземский
Всё грустно, всё грустней, час от часу тяжелей, Час от часу на жизнь темней ложится мгла, На жизнь, где нет тебя, на жизнь, где ты доселе Любимых дум моих святая цель была. Всё повод мне к слезам, все впечатленья полны Тобой, одной тобой: подъятые тоской, Теснятся ли к груди воспоминаний волны, — Всё образ твой, всё ты, всё ты передо мной, Ты, неотступно ты! Грядущего ли даль Откроется глазам пустынею безбрежной, — Ты там уж ждешь меня с тоскою безнадежной; Пророчески тебя и в будущем мне жаль.
Принцип лиризма
Вадим Шершеневич
Когда сумерки пляшут вприсядку Над паркетом наших бесед, И кроет звезд десятку Солнечным тузом рассвет, —Твои слезы проходят гурьбою, В горле запуталась их возня. Подавился я видно тобою, Этих губ бормотливый сквозняк.От лица твоего темнокарего Не один с ума богомаз… Над Москвою блаженное зарево Твоих распятых глаз.Я тобой на страницах вылип, Рифмой захватанная подобно рублю. Только в омуты уха заплыли б Форели твоих люблю!Если хочешь, тебе на подносе, Где с жирком моей славы суп, — Вместо дичи, подстреленной в осень, Пару крыльев моих принесу.И стихи размахну я, как плети Свистом рифм, что здоровьем больных, Стучат по мостовой столетий На подковах мыслей стальных.
Другие стихи этого автора
Всего: 48Что за кочевья чернеются…
Александр Одоевский
Что за кочевья чернеются Средь пылающих огней? — Идут под затворы молодцы За святую Русь. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Дикие кони стреножены Дремлет дикий их пастух; В юртах засыпая, узники Видят Русь во сне. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Шепчут деревья над юртами, Стража окликает страж, — Вещий голос сонным слышится С родины святой. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Зыблется светом объятая Сосен цепь над рядом юрт. Звезды светлы, как видения, Под навесом юрт. За святую Русь неволя и казни — Радость и слава! Весело ляжем живые За святую Русь. Спите, равнины угрюмые! Вы забыли, как поют. Пробудитесь!.. Песни вольные Оглашают вас. Славим нашу Русь, в неволе поем Вольность святую. Весело ляжем живые В могилу за святую Русь.
Сначала он полком командовал гусарским
Александр Одоевский
Сначала он полком командовал гусарским, Потом убийцею он вызвался быть царским, Теперь он зубы рвет И врет.
Отрывок из «Послов Пскова»
Александр Одоевский
Посол, погибели предтеча, Замолк; но звук последних слов Еще гремел, как шум оков, В сердцах внимательного веча. На бледных лицах скорбь и гнев Сменили миг оцепененья. Но дьяк, на степени воссев, Средь вопля, криков и смятенья Покоен был, ответа ждал И с оскорбительным терпеньем Бессилье бури озирал. Так, не достигнутый волненьем, Я видел, как за валом вал, Венчанный пеной, с моря мчался, Но берегов едва касался, И с грозным воплем замирал… . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Кутья
Александр Одоевский
Грозный злобно потешается В Белокаменной Москве.Не в палатах разукрашенных, Не на сладкий царский пир Были гости тайно созваны. Тихо сели вдоль стола, Вдоль стола белодубового. Серебро ли — чистый снег Их окладистые бороды; Их маститое чело С давних лет не улыбается; Помутился светлый взор. У радушного хозяина Братья кровные в гостях: Новгородские изгнанники.Чем он братьев угостит? Нет, не сахарными яствами, Не шипучим медом солнечным Угостил он изгнанных семью. Прошептали песнь отходную В память павших в Новегороде, И на стол поставил он кутью.Грозный злобно потешается В Белокаменной Москве. В небе тихо молит София О разметанных сынах.
Как я давно поэзию оставил
Александр Одоевский
Как я давно поэзию оставил! Я так ее любил! Я черпал в ней Все радости, усладу скорбных дней, Когда в снегах пустынных мир я славил, Его красу и стройность вечных дел, Господних дел, грядущих к высшей цели На небе, где мне звезды не яснели, И на земле, где в узах я коснел, Я тихо пел пути живого бога И всей душой его благодарил, Как ни темна была моя дорога, Как ни терял я свежесть юных сил… В поэзии, в глаголах провиденья, Всепреданный, искал я утешенья — Живой воды источник я нашел! Поэзия!- не божий ли глагол, И пеньем птиц, и бурями воспетый, То в радугу, то в молнию одетый, И в цвет полей, и в звездный хоровод, В порывы туч, и в глубь бездонных вод, Единый ввек и вечно разнозвучный! О друг, со мной в печалях неразлучный, Поэзия! слети и мне повей Опять твоим божественным дыханьем! Мой верный друг! когда одним страданьем Я мерил дни, считал часы ночей, — Бывало, кто приникнет к изголовью И шепчет мне, целит меня любовью И сладостью возвышенных речей? Слетала ты, мой ангел-утешитель! Пусть друг сует, столиц животный житель, Глотая пыль и прозу мостовой, Небесная, смеется над тобой! Пусть наш Протей Сенковский, твой гонитель, Пути ума усыпав остротой, Катается по прозе вечно гладкой И сеет слух, что век проходит твой! Не знает он поэзии святой, Поэзии страдательной и сладкой! В дни черные не нежил твой напев Его души; его понятен гнев: Твой райский цвет с его дыханьем вянет, И на тебя ль одну?- на всё, на всех Он с горя мечет судорожный смех — Кроит живых, у мертвых жилы тянет. Он не росу небес, но яд земли — Злословье льет, как демон, от бессилья; Не в небесах следит он орли крылья, Но только тень их ловит он в пыли, И только прах несет нам в дар коварный — Святой Руси приемыш благодарной! Но нет! в пылу заносчивых страстей Не убедит причудливый Протей, Что час пробил свершать по музам тризны, Что песнь души — игрушка для детей, И царствует одна лишь проза жизни. Но в жизни есть минуты, где от мук Сожмется грудь, и сердцу не до прозы, Теснится вздох в могучий, чудный звук, И дрожь бежит, и градом льются слезы… Мучительный, небесный миг! Поэт В свой тесный стих вдыхает жизнь и вечность, Как сам господь вдохнул в свой божий свет — В конечный мир — всю духа бесконечность.Когда, шутя, наш Менцель лепит воск И под ногой свой идеал находит, Бальзака враг, его же лживый лоск На чуждый нам, наборный слог наводит, — Поэт горит! из глубины горнил Текут стихи, — их плавит вдохновенье; В них дышит мысль, порыв бессмертных сил — Души творца невольное творенье!
Иоанн Преподобный
Александр Одоевский
1Уже дрожит ночей сопутница Сквозь ветви сосен вековых, Заговоривших грустным шелестом Вокруг безмолвия могил. Под сенью сосен заступ светится В руках монаха — лунный луч То серебрится вдоль по заступу, То, чуть блистая, промолчит. Устал монах… Могила вырыта. Облокотясь на заступ свой, Внимательно с крутого берега На Волхов труженик глядит. Проводит взглядом волны темные — Шумя, пустынные, бегут, И вновь тяжелый заступ движется, И вновь расходится земля. Кому могилу за могилою Готовит старец? На свой труд Чернец приходит до полуночи, Уходит в келью до зари. 2Не саранчи ли тучи шумные На нивах поглощают золото? Не тучи саранчи! Что голод ли с повальной язвою По стогнам рыщет, не нарыщет? Не голод и не мор. Софии поглощает золото, По стогнам посекает головы Московский грозный царь. Незваный гость приехал в Новгород, К святой Софии в дом разрушенный И там устроил торг. Он ненасытен: на распутиях, Вдоль берегов кручинных Волхова, Во всех пяти концах, Везде за бойней бойни строятся, И человечье мясо режется Для грозного царя. Средь площади, средь волн немеющих Блестящий круг описан копьями, Стоит над плахою палач; — Безмолвно ждут… вдруг площадь вскрикнула, Глухими отозвалось воплями Паденье топора. В толпе монах молился шепотом, В молитвенном самозабвении Он имя называл. Взглянул… Палач, покрытый кровию, Держал отсеченную голову Над бледною толпой. Он бросил… и толпа отхлынула. Палач взял плат… отер им медленно Свой каплющий топор, И поднял снова… Имя новое Святой отец прерывным шепотом В молитве поминал. Он молится, а трупы падают. Неутолимой жаждой мучится Московский грозный царь. Везде за бойней бойни строятся И мечут ночью в волны Волхова Безглавые тела. 3Что, парус, пена ли белеется На темных Волхова волнах? На берег пену с трупом вынесло, И тень спускается к волнам. Покровом черным труп окинула, Его взложила на себя И на берег под ношей влажною Восходит медленной стопой. И пена вновь плывет вдоль берега По темным Волхова волнам, И тихо тень к реке спускается, Но пена мимо пронеслась. Опять плывет… Во тьме по Волхову Засребрилася чешуя Ответно облаку блестящему В пространном сумраке небес. Сквозь тучи тихий рог прорезался, И завиднелись на волнах Тела безглавые, и головы, Качаясь медленно, плывут. Людей развалины разметаны По полусумрачной реке,— Течет живая, полна ласкою, И трупы трепетно несет. Стоит чернец, склонясь над Волховом, На плечи он подъемлет труп, И на берег под ношей влажною Восходит медленной стопой.
Из детских всех воспоминаний
Александр Одоевский
Из детских всех воспоминаний Одно во мне свежее всех, Я в нем ищу в часы страданий Душе младенческих утех.Я помню липу, нераздельно Я с нею жил; и листьев шум Мне веял песней колыбельной, Всей негой первых детских дум.Как ветви сладостно шептали! Как отвечал им лепет мой! Мы будто вместе песнь слагали С любовью, с радостью одной.Давно я с липой разлучился; Она как прежде зелена, А я? Как стар! Как изменился! Не молодит меня весна!Увижу ль липу я родную? Там мог бы сердце я согреть И песнь младенчески простую С тобой, мой добрый друг, запеть.Ты стар, но листья молодеют, А люди, люди! Что мне в них? Чем старей — больше всё черствеют И чувств стыдятся молодых!
Зосима
Александр Одоевский
IУ Борецкой, у посадницы, Гости сходятся на пир. Вот бояре новгородские Сели за дубовый стол, Стол, накрытый браной скатертью. Носят брашна; зашипя, Поседело пиво черное; Следом золотистый мед Вон из кубков шумно просится. Разгулялся пир, как пир: Очи светлые заискрились. По краям ли звонких чаш Ходит пена искрометная?— На устах душа кипит И теснится в слово красное. Кто моложе — слова ждет, А заводят речь — старейшие Про снятый Софии дом: «Кто на бога, кто на Новгород?»— Речь бежала вдоль стола.— «Пусть идет на вольный Новгород Вся могучая Москва: Наших сил она отведает! Вече воями шумит И горит заморским золотом. Крепки наши рамена, А глава у нас — посадница, Новгородская жена. Много лет вдове Борецкого! Слава Марфе! Много лет С нами жить тебе, да здравствовать!» Марфа, кланяясь гостям, Целый пир обходит взором. Все встают и отдают Ей поклон с радушной важностью. За столом сидел чернец. Он, привстав, рукою медленной, Цепенеющим перстом На пирующих указывал, Избирал их и бледнел. Перстьми грозный остановится,— Побледнеет светлый гость. Все уста горят вопросами, Очи в инока впились: Но в ответ чернец задумался И склонил свое чело. II По народной Новгородской площади Шел белец с монахом, А на башне, заливаясь, колокол Созывал на Вече. «Отчего, — спросил белец у инока, На пиру Борецкой На бояр рукою ты указывал И бледнел от страха? Что, Зосима, видел ты за трапезой У отца святого?» Запылали очи, прорицанием Излетело слово. III «Скоро их замолкнут ликованья, Сменит пир иные пированья, Пированья в их гробах. Трупы видел я безглавые, Топора следы кровавые Мне виднелись на челах… Колокол на Вече призывающий! Я услышу гул твой умирающий. Не воскреснет он в веках. Поднялась Москва Престольная, И тебя, столица вольная, Заметет развалин прах».
Два духа
Александр Одоевский
Стоит престол на крыльях: серафимы, Склоня чело, пылают перед ним; И океан горит неугасимый — Бесплотный сонм пред господом своим. Все духи в дух сливаются единый, И, как из уст единого певца, Исходит песнь из солнечной пучины, Звучит хвалу всемирного творца. Но где средь волн сияет свет предвечный, Уже в ответ звучнеют голоса И, внемля им, стихают небеса, Как струнный трепет арфы бесконечной… «Вы созданы без меры и числа Предвечных уст божественным дыханьем. И бездна вас с любовью приняла, Украсилась нетлеющим созданьем. На чудный труд всевышний вас призвал: Вам дал он мир, всю будущую вечность — Но вещества, всю мира бесконечность — На вечное строенье даровал. Дольется ваша творческая сила!.. Блудящие нестройные светила Вводите в путь, как стройный мир земной, Как Землю. Духа вышнего строенье Исполните изменчивые тленья Своею неизменной красотой». Замолкла песнь. Два духа светлым станом Блеснули над бесплотным океаном; Им божий перст на пропасть указал. Под ними за мелькающей Землею То тихо, то с порывной быстротою Два мира, как за валом темный вал, В бездонной мгле, светилами блестящей, В теченьи, в вихре солнечных кругов Катились средь бесчисленных миров, Бежали — в бесконечности летящей.Склоняя взор пылающих очей, Два ангела крылами зашумели, Низринулись и в бездну полетели, Светлее звезд, быстрее их лучей. Минули мир за миром; непрерывно, Как за волной волна падучих вод, Всходил пред ними звездный хоровод; И, наконец, в красе, от века дивной, Явилась им Земля, как райский сон, И одного из ангелов пленила. Над нею долго… тихо… плавал он, И видел, как божественная сила Весь мир земной еще животворила. Везде — черта божественных следов: Во глубине бушующих валов, На теме гор, встающих над горами. Венчанные алмазными венцами, Они метают пламя из снегов, Сквозь радуги свергают водопады, То, вея тихо крыльями прохлады Из лона сенелиственных лесов, Теряются в долинах благовонных, И грозно вновь исходят из валов, Из-под морей, безбрежных и бездонных. Душистой пылью, негой всех цветов И всех стихий величьем и красою, Летая, ангел крылья отягчил, И медленно поднялся над Землею, И в бездну, сквозь златую цепь светил, Летящий мир очами проводил. Еще в себе храня очарованье, Исполненный всех отцветов земных, Всех образов недвижных и живых, Он прилетел… и начал мирозданье… Мир вдвое был обширнее Земли. По нем живые воды не текли, Весь мрачный шар был смесью безобразной. Дух влагу свел и поднял цепи гор, Вкруг темя их провел венец алмазный, И на долины кинул ясный взор, И, вея светозарными крылами, Усеял их и лесом и цветами. И Землю вновь, казалось, дух узрел. Все образы земные вновь предстали, Его опять собой очаровали,— Другой же дух еще высоких дел Не кончил. Он летал. Его дыханье, Нетленных уст весь животворный жар Пылал… живил… огромный, мертвый шар. Изринулись стихии… Мирозданье Вздрогнуло… Трепет в недрах пробежал… Все гласы бурь завыли; но покойно В борьбе стихий, над перстию нестройной Дух творческий и плавал и летал… Покрылся мир палящей лавой; льдины, Громады льдов растаяли в огне, Распались на шумящие пучины, И огнь потух в их мрачной глубине; Взошли леса, в ответ им зашумели. Но вкруг лесов, высоких и густых, Еще остатки пепельные тлели, Огромные, как цепи гор земных. Окончил дух… устроил мир обширный… Взвился… очами обнял целый труд, И воспарил. Пред непреложный суд Два ангела предстали. Дух всемирный С престола встал… Свой бесконечный взор С высот небес сквозь бездну он простер… Катится мир, но мир, вблизи прекрасный, Нестроен был. Всё чуждое цвело, Но образов и мера, и число С объемом мира были несогласны. Узрел господь, и манием перста Расстроил мир. Земная красота, Всё чуждое слетело и помчалось, Сквозь цепь миров с Землею сочеталось. Другой же мир, как зданье божьих рук, Юнел. В красе явился он суровой, Но в бездне он,— ответный звукам звук — Сияет век одеждой вечно новой, Чарует вечно юной красотой; И, облит света горнего лучами, Бесплотный Зодчий слышал глас святой, Внимал словам, воспетым небесами: «Ты к высшему стремился образцу, И строил труд на вечном основаньи, И не творенью, но творцу Ты подражал в своем созданьи».
Дева 1610 года
Александр Одоевский
Явилась мне божественная дева; Зеленый лавр вился в ее власах; Слова любви, и жалости, и гнева У ней дрожали на устах:«Я вам чужда; меня вы позабыли, Отвыкли вы от красоты моей, Но в сердце вы навек ли потушили Святое пламя древних дней?О русские! Я вам была родная: Дышала я в отечестве славян, И за меня стояла Русь святая, И юный пел меня Боян.Прошли века. Россия задремала, Но тягостный был прерываем сон; И часто я с восторгом низлетала На вещий колокола звон.Моголов бич нагрянул: искаженный Стенал во прах поверженный народ, И цепь свою, к неволе приученный, Передавал из рода в род.Татарин пал; но рабские уставы Народ почел святою стариной. У ног князей, своей не помня славы, Забыл он даже образ мой.Где ж русские? Где предков дух и сила? Развеяна и самая молва, Пожрала их нещадная могила, И стерлись надписи слова.Без чувств любви, без красоты, без жизни Сыны славян, полмира мертвецов, Моей не слышат укоризны От оглушающих оков.Безумный взор возводят и молитву Постыдную возносят к небесам. Пора, пора начать святую битву — К мечам! за родину к мечам!Да смолкнет бич, лиющий кровь родную! Да вспыхнет бой! К мечам с восходом дня! Но где ж мечи за родину святую, За Русь, за славу, за меня?Сверкает меч, и падают герои, Но не за Русь, а за тиранов честь. Когда ж, когда мои нагрянут строи Исполнить вековую месть?Что медлишь ты? Из западного мира, Где я дышу, где царствую одна, И где давно кровавая порфира С богов неправды сорвана,Где рабства нет, но братья, но граждане Боготворят божественность мою И тысячи, как волны в океане, Слились в единую семью, —Из стран моих, и вольных, и счастливых, К тебе, на твой я прилетела зов Узреть чело сармат волелюбивых И внять стенаниям рабов.Но я твое исполнила призванье, Но сердцем и одним я дорожу, И на души высокое желанье Благословенье низвожу».
Венера небесная
Александр Одоевский
Клубится чернь: восторгом безотчетным Пылает взор бесчисленных очей; Проходит гул за гулом мимолетным; Нестройное слияние речей Растет; но вновь восторг оцепенелый Сомкнул толпы шумливые уста… Не мрамор, нет! не камень ярко-белый, Не хладная богини красота Иссечена ваятеля рукою; Но роскошь неги, жизни полнота;— И что ни взгляд, то новая черта, Скользя из глаз округлостью живою, Сквозь нежный мрамор дышит пред толпою. Все жаждали очами осязать Сей чудный образ, созданный искусством, И с трепетным благоговейным чувством Подножие дыханьем лобызать. Казалось им: из волн, пред их очами, Всплывает Дионеи влажный стан И вкруг нее сам старец-Океан Еще шумит влюбленными волнами… Сглянулись в упоеньи: каждый взгляд Искал в толпе живого соучастья; Но кто средь них? Чьи очи не горят, Не тают в светлой влаге сладострастья? Его чело, его покойный взор Смутили чернь, и шепотом укор Пронесся — будто листьев трепетанье. «Он каменный!»— промолвил кто-то. «Нет, Завистник он!»— воскликнули в ответ, И вспыхнула гроза; негодованье, Шумя, волнует площадь; вкруг него Толпятся всё теснее и теснее… «Кто звал тебя на наше празднество?»— Гремела чернь. «Он пятна в Дионее Нашел!»— «Ты богохульник!»— «Пусть резец Возьмет он: он — ваятель!»— «Я — поэт». И в руки взял он лиру золотую, Взглянул с улыбкой ясной, и слегка До звонких струн дотронулась рука; Он начал песнь младенчески простую:«Легкие хоры пленительных дев Тихо плясали под говор Пелея; Негу движений я в лиру вдыхал, Сладостно пел Дионею.В образ небесный земные красы Слил я, как звуки в созвучное пенье; Создал я образ, и верил в него,— Верил в мою Дионею.Хоры сокрылись. Царица ночей, Цинтия томно на небо всходила; К лире склонясь, я забылся… но вдруг Замерло сердце: явиласьДочь океана! Над солнцем Олимп Светит без тени; так в неге Олимпа, В светлой любви без земного огня Таяли очи небесной.Сон ли я видел? Нет, образ живой; Долго следил я эфирную поступь, Взор лучезарный мне в душу запал, С ним — и мученье и сладость.Нет, я не в силах для бренных очей Тканью прозрачной облечь неземную; Голос немеет в устах… но я весь Полон Венеры небесной».
Амур-Анакреон
Александр Одоевский
Зафна, Лида и толпа греческих девушек.3афнаЧто ты стоишь? Пойдем же с нами Послушать песен старика! Как, струн касаяся слегка, Он вдохновенными перстами Умеет душу волновать И о любви на лире звучной С усмешкой страстной напевать.ЛидаОставь меня! Певец докучный, Как лунь, блистая в сединах, Поет про негу, славит младость — Но нежных слов противна сладость В поблеклых старости устах.3афнаТебя не убедишь словами, Так силой уведем с собой. (К подругам) Опутайте ее цветами, Ведите узницу со мной. _Под ветхим деревом ветвистым Сидел старик Анакреон: В честь Вакха лиру строил он. И полная, с вином душистым, Обвита свежих роз венцом, Стояла чаша пред певцом. Вафил и юный, и прекрасный, Облокотяся, песни ждал; И чашу старец сладострастный Поднес к устам — и забряцал… Но девушек, с холма сходящих, Лишь он вдали завидел рой, И струн, веселием горящих, Он звонкий переладил строй.3афнаПевец наш старый! будь судьею: К тебе преступницу ведем. Будь строг в решении своем И не пленися красотою; Вот слушай, в чем ее вина: Мы шли к тебе; ее с собою Зовем мы, просим; но она Тебя и видеть не хотела! Взгляни — вот совести укор: Как, вдруг вся вспыхнув, покраснела И в землю потупила взор! И мало ли что насказала: Что нежность к старцу не пристала, Что у тебя остыла кровь! Так накажи за преступленье: Спой нежно, сладко про любовь И в перси ей вдохни томленье. _Старик на Лиду поглядел С улыбкой, но с улыбкой злою. И, покачав седой главою, Он тихо про любовь запел. Он пел, как грозный сын Киприды Своих любимцев бережет, Как мстит харитам за обиды И льет в них ядовитый мед, И жалит их, и в них стреляет, И в сердце гордое влетя, Строптивых граций покоряет Вооруженное дитя… Внимала Лида, и не смела На старика поднять очей И сквозь роскошный шелк кудрей Румянца пламенем горела. Всё пел приятнее певец, Всё ярче голос раздавался, В единый с лирой звук сливался; И робко Лида, наконец, В избытке страстных чувств вздохнула, Приподняла чело, взглянула… И не поверила очам. Пылал, юнел старик маститый, Весь просиял; его ланиты Цвели как розы; по устам Любви улыбка пробегала — Усмешка радостных богов; Брада седая исчезала, Из-под серебряных власов Златые выпадали волны… И вдруг… рассеялся туман! И лиру превратя в колчан, И взор бросая, гнева полный, Грозя пернатою стрелой, Прелестен детской красотой, Взмахнул крылами сын Киприды И пролетая мимо Лиды, Ее в уста поцеловал. Вздрогнула Лида и замлела, И грудь любовью закипела, И яд по жилам пробежал.