Последняя песня
За чужую печаль и за чье-то незваное детство Нам воздастся огнем и мечом, и позором вранья. Возвращается боль, потому что ей некуда деться, Возвращается вечером ветер на круги своя.
Мы со сцены ушли, но еще продолжается действо. Наши роли суфлер дочитает, ухмылку тая. Возвращается вечером ветер на круги своя, Возвращается боль, потому что ей некуда деться.
Мы проспали беду, промотали чужое наследство. Жизнь подходит к концу — и опять начинается детство, Пахнет мокрой травой и махорочным дымом жилья. Продолжается действо без нас, продолжается действо, Возвращается боль, потому что ей некуда деться, Возвращается вечером ветер на круги своя.
Похожие по настроению
Как ветра осенние
Александр Башлачев
Как ветра осенние подметали плаху Солнце шло сторонкою, да время — стороной И хотел я жить, да умирал да сослепу, со страху, Потому, что я не знал, что ты со мной Как ветра осенние заметали небо, Плакали, тревожили облака. Я не знал, как жить, ведь я еще не выпек хлеба, А на губах не сохла капля молока. Как ветра осенние да подули ближе. Закружили голову — и ну давай кружить. Ой-oй-oй, да я сумел бы выжить, Если бы не было такой простой работой — жить. Как ветры осенние жали — не жалели рожь. Ведь тебя посеяли, чтоб ты пригодился. Ведь совсем неважно, от чего ты помрешь, Ведь куда важнее, для чего ты родился. Как ветра осенние черной птицей голосили: «А ты откуда взялся, богатырь-снегирь?» Я хотел бы жить, жить и умереть в России, Если б не было такой страны — Сибирь. Как ветра осенние уносят мое семя. Листья воскресения да с весточки — весны. Я хочу дожить, хочу увидеть время, Когда эти песни станут не нужны.
Поет, поет…
Александр Александрович Блок
Поет, поет… Поет и ходит возле дома… И грусть, и нежность, и истома, Как прежде, за сердце берет… Нетяжко бремя, Всей жизни бремя прожитой, И песнью длинной и простой Баюкает и нежит время… Так древни мы, Так древен мира Бег, И лира Поет нам снег Седой зимы, Поет нам снег седой зимы… Туда, туда, На снеговую грудь Последней ночи… Вздохнуть — и очи Навсегда Сомкнуть, Сомкнуть в объятьях ночи… Возврата нет Страстям и думам… Смотри, смотри: С полночным шумом Идет к нам ветер от зари… Последний свет Померк. Умри. Померк последний свет зари.19 октября 1913
Песня исхода
Александр Аркадьевич Галич
Уезжаете?! Уезжайте — За таможни и облака. От прощальных рукопожатий Похудела моя рука! Я не плакальщик и не стража, И в литавры не стану бить. Уезжаете?! Воля ваша! Значит — так посему и быть! И плевать, что на сердце кисло, Что прощанье, как в горле ком… Больше нету ни сил, ни смысла Ставить ставку на этот кон! Разыграешься только-только, А уже из колоды — прыг! — Не семерка, не туз, не тройка — Окаянная дама пик! И от этих усатых шатий, От анкет и ночных тревог — Уезжаете?! Уезжайте, Улетайте — и дай вам Бог! Улетайте к неверной правде От взаправдашних мерзлых зон. Только мертвых своих оставьте, Не тревожьте их мертвый сон: Там — в Понарах и в Бабьем Яре, Где поныне и следа нет — Лишь пронзительный запах гари Будет жить еще сотни лет! В Казахстане и в Магадане, Среди снега и ковыля… Разве есть земля богоданней, Чем безбожная эта земля?! И под мраморным обелиском На распутице площадей, Где, крещеных единым списком, Превратила их смерть в людей! А над ними шумят березы — У деревьев свое родство! А над ними звенят морозы На Крещенье и Рождество! …Я стою на пороге года — Ваш сородич и ваш изгой, Ваш последний певец исхода, Но за мною придет Другой! На глаза нахлобучив шляпу, Дерзкой рыбой, пробившей лед, Он пойдет, не спеша, по трапу В отлетающий самолет! Я стою… Велика ли странность?! Я привычно машу рукой. Уезжайте! А я останусь. Кто-то должен, презрев усталость, Наших мертвых стеречь покой!
Проводы
Арсений Александрович Тарковский
Вытрет губы, наденет шинель, И, не глядя, жену поцелует. А на улице ветер лютует, Он из сердца повыдует хмель.И потянется в город обоз, Не добудешь ста грамм по дороге, Только ветер бросается в ноги И глаза обжигает до слез.Был колхозником — станешь бойцом. Пусть о родине, вольной и древней, Мало песен сложили в деревне — Выйдешь в поле, и дело с концом.А на выезде плачет жена, Причитая и руки ломая, Словно черные кони Мамая, Где-то близко, как в те времена, Мчатся, снежную пыль подымая, Ветер вьет, и звенят стремена.
Послевоенное танго
Булат Шалвович Окуджава
Восславив тяготы любви и свои слабости, Слетались девочки в тот двор, как пчелы в августе; И совершалось наших душ тогда мужание Под их загадочное жаркое жужжание. Судьба ко мне была щедра: надежд подбрасывала, Да жизнь по-своему текла — меня не спрашивала. Я пил из чашки голубой — старался дочиста… Случайно чашку обронил — вдруг август кончился. Двор закачался, загудел, как хор под выстрелами, И капельмейстер удалой кричал нам что-то… Любовь иль злоба наш удел? Падем ли, выстоим ли? Мужайтесь, девочки мои! Прощай, пехота! Примяли наши сапоги траву газонную, Все завертелось по трубе по гарнизонной. Благословили времена шинель казенную, Не вышла вечною любовь — а лишь сезонной. Мне снятся ваши имена — не помню облика: В какие ситчики вам грезилось облечься? Я слышу ваши голоса — не слышу отклика, Но друг от друга нам уже нельзя отречься. Я загадал лишь на войну — да не исполнилось. Жизнь загадала навсегда — сошлось с ответом… Поплачьте, девочки мои, о том, что вспомнилось, Не уходите со двора: нет счастья в этом!
Страшно воет, завывает
Евгений Абрамович Боратынский
Страшно воет, завывает Ветр осенний; По поднебесью далече Тучи гонит. На часах стоит печален Юный ратник; Он уносится за ними Грустной думой. ‘О, куда, куда вас, тучи, Ветер гонит? О, куда ведет судьбина Горемыку? Тошно жить мне: мать родную Я покинул! Тошно жить мне: с милой сердцу Я расстался!’ ‘Не грусти!- душа-девица Мне сказала.- За тебя молиться будет Друг твой верный’. ‘Что в молитвах? я в чужбине Дни скончаю. Возвращусь ли? взор твой друга Не признает. Не видать в лицо мне счастья; Жить на что мне? Дай приют, земля сырая, Расступися!’ Он поет, никто не слышит Слов печальных… Их разносит, заглушает Ветер бурный.
Последние зеленые листки
Игорь Северянин
На эстляндском ли берегу, восемнадцатого ноября, У Балтийского в сизый цвет моря выкрашенного, Над вершинами гор и скал — я над крышами иду, паря, В бездну тучи летят песка, шагом выкрошенного. Что за пламенная мечта, увлекающая, словно даль, Овладела опять душой? чего выскочившая И вспорхнувшая снова ввысь, возжелала ты, птица-печаль, В это утро, как малахит, все заиндевевшее? Цель бесцельных моих шагов — не зеленые ли вы, листки, Уцелевшие от костлявой, — сочувствующие, — Той, что осенью все зовут, покровительницы чар тоски, Той, чьи кисти — шалобольные, безумствующие?…
Вещий крик осеннего ветра в поле
Максимилиан Александрович Волошин
Вещий крик осеннего ветра в поле. Завернувшись в складки одежды темной, Стонет бурный вечер в тоске бездомной, Стонет от боли.Раздирая тьму, облака, туманы, Простирая алые к Ночи руки, Обнажает Вечер в порыве муки Рдяные раны.Плачьте, плачьте, плачьте, безумцы-ветры, Над горой, над полем глухим, над пашней… Слышу в голых прутьях, в траве вчерашней Вопли Деметры.
За того парня
Роберт Иванович Рождественский
Я сегодня до зари встану. По широкому пройду полю. Что-то с памятью моей стало: все, что было не со мной, помню. Бьют дождинки по щекам впалым. Для вселенной двадцать лет – мало. Даже не был я знаком с парнем, обещавшим: ''Я вернусь, мама!..'' А степная трава пахнет горечью. Молодые ветра зелены. Просыпаемся мы. И грохочет над полночью то ли гроза, то ли эхо прошедшей войны. Обещает быть весна долгой. Ждет отборного зерна пашня. И живу я на земле доброй за себя и за того парня. Я от тяжести такой горблюсь. Но иначе жить нельзя, если все зовет меня его голос, все звучит во мне его песня. А степная трава пахнет горечью. Молодые ветра зелены. Просыпаемся мы. И грохочет над полночью то ли гроза, то ли эхо прошедшей войны.
Одинокий гитарист
Юрий Иосифович Визбор
Одинокий гитарист в придорожном ресторане. Чёрной свечкой кипарис между звёздами в окне. Он играет и поёт, сидя будто в чёрной раме, Море Чёрное за ним при прожекторной луне. Наш милейший рулевой на дороге нелюдимой, Исстрадав без сигарет, сделал этот поворот. Ах, удача, боже мой, услыхать в стране родимой Человеческую речь в изложеньи нежных нот. Ресторан полупустой. Две танцующие пары. Два дружинника сидят, обеспечивая мир. Одинокий гитарист с добрым Генделем на пару Поднимают к небесам этот маленький трактир. И витает, как дымок, христианская идея, Что когда-то повезёт, если вдруг не повезло. Он играет и поёт, всё надеясь и надеясь, Что когда-нибудь добро победит в борьбе со злом. Ах, как трудно будет нам, если мы ему поверим. С этим веком наш роман бессердечен и нечист. Но спасает нас в ночи от позорного безверья Колокольчик под дугой — одинокий гитарист.
Другие стихи этого автора
Всего: 55Стихи о России
Александр Аркадьевич Галич
А было недавно. А было давно. А даже могло и не быть. Как много, на счастье, нам помнить дано, Как много, на счастье, — забыть. В тот год окаянный, в той чёрной пыли, Омытые морем кровей, Они уходили – не с горстью земли, А с мудрою речью своей. И в старый-престарый прабабкин ларец Был каждый запрятать готов Не ветошь давно отзвеневших колец, А строки любимых стихов. А их увозили – пока – корабли, А их волокли поезда. И даже подумать они не могли, Что это «пока» — навсегда! И даже представить себе не могли, Что в майскую ночь наугад Они, прогулявши по рю Риволи, Не выйдут потом на Арбат. И в дым переулков – навстречу судьбе, И в склон переулков речных, Чтоб нежно лицо обжигало тебе Лохмотья черёмух ночных. Ну, ладно! И пусть – ни двора, ни кола — И это Париж, не Москва, Ты в окна гляди, как глядят в зеркала, И слушай шаги, как слова! Поклонимся низко сумевшим сберечь, Ронявшим и здесь невзначай Простые слова расставаний и встреч: «О, здравствуй, мой друг!», «О, прощай!». Вы их сохранили, вы их сберегли, Вы их пронесли сквозь года… И снова уходят в туман корабли, И плачут во тьме поезда. И в наших вещах не звенит серебро, И путь наш всё также суров, Но в сердце у нас благодать и добро Да строки любимых стихов. Поклонимся же низко парижской родне, Немецкой, английской, нью-йорской родне, И скажем – спасибо, друзья! Вы русскую речь закалили в огне В таком нестерпимом и жарком огне, Что жарче придумать нельзя. И нам её вместе хранить и беречь, Лелеять родные слова. А там где живёт наша русская речь, Там вечно Россия жива!..
Леночка
Александр Аркадьевич Галич
Апрельской ночью Леночка Стояла на посту. Красоточка-шатеночка Стояла на посту. Прекрасная и гордая, Заметна за версту, У выезда из города Стояла на посту. Судьба милиционерская — Ругайся цельный день, Хоть скромная,хоть дерзкая — Ругайся цельный день. Гулять бы ей с подругами И нюхать бы сирень! А надо с шоферюгами Ругаться цельный день Итак, стояла Леночка, Милиции сержант, Останкинская девочка, Милиции сержант. Иной снимает пеночки, Любому свой талант, А Леночка, а Леночка — Милиции сержант. Как вдруг она заметила — Огни летят, огни, К Москве из Шереметьева Огни летят, огни. Ревут сирены зычные, Прохожий — ни-ни-ни! На Лену заграничные Огни летят,огни! Дает отмашку Леночка, А ручка не дрожит, Чуть-чуть дрожит коленочка, А ручка не дрожит. Машины, чай, не в шашечку, Колеса — вжик да вжик! Дает она отмашечку, А ручка не дрожит. Как вдруг машина главная Свой замедляет ход. Хоть и была исправная, Но замедляет ход. Вокруг охрана стеночкой Из КГБ, но вот Машина рядом с Леночкой Свой замедляет ход. А в той машине писаный Красавец-эфиоп, Глядит на Лену пристально Красавец-эфиоп. И встав с подушки кремовой, Не промахнуться чтоб, Бросает хризантему ей Красавец-эфиоп! А утром мчится нарочный ЦК КПСС В мотоциклетке марочной ЦК КПСС. Он машет Лене шляпою, Спешит наперерез — Пожалте, Л.Потапова, В ЦК КПСС! А там на Старой площади, Тот самый эфиоп, Он чинно благодарствует И трет ладонью лоб, Поскольку званья царского Тот самый эфиоп! Уж свита водки выпила, А он глядит на дверь, Сидит с моделью вымпела И все глядит на дверь. Все потчуют союзника, А он сопит, как зверь, Но тут раздалась музыка И отворилась дверь : Вся в тюле и в панбархате В зал Леночка вошла. Все прямо так и ахнули, Когда она вошла. И сам красавец царственный, Ахмет Али-Паша Воскликнул — вот так здравствуйте! — Когда она вошла. И вскоре нашу Леночку Узнал весь белый свет, Останкинскую девочку Узнал весь белый свет — Когда, покончив с папою, Стал шахом принц Ахмет, Шахиню Л.Потапову Узнал весь белый свет!
Закон природы
Александр Аркадьевич Галич
Ать-два, левой-правой, Три-четыре, левой-правой, Ать-два-три, Левой, два-три! Отправлен взвод в ночной дозор Приказом короля. Выводит взвод тамбур-мажор, Тра-ля-ля-ля-ля-ля! Эй, горожане, прячьте жен, Не лезьте сдуру на рожон! Выводит взвод тамбур-мажор — Тра-ля-ля-ля! Пусть в бою труслив, как заяц, И деньжат всегда в обрез, Но зато - какой красавец! Черт возьми, какой красавец! И какой на вид храбрец! Ать-два, левой-правой, Три-четыре, левой-правой, Ать-два-три, Левой, два-три! Проходит пост при свете звезд, Дрожит под ним земля, Выходит пост на Чертов мост, Тра-ля-ля-ля-ля-ля! Чеканя шаг, при свете звезд На Чертов мост выходит пост, И, раскачавшись, рухнул мост — Тра-ля-ля-ля! Целый взвод слизнули воды, Как корова языком, Потому что у природы Есть такой закон природы — Колебательный закон! Ать-два, левой-правой, Три-четыре, левой-правой, Ать-два-три, Левой, два-три! Давно в музей отправлен трон, Не стало короля, Но существует тот закон, Тра-ля-ля-ля-ля-ля! И кто с законом не знаком, Пусть учит срочно тот закон, Он очень важен, тот закон, Тра-ля-ля-ля! Повторяйте ж на дорогу Не для кружева-словца, А поверьте, ей-же-богу, Если все шагают в ногу — Мост об-ру-ши-ва-ет-ся! Ать-два, левой-правой, Три-четыре, правой-левой, Ать-два-три, Левой, правой — Кто как хочет!
Песня о синей птице
Александр Аркадьевич Галич
Был я глупый тогда и сильный, Всё мечтал я о птице синей, А нашел её синий след — Заработал пятнадцать лет: Было время — за синий цвет Получали пятнадцать лет! Не солдатами — номерами Помирали мы, помирали. От Караганды по Нарым — Вся земля как сплошной нарыв! Воркута, Инта, Магадан! Кто вам жребий тот нагадал?! То нас шмон трясёт, а то цинга! И чуть не треть ээка из ЦК. Было время — за красный цвет Добавляли по десять лет! А когда пошли миром грозы — Мужики — на фронт, бабы — в слёзы! В жёлтом мареве горизонт, А нас из лагеря да на фронт! Севастополь, Курск, город Брест… Нам слепил глаза жёлтый блеск. А как жёлтый блеск стал белеть, Стали глазоньки столбенеть! Ох, сгубил ты нас, жёлтый цвет! Мы на свет глядим, а света нет! Покалечены наши жизни! А может, дело всё в дальтонизме?! Может, цвету цвет не чета, А мы не смыслим в том ни черта?! Так подчаль меня, друг, за столик, Ты дальтоник, и я дальтоник. Разберемся ж на склоне лет, За какой мы погибли цвет!
Петербургский романс
Александр Аркадьевич Галич
*«Жалеть о нем не должно, … он сам виновник всех своих злосчастных бед, Терпя, чего терпеть без подлости — не можно…» Н. Карамзин* …Быть бы мне поспокойней, Не казаться, а быть! …Здесь мосты, словно кони — По ночам на дыбы! Здесь всегда по квадрату На рассвете полки — От Синода к Сенату, Как четыре строки! Здесь, над винною стойкой, Над пожаром зари Наколдовано столько, Набормотано столько, Наколдовано столько, Набормотано столько, Что пойди — повтори! Все земные печали — Были в этом краю… Вот и платим молчаньем За причастность свою! Мальчишки были безусы — Прапоры и корнеты, Мальчишки были безумны, К чему им мои советы?! Лечиться бы им, лечиться, На кислые ездить воды — Они ж по ночам: «Отчизна! Тираны! Заря свободы!» Полковник я, а не прапор, Я в битвах сражался стойко, И весь их щенячий табор Мне мнился игрой, и только. И я восклицал: «Тираны!» И я прославлял свободу, Под пламенные тирады Мы пили вино, как воду. И в то роковое утро, (Отнюдь не угрозой чести!) Казалось, куда как мудро Себя объявить в отъезде. Зачем же потом случилось, Что меркнет копейкой ржавой Всей славы моей лучинность Пред солнечной ихней славой?! …Болят к непогоде раны, Уныло проходят годы… Но я же кричал: «Тираны!» И славил зарю свободы! Повторяется шепот, Повторяем следы. Никого еще опыт Не спасал от беды! О, доколе, доколе, И не здесь, а везде Будут Клодтовы кони — Подчиняться узде?! И все так же, не проще, Век наш пробует нас — Можешь выйти на площадь, Смеешь выйти на площадь, Можешь выйти на площадь, Смеешь выйти на площадь В тот назначенный час?! Где стоят по квадрату В ожиданьи полки — От Синода к Сенату, Как четыре строки?!
Жуткое столетие
Александр Аркадьевич Галич
В понедельник (дело было к вечеру, Голова болела — прямо адово) Заявляюсь я в гараж к диспетчеру, Говорю, что мне уехать надобно. Говорю, давай путёвку выпиши, Чтоб куда подале да посеверней! Ты меня не нюхай, я не выпивши, Это я с тоски такой рассеянный. Я гулял на свадьбе в воскресение, Тыкал вилкой в винегрет, закусывал, Только я не пил за счастье Ксенино, И вообще не пил, а так… присутствовал. Я ни шкалика и ни полшкалика, А сидел жевал горбушку чёрного, Всё глядел на Ксенькина очкарика, Как он строил из себя учёного. А я, может, сам из семинарии. Может, шоферюга я по случаю, Вижу, даже гости закемарили, Даже Ксенька, вижу, туча тучею. Ну а он поёт, как хор у всенощной, Всё про иксы, игреки да синусы, А костюмчик — и взглянуть-то не на что: Индпошив, фасончик «на-ка, выкуси»! И живёт-то он не в Дубне атомной, А в НИИ каком-то под Каширою, Врет, что он там шеф над автоматною Электронно-счётною машиною. Дескать, он прикажет ей: помножь-ка мне Двадцать пять на девять с одной сотою, — И сидит потом, болтает ножками, Сам сачкует, а она работает. А она работает без ропота, Огоньки на пульте обтекаемом! Ну, а нам-то, нам-то среди роботов, Нам что делать, людям неприкаянным?! В общем, слушал я, как замороженный, А потом меня как чтой-то подняло. Встал, сказал: — За счастье новорожденной! Может, кто не понял — Ксенька поняла! И ушёл я, не было двенадцати, Хлопнул дверью — празднуйте, соколики! И в какой-то вроде бы прострации Я дошёл до станции «Сокольники». В автомат пятак засунул молча я, Будто бы в копилку на часовенку, Ну а он залязгал, сука волчая, И порвал штаны мне снизу доверху. Дальше я не помню, дальше — кончики! Плакал я и бил его ботинкою, Шухера свистели в колокольчики, Граждане смеялись над картинкою. Так давай, папаша, будь союзником, До суда поезжу дни последние, Ах, обрыдла мне вся эта музыка, Это автоматное столетие!
Упражнения для правой и левой руки
Александр Аркадьевич Галич
1. Для правой руки Аллегро модерато Весь год — ни валко и ни шатко, И все, как прежде, в январе. Но каждый день горела шапка, Горела шапка на воре. А вор белье тащил с забора, Снимал с прохожего пальто, И так вопил: — Держите вора! Что даже верил кое-кто! 2. Для левой руки Маэстозо Ты прокашляйся, февраль, прометелься, Грянь морозом на ходу, с поворотца! Промотали мы свое прометейство, Проворонили свое первородство! Что ж, утешимся больничной палатой, Тем, что можно ни на что не решаться… Как объелись чечевичной баландой — Так не в силах до сих пор отдышаться! 3. Для обеих рук Виваче Кто безгласных разводит рыбок, Кто — скупец — бережет копейку, А я поеду на птичий рынок И куплю себе канарейку. Все полста отвалю, ни гривну Привезу ее, кроху, на дом, Обучу канарейку гимну, Благо слов ей учить не надо! Соловей, соловей, пташечка, Канареечка жалобно свистит : — Союз нерушимый республик свободных…
Баллада о стариках и старухах
Александр Аркадьевич Галич
Баллада о стариках и старухах, с которыми я вместе жил и лечился в санатории областного совета профсоюза в 110 км от Москвы Все завидовали мне: «Эко денег!» Был загадкой я для старцев и стариц. Говорили про меня: «Академик!» Говорили: «Генерал! Иностранец!» О, бессонниц и снотворных отрава! Может статься, это вы виноваты, Что привиделась мне вздорная слава В полумраке санаторной палаты? А недуг со мной хитрил поминутно: То терзал, то отпускал на поруки. И всё было мне так страшно и трудно, А труднее всего — были звуки. Доминошники стучали в запале, Привалившись к покорябанной пальме. Старцы в чёсанках с галошами спали Прямо в холле, как в общественной спальне. Я неслышно проходил: «Англичанин!» Я «козла» не забивал: «Академик!» И звонки мои в Москву обличали: «Эко денег у него, эко денег!» И казалось мне, что вздор этот вечен, Неподвижен, точно солнце в зените… И когда я говорил: «Добрый вечер!», Отвечали старики: «Извините». И кивали, как глухие глухому, Улыбались не губами, а краем: *«Мы, мол, вовсе не хотим по-плохому, Но как надо, извините, не знаем…»* Я твердил им в их мохнатые уши, В перекурах за сортирною дверью: «Я такой же, как и вы, только хуже» И поддакивали старцы, не веря. И в кино я не ходил: «Ясно, немец!» И на танцах не бывал: «Академик!» И в палатке я купил чай и перец: «Эко денег у него, эко денег!» Ну и ладно, и не надо о славе… Смерть подарит нам бубенчики славы! А живём мы в этом мире послами Не имеющей названья державы…
Фарс-гиньоль
Александр Аркадьевич Галич
…Все засранцы, все нахлебники — Жрут и пьют, и воду месят, На одни, считай, учебники Чуть не рупь уходит в месяц! Люська-дура заневестила, Никакого с нею слада! А у папеньки-то шестеро, Обо всех подумать надо — Надо и того купить, и сего купить, А на копеечки-то вовсе воду пить, А сырку к чайку или ливерной — Тут двугривенный, там двугривенный, А где ж их взять?! Люське-дурочке все хаханьки, Все малина ей, калина, А Никитушка-то махонький Чуть не на крик от колита! Подтянул папаша помочи, И, с улыбкой незавидной, Попросил папаша помощи В кассе помощи взаимной. Чтоб и того купить, и сего купить, А на копеечки-то вовсе воду пить, А сырку к чайку или ливерной — Тут двугривенный, там двугривенный, А где ж их взять?! Попросил папаня слезно и Ждет решенья, нет покоя… Совещанье шло серьезовое, И решение такое: Подмогнула б тебе касса, но Кажный рупь — догнать Америку! Посему тебе отказано, Но сочувствуем, поелику Надо ж и того купить, и сего купить, А на копеечки-то вовсе воду пить, А сырку к чайку или ливерной — Там двугривенный, тут двугривенный, А где ж их взять?!Вот он запил, как залеченный, Два раза бил морду Люське, А в субботу поздно вечером Он повесился на люстре… Ой, не надо «скорой помощи»! Нам бы медленную помощь! — «Скорый» врач обрезал помочи И сказал, что помер в полночь… Помер смертью незаметною, Огорчения не вызвал, Лишь записочку предсмертную Положил на телевизор — Что, мол, хотел он и того купить, и сего купить, А на копеечки-то вовсе воду пить! А сырку к чайку или ливерной — Тут двугривенный, там двугривенный, А где ж их взять?!
Всё наладится, образуется
Александр Аркадьевич Галич
Всё наладится, образуется, Так что незачем зря тревожиться. Все безумные образумятся, Все итоги непременно подытожатся. Были гром и град, были бедствия, Будут тишь да гладь, благоденствие, Ах, благоденствие! Всё наладится, образуется, Виноватые станут судьями. Что забудется, то забудется: Сказки — сказками, будни — буднями. Всё наладится, образуется, Никаких тревог не останется. И покуда не наказуется, Безнаказанно и мирно будем стариться.
Засыпая и просыпаясь
Александр Аркадьевич Галич
Все снежком январским припорошено, Стали ночи долгие лютей… Только потому, что так положено, Я прошу прощенья у людей. Воробьи попрятались в скворешники, Улетели за море скворцы… Грешного меня — простите, грешники, Подлого — простите, подлецы! Вот горит звезда моя субботняя, Равнодушна к лести и к хуле… Я надену чистое исподнее, Семь свечей расставлю на столе. Расшумятся к ночи дурни-лабухи — Ветра и поземки чертовня… Я усну, и мне приснятся запахи Мокрой шерсти, снега и огня. А потом из прошлого бездонного Выплывет озябший голосок — Это мне Арина Родионовна Скажет: "Нит гедайге, спи, сынок Сгнило в вошебойке платье узника, Всем печалям подведен итог, А над Бабьим Яром — смех и музыка… Так что все в порядке, спи сынок. Спи, но в кулаке зажми оружие — Ветхую Давидову пращу!" …Люди мне простят от равнодушия, Я им — равнодушным — не прощу! Нит гедайге — не расстраивайся, не огорчайся
Песок Израиля
Александр Аркадьевич Галич
Вспомни: На этих дюнах, под этим небом, Наша — давным-давно — началась судьба. С пылью дорог изгнанья и с горьким хлебом, Впрочем, за это тоже: — Тода раба! Только Ногой ты ступишь на дюны эти, Болью — как будто пулей — прошьет висок, Словно из всех песочных часов на свете Кто-то — сюда веками — свозил песок! Видишь — Уже светает над краем моря, Ветер — далекий благовест — к нам донес, Волны подходят к дюнам, смывая горе, Сколько — уже намыто — утрат и слез?! Сколько Утрат, пожаров и лихолетий? Скоро ль сумеем им подвести итог?! Помни — Из всех песочных часов на свете Кто-то — сюда веками — свозил песок!