Фарс-гиньоль
…Все засранцы, все нахлебники — Жрут и пьют, и воду месят, На одни, считай, учебники Чуть не рупь уходит в месяц! Люська-дура заневестила, Никакого с нею слада! А у папеньки-то шестеро, Обо всех подумать надо —
Надо и того купить, и сего купить, А на копеечки-то вовсе воду пить, А сырку к чайку или ливерной — Тут двугривенный, там двугривенный, А где ж их взять?!
Люське-дурочке все хаханьки, Все малина ей, калина, А Никитушка-то махонький Чуть не на крик от колита! Подтянул папаша помочи, И, с улыбкой незавидной, Попросил папаша помощи В кассе помощи взаимной.
Чтоб и того купить, и сего купить, А на копеечки-то вовсе воду пить, А сырку к чайку или ливерной — Тут двугривенный, там двугривенный, А где ж их взять?!
Попросил папаня слезно и Ждет решенья, нет покоя… Совещанье шло серьезовое, И решение такое: Подмогнула б тебе касса, но Кажный рупь — догнать Америку! Посему тебе отказано, Но сочувствуем, поелику
Надо ж и того купить, и сего купить, А на копеечки-то вовсе воду пить, А сырку к чайку или ливерной — Там двугривенный, тут двугривенный, А где ж их взять?!Вот он запил, как залеченный, Два раза бил морду Люське, А в субботу поздно вечером Он повесился на люстре…
Ой, не надо «скорой помощи»! Нам бы медленную помощь! — «Скорый» врач обрезал помочи И сказал, что помер в полночь… Помер смертью незаметною, Огорчения не вызвал, Лишь записочку предсмертную Положил на телевизор —
Что, мол, хотел он и того купить, и сего купить, А на копеечки-то вовсе воду пить! А сырку к чайку или ливерной — Тут двугривенный, там двугривенный, А где ж их взять?!
Похожие по настроению
Лихо
Александр Башлачев
Если б не теpпели — по сей день бы пели! А сидели тихо — Разбyдили Лихо!Вьюга пpодyвает белые палаты. Головой кивает х$й из-под заплаты!Клевеp да беpезы — полевое племя. Севеp да моpозы — золотое стpемя.Сеpебpо и слезы в азиатской вазе. Потом — юpодивые-князи нашей всепогодной гpязи.Босиком гyляли по алмазной жиле. Многих постpеляли. Пpочих — стоpожили.Тpаурные ленты. Баpхатные штоpы. Бpань, аплодисменты да сталинные шпоpы.Коpчились от боли без огня и хлеба. Вытоптали поле, Засевая небо!Хоpовод пpиказов. Петли на осинах. А повеpх алмазов — зыбкая тpясина.Позабыв откyда, скачем — кто кyда. Ставили на чyдо — Выпала беда!По овpагy pыщет бедовая шайка — Батька-топоpище да мать моя — нагайка.Ставили аpтелью — замело метелью! Водки на неделю — да на год похмелья.Штопали на теле. К pебpам пpишивали. Ровно год потели, Ровно час жевали.Пососали лапy — поскpипим лаптями. К светy — по этапy. К счастью — под плетями.Веселей, вагоны! Пляс да пеpезвоны! Кто yслышит стоны кpаденой иконы ?!Вдоль стены бетонной — Ветеpки степные. Мы тоске зеленой — Племяши pодные.Hищие гypманы, лживые сиpоты Да гоpе-атаманы из сопливой pоты.Меpтвякам пpипаpки — как живым медали. Только и подаpков — то, что не отняли.Hашим или вашим — липкие стаканы. Вслед кpестами машyт сонные кypганы.
Погадай мне, цыганка
Борис Рыжий
Погадай мне, цыганка, на медный грош, растолкуй, отчего умру. Отвечает цыганка, мол, ты умрёшь, не живут такие в миру. Станет сын чужим и чужой жена, отвернутся друзья-враги. Что убьёт тебя, молодой? Вина. Но вину свою береги. Перед кем вина? Перед тем, что жив. И смеётся, глядит в глаза. И звучит с базара блатной мотив, проясняются небеса.
Мы бросали мертвецов
Давид Давидович Бурлюк
Мы бросали мертвецов В деревянные гроба Изнывающих льстецов Бестолковая гурьба Так проклятье За проклятьем Так заклятье за заклятьем Мы услышали тогда… Звезды глянули игриво Закипело гроба пиво Там тоска Всегда Наши души были гряды Мы взошли крутой толпою Разноцветные наряды Голубому водопою Бесконечной чередою Застывая у перил Мы смотрели как водою Уносился кровный ил Так забвенье наслажденье Уложенье повеленье Исчезало в тот же миг И забавное рожденье Оправданье навожденье Гибло золотом ковриг.
Хата, песни, вечерница
Федор Глинка
«Свежо! Не завернем ли в хату?» — Сказал я потихоньку брату, А мы с ним ехали вдвоем. «Пожалуй,— он сказал,— зайдем!» И сделали… Вошли; то хата Малороссийская была: Проста, укромна, небогата, Но миловидна и светла… Пуки смолистые лучины На подбеленном очаге; Младые паробки, дивчины, Шутя, на дружеской ноге, На жениханье, вместе сели И золоченый пряник ели… Лущат орехи и горох. Тут вечерница!.. Песни пели… И, с словом: «Помогай же бог!» — Мы, москали, к ним на порог!.. Нас приняли — и посадили; И скоморохи-козаки На тарабанах загудели. Нам мед и пиво подносили, Вареники и галушки И чару вкусной вареницы — Усладу сельской вечерницы; И лобобриты старики Роменский в люльках запалили, Хлебая сливянки глотки. Как вы свежи! Как белолицы! Какой у вас веселый взгляд И в лентах радужных наряд! Запойте ж, дивчины-певицы, О вашей милой старине, О давней гетманов войне! Запойте, девы, песню-чайку И похвалите в песне мне Хмельницкого и Наливайку… Но вы забыли старину, Тот век, ту славную войну, То время, людям дорогое, И то дешевое житье!.. Так напевайте про другое, Про ваше сельское бытье. И вот поют: «Гей, мати, мати! (То голос девы молодой К старушке матери седой) Со мной жартует он у хати, Шутливый гость, младой москаль!» И отвечает ей старушка: «Ему ты, дочка, не подружка: Не заходи в чужую даль, Не будь глупа, не будь слугою! Его из хаты кочергою!» И вот поют: «Шумит, гудет, И дождик дробненькой идет: Что мужу я скажу седому? И кто меня проводит к дому?..» И ей откликнулся козак За кружкой дедовского меда: «Ты положися на соседа, Он не хмелен и не дурак, И он тебя проводит к дому!» Но песня есть одна у вас, Как тошно Грицу молодому, Как, бедный, он в тоске угас! Запой же, гарная девица, Мне песню молодого Грица! «Зачем ты в поле, по зарям, Берешь неведомые травы? Зачем, тайком, к ворожеям, И с ведьмой знаешься лукавой? И подколодных змей с приправой Варишь украдкою в горшке? — Ах, чернобривая колдует…» А бедный Гриц?.. Он всё тоскует, И он иссох, как тень, в тоске — И умер он!.. Мне жалко Грица: Он сроден… Поздно!.. Вечерница Идет к концу, и нам пора! Грязна дорога — и гора Взвилась крутая перед нами; мы, с напетыми мечтами, В повозку… Колокол гудит, Ямщик о чем-то говорит… Но я мечтой на вечернице И всё грущу о бедном Грице!..
Песенка о дилижансе
Леонид Алексеевич Филатов
Я беспечен и одинок, И богатство мне ни к чему, Мне б отсрочить хоть на денек Час, когда я кану во тьму. Я усядусь в свой дилижанс И помчусь сквозь дым и пальбу, Скорость — это все-таки шанс Одурачить злую судьбу!.. Я покину дом и родню И в дороге встречу зарю, Может, время я обгоню, Может, смерть я перехитрю. Я усядусь в свой дилижанс И помчусь сквозь дым и пальбу, Скорость — это все-таки шанс Одурачить злую судьбу!.. Пусть я кончу жизненный путь На исходе этого дня, Мне успеть бы только взглянуть, Что там будет после меня. Я усядусь в свой дилижанс И помчусь сквозь дым и пальбу, Скорость — это все-таки шанс Одурачить злую судьбу!..
О Господи! Как я хочу умереть
Наум Коржавин
О Господи! Как я хочу умереть, Ведь это не жизнь, а кошмарная бредь. Словами взывать я пытался сперва, Но в стенках тюремных завязли слова.О Господи, как мне не хочется жить! Всю жизнь о неправедной каре тужить. Я мир в себе нес — Ты ведь знаешь какой! А нынче остался с одною тоской.С тоскою, которая памяти гнет, Которая спать по ночам не дает.Тоска бы исчезла, когда б я сумел Спокойно принять небогатый удел,Решить, что мечты — это призрак и дым, И думать о том, чтобы выжить любым. Я стал бы спокойней, я стал бы бедней, И помнить не стал бы наполненных дней.Но что тогда помнить мне, что мне любить. Не жизнь ли саму я обязан забыть? Нет! Лучше не надо, свирепствуй! Пускай! — Остаток от роскоши, память-тоска. Мути меня горечью, бей и кружись, Чтоб я не наладил спокойную жизнь. Чтоб все я вернул, что теперь позади, А если не выйдет,- вконец изведи.
Пошли на вечер все друзья…
Николай Алексеевич Заболоцкий
1 Пошли на вечер все друзья, один остался я, усопший. В ковше напиток предо мной, и чайник лезет вверх ногой, вон паровоз бежит под Ропшей, и ночь настала. Все ушли, одни на вечер, а другие ногами рушить мостовые идут, идут... глядят, пришли — какая чудная долина, кусок избушки за холмом торчит задумчивым бревном, бежит вихрастая скотина, и, клича дядьку на обед, дудит мальчишка восемь лет. 2 Итак, пришли. Одной ногою стоят в тарелке бытия, играют в кости, пьют арак, гадают — кто из них дурак. »Увы,— сказала дева Там,— гадать не подобает вам, у вас и шансы все равны — вы все Горфункеля сыны». 3 Все в ужасе свернулись в струнку. Тогда приходит сам Горфункель: **»Здорово, публика! Здорово, Испьем во здравие Петровы, Данило, чашку подавай, ты, Сашка, в чашку наливай, а вы, Тамара Алексанна, порхайте около и пойте нам «осанна!!!».** 4 И вмиг начался страшный ад: друзья испуганы донельзя, сидят на корточках, кряхтят, испачкали от страха рельсы, и сам Горфункель, прыгнув метко, сидит верхом на некой ветке и нехотя грызет колено, рыча и злясь попеременно. 5 Наутро там нашли три трупа. Лука... простите, не Лука, Данило, зря в преддверье пупа, сидел и ждал, пока, пока пока... всему конец приходит, писака рифму вдруг находит, воришка сядет на острог, солдат приспустит свой курок, у ночи все иссякнут жилы, и все, о чем она тужила, присядет около нее, солдатское убрав белье... 6 Придет Данило, а за ним бочком, бочком проникнет Шурка. Глядят столы. На них окурки. И стены шепчут им: «Усни, усните, стрекулисты, это — удел усопшего поэта». А я лежу один, убог, расставив кольца сонных ног, передо мной горит лампада, лежат стишки и сапоги, и Кепка в виде циферблата свернулась около ноги.
Уж, и весело!
Владимир Владимирович Маяковский
О скуке на этом свете Гоголь говаривал много. Много он понимает — этот самый ваш Гоголь! В СССР от веселости стонут целые губернии и волости. Например, со смеха слёзы потопом на крохотном перегоне от Киева до Конотопа. Свечи кажут язычьи кончики. 11 ночи. Сидим в вагончике. Разговор перекидывается сам от бандитов к Брынским лесам. Остановят поезд — минута паники. И мчи в Москву, укутавшись в подштанники. Осоловели; поезд темный и душный, и легли, попрятав червонцы в отдушины. 4 утра. Скок со всех ног. Стук со всех рук: «Вставай! Открывай двери! Чай, не зимняя спячка. Не медведи-звери!» Где-то с перепугу загрохотал наган, у кого-то в плевательнице застряла нога. В двери новый стук раздраженный. Заплакали разбуженные дети и жены. Будь что будет… Жизнь — на ниточке! Снимаю цепочку, и вот… Ласковый голос: «Купите открыточки, пожертвуйте на воздушный флот!» Сон еще не сошел с сонных, ищут радостно карманы в кальсонах. Черта вытащишь из голой ляжки. Наконец, разыскали копеечные бумажки. Утро, вдали петухи пропели… — Через сколько лет соберет он на пропеллер? Спрашиваю, под плед засовывая руки: — Товарищ сборщик, есть у вас внуки? — Есть, — говорит. — Так скажите внучке, чтоб с тех собирала, — на ком брючки. А этаким способом — через тысячную ночку — соберете разве что на очки летчику. — Наконец, задыхаясь от смеха, поезд взял и дальше поехал. К чему спать? Позевывает пассажир. Сны эти только нагоняют жир. Человеческим происхождением гордятся простофили. А я сожалею, что я не филин. Как филинам полагается, не предаваясь сну, ждал бы сборщиков, взлезши на сосну.
Снова печь барахлит, тут рублей не жалей
Владимир Семенович Высоцкий
Снова печь барахлит — тут рублей не жалей… «Сделай, парень, а то околею!» Он в ответ: «У меня этих самых рублей — Я тебе ими бампер обклею».Все заначки с зарплат В горле узком у вас, У меня же — «фиат!, А по-русскому — ВАЗ.Экономя, купил за рубли «Жигулёнок», «Жигуль», «Жигули».Кандидатскую я защитил без помех — Всех порадовал темой отменной: «Об этническом сходстве и равенстве всех Разномастных существ во Вселенной». __«Так чего же тебе? Хочешь — «Марльборо», «Кент»?» Он не принял и этого дара: «У меня, — говорит, — постоянный клиент — Он бармен из валютного бара».Не в диковинку «Кент»? Разберёмся, браток. Не по вкусу коньяк и икорка? — Я снимаю штаны и стою без порток: «На-ка джинсы — вчера из Нью-Йорка».Он ручонки простёр — Я брючата отдал. До чего ж я хитёр: Угадал, угадал!Ах, не зря я купил за рубли «Жигулёнок», «Жигуль», «Жигули».Но вернул мне штаны всемогущий блондин, Бросил в рожу мне, крикнув вдогонку: «Мне вчера за починку мигалки один Дал мышиного цвета дублёнку!»Я мерзавец, я хам, Стыд меня загрызёт! Сам дублёнку отдам, Если брат привезёт!..Ах, зачем я купил за рубли «Жигулёнок», «Жигуль», «Жигули»?Я на жалость его да на совесть беру, К человечности тоже взывая: Мол, замёрзну в пути, простужусь и умру, И задавит меня грузовая.Этот ВАЗ, «Жигули», этот в прошлом «фиат» Я с моста Бородинского скину! — Государственной премии лауреат Предлагал мне за лом половину.Подхожу скособочась, Встаю супротив, Предлагаю: «А хочешь В кооператив?»Ведь не зря я купил за рубли «Жигулёнок», «Жигуль», «Жигули»!«У меня, — говорит, — две квартиры уже, Разменяли на Марьину Рощу, Три машины стоят у меня в гараже: На меня, на жену да на тёщу».«Друг! Что надо тебе? Я в афёры нырну! Я по-новой дойду до Берлина!…» Вдруг сказал он: «Устрой-ка мою… не жену Отдыхать в санаторий Совмина!»Что мне делать? Шатаюсь, Сползаю в кювет. Всё — иду, нанимаюсь В Верховный Совет…Эх, зазря я купил за рубли «Жигулёнок», «Жигуль», «Жигули»…
Памяти В.М. Гаршина
Яков Петрович Полонский
Вот здесь сидел он у окна, Безмолвный, сумрачный: больна Была душа его — он жался Как бы от холода, глядел Рассеянно и не хотел Мне возражать, — а я старался Утешить гостя и не мог. Быть может, веры в исцеленье Он жаждал, а не утешенья; Но где взять веры?! Слово «бог» Мне на уста не приходило; Молитв целительная сила Была чужда обоим нам, И он ко всем моим речам Был равнодушен, как могила. Как птица раненая, он Приник — и уж не ждал полета; А я сказал ему, чтоб он Житейских дрязг порвал тенета, Чтоб он рванулся на простор — Бежал в прохладу дальних гор, — В глушь деревень, к полям иль к морю, — Туда, где человек в борьбе С природой смело смотрит горю В лицо, не мысля о себе… Он воспаленными глазами Мне заглянул в глаза, руками Закрыл лицо и не шутя Заплакал горько, как дитя. То были слезы без рыданья, То было горе без названья, То были вздохи без мечты... — В сетях любви и пустоты, В когтях завистливого рока, Он был не властен над собой; Ни жить не мог он одиноко, Ни заодно брести с толпой... И думал я: «Поэт! — больное Дитя? Ужель в судьбе твоей Есть что-то злое, роковое, Неодолимое!..» С тех пор прошло немало дней; Я слышал от его друзей, Что он в далекий путь собрался И стал заметно веселей; Но беспощадный рок дождался Его на лестнице крутой И сбросил… Странный стук раздался… Он грохнулся и разметался, Изломанный, полуживой... И огненные сновиденья Его умчали в край иной. Без крика и без сожаленья Покинул он больной наш свет... Его не восторгал он — нет!.. В его глазах он был теплицей, Где гордой пальме места нет, Где так роскошен пустоцвет, Где пойманной, помятой птицей, Не веря собственным крылам, Сквозь стекла потемневших рам, Сквозь дымку чадных испарений Напрасно к свету рвется гений, — К полям, к дубровам, к небесам…
Другие стихи этого автора
Всего: 55Стихи о России
Александр Аркадьевич Галич
А было недавно. А было давно. А даже могло и не быть. Как много, на счастье, нам помнить дано, Как много, на счастье, — забыть. В тот год окаянный, в той чёрной пыли, Омытые морем кровей, Они уходили – не с горстью земли, А с мудрою речью своей. И в старый-престарый прабабкин ларец Был каждый запрятать готов Не ветошь давно отзвеневших колец, А строки любимых стихов. А их увозили – пока – корабли, А их волокли поезда. И даже подумать они не могли, Что это «пока» — навсегда! И даже представить себе не могли, Что в майскую ночь наугад Они, прогулявши по рю Риволи, Не выйдут потом на Арбат. И в дым переулков – навстречу судьбе, И в склон переулков речных, Чтоб нежно лицо обжигало тебе Лохмотья черёмух ночных. Ну, ладно! И пусть – ни двора, ни кола — И это Париж, не Москва, Ты в окна гляди, как глядят в зеркала, И слушай шаги, как слова! Поклонимся низко сумевшим сберечь, Ронявшим и здесь невзначай Простые слова расставаний и встреч: «О, здравствуй, мой друг!», «О, прощай!». Вы их сохранили, вы их сберегли, Вы их пронесли сквозь года… И снова уходят в туман корабли, И плачут во тьме поезда. И в наших вещах не звенит серебро, И путь наш всё также суров, Но в сердце у нас благодать и добро Да строки любимых стихов. Поклонимся же низко парижской родне, Немецкой, английской, нью-йорской родне, И скажем – спасибо, друзья! Вы русскую речь закалили в огне В таком нестерпимом и жарком огне, Что жарче придумать нельзя. И нам её вместе хранить и беречь, Лелеять родные слова. А там где живёт наша русская речь, Там вечно Россия жива!..
Леночка
Александр Аркадьевич Галич
Апрельской ночью Леночка Стояла на посту. Красоточка-шатеночка Стояла на посту. Прекрасная и гордая, Заметна за версту, У выезда из города Стояла на посту. Судьба милиционерская — Ругайся цельный день, Хоть скромная,хоть дерзкая — Ругайся цельный день. Гулять бы ей с подругами И нюхать бы сирень! А надо с шоферюгами Ругаться цельный день Итак, стояла Леночка, Милиции сержант, Останкинская девочка, Милиции сержант. Иной снимает пеночки, Любому свой талант, А Леночка, а Леночка — Милиции сержант. Как вдруг она заметила — Огни летят, огни, К Москве из Шереметьева Огни летят, огни. Ревут сирены зычные, Прохожий — ни-ни-ни! На Лену заграничные Огни летят,огни! Дает отмашку Леночка, А ручка не дрожит, Чуть-чуть дрожит коленочка, А ручка не дрожит. Машины, чай, не в шашечку, Колеса — вжик да вжик! Дает она отмашечку, А ручка не дрожит. Как вдруг машина главная Свой замедляет ход. Хоть и была исправная, Но замедляет ход. Вокруг охрана стеночкой Из КГБ, но вот Машина рядом с Леночкой Свой замедляет ход. А в той машине писаный Красавец-эфиоп, Глядит на Лену пристально Красавец-эфиоп. И встав с подушки кремовой, Не промахнуться чтоб, Бросает хризантему ей Красавец-эфиоп! А утром мчится нарочный ЦК КПСС В мотоциклетке марочной ЦК КПСС. Он машет Лене шляпою, Спешит наперерез — Пожалте, Л.Потапова, В ЦК КПСС! А там на Старой площади, Тот самый эфиоп, Он чинно благодарствует И трет ладонью лоб, Поскольку званья царского Тот самый эфиоп! Уж свита водки выпила, А он глядит на дверь, Сидит с моделью вымпела И все глядит на дверь. Все потчуют союзника, А он сопит, как зверь, Но тут раздалась музыка И отворилась дверь : Вся в тюле и в панбархате В зал Леночка вошла. Все прямо так и ахнули, Когда она вошла. И сам красавец царственный, Ахмет Али-Паша Воскликнул — вот так здравствуйте! — Когда она вошла. И вскоре нашу Леночку Узнал весь белый свет, Останкинскую девочку Узнал весь белый свет — Когда, покончив с папою, Стал шахом принц Ахмет, Шахиню Л.Потапову Узнал весь белый свет!
Закон природы
Александр Аркадьевич Галич
Ать-два, левой-правой, Три-четыре, левой-правой, Ать-два-три, Левой, два-три! Отправлен взвод в ночной дозор Приказом короля. Выводит взвод тамбур-мажор, Тра-ля-ля-ля-ля-ля! Эй, горожане, прячьте жен, Не лезьте сдуру на рожон! Выводит взвод тамбур-мажор — Тра-ля-ля-ля! Пусть в бою труслив, как заяц, И деньжат всегда в обрез, Но зато - какой красавец! Черт возьми, какой красавец! И какой на вид храбрец! Ать-два, левой-правой, Три-четыре, левой-правой, Ать-два-три, Левой, два-три! Проходит пост при свете звезд, Дрожит под ним земля, Выходит пост на Чертов мост, Тра-ля-ля-ля-ля-ля! Чеканя шаг, при свете звезд На Чертов мост выходит пост, И, раскачавшись, рухнул мост — Тра-ля-ля-ля! Целый взвод слизнули воды, Как корова языком, Потому что у природы Есть такой закон природы — Колебательный закон! Ать-два, левой-правой, Три-четыре, левой-правой, Ать-два-три, Левой, два-три! Давно в музей отправлен трон, Не стало короля, Но существует тот закон, Тра-ля-ля-ля-ля-ля! И кто с законом не знаком, Пусть учит срочно тот закон, Он очень важен, тот закон, Тра-ля-ля-ля! Повторяйте ж на дорогу Не для кружева-словца, А поверьте, ей-же-богу, Если все шагают в ногу — Мост об-ру-ши-ва-ет-ся! Ать-два, левой-правой, Три-четыре, правой-левой, Ать-два-три, Левой, правой — Кто как хочет!
Песня о синей птице
Александр Аркадьевич Галич
Был я глупый тогда и сильный, Всё мечтал я о птице синей, А нашел её синий след — Заработал пятнадцать лет: Было время — за синий цвет Получали пятнадцать лет! Не солдатами — номерами Помирали мы, помирали. От Караганды по Нарым — Вся земля как сплошной нарыв! Воркута, Инта, Магадан! Кто вам жребий тот нагадал?! То нас шмон трясёт, а то цинга! И чуть не треть ээка из ЦК. Было время — за красный цвет Добавляли по десять лет! А когда пошли миром грозы — Мужики — на фронт, бабы — в слёзы! В жёлтом мареве горизонт, А нас из лагеря да на фронт! Севастополь, Курск, город Брест… Нам слепил глаза жёлтый блеск. А как жёлтый блеск стал белеть, Стали глазоньки столбенеть! Ох, сгубил ты нас, жёлтый цвет! Мы на свет глядим, а света нет! Покалечены наши жизни! А может, дело всё в дальтонизме?! Может, цвету цвет не чета, А мы не смыслим в том ни черта?! Так подчаль меня, друг, за столик, Ты дальтоник, и я дальтоник. Разберемся ж на склоне лет, За какой мы погибли цвет!
Петербургский романс
Александр Аркадьевич Галич
*«Жалеть о нем не должно, … он сам виновник всех своих злосчастных бед, Терпя, чего терпеть без подлости — не можно…» Н. Карамзин* …Быть бы мне поспокойней, Не казаться, а быть! …Здесь мосты, словно кони — По ночам на дыбы! Здесь всегда по квадрату На рассвете полки — От Синода к Сенату, Как четыре строки! Здесь, над винною стойкой, Над пожаром зари Наколдовано столько, Набормотано столько, Наколдовано столько, Набормотано столько, Что пойди — повтори! Все земные печали — Были в этом краю… Вот и платим молчаньем За причастность свою! Мальчишки были безусы — Прапоры и корнеты, Мальчишки были безумны, К чему им мои советы?! Лечиться бы им, лечиться, На кислые ездить воды — Они ж по ночам: «Отчизна! Тираны! Заря свободы!» Полковник я, а не прапор, Я в битвах сражался стойко, И весь их щенячий табор Мне мнился игрой, и только. И я восклицал: «Тираны!» И я прославлял свободу, Под пламенные тирады Мы пили вино, как воду. И в то роковое утро, (Отнюдь не угрозой чести!) Казалось, куда как мудро Себя объявить в отъезде. Зачем же потом случилось, Что меркнет копейкой ржавой Всей славы моей лучинность Пред солнечной ихней славой?! …Болят к непогоде раны, Уныло проходят годы… Но я же кричал: «Тираны!» И славил зарю свободы! Повторяется шепот, Повторяем следы. Никого еще опыт Не спасал от беды! О, доколе, доколе, И не здесь, а везде Будут Клодтовы кони — Подчиняться узде?! И все так же, не проще, Век наш пробует нас — Можешь выйти на площадь, Смеешь выйти на площадь, Можешь выйти на площадь, Смеешь выйти на площадь В тот назначенный час?! Где стоят по квадрату В ожиданьи полки — От Синода к Сенату, Как четыре строки?!
Жуткое столетие
Александр Аркадьевич Галич
В понедельник (дело было к вечеру, Голова болела — прямо адово) Заявляюсь я в гараж к диспетчеру, Говорю, что мне уехать надобно. Говорю, давай путёвку выпиши, Чтоб куда подале да посеверней! Ты меня не нюхай, я не выпивши, Это я с тоски такой рассеянный. Я гулял на свадьбе в воскресение, Тыкал вилкой в винегрет, закусывал, Только я не пил за счастье Ксенино, И вообще не пил, а так… присутствовал. Я ни шкалика и ни полшкалика, А сидел жевал горбушку чёрного, Всё глядел на Ксенькина очкарика, Как он строил из себя учёного. А я, может, сам из семинарии. Может, шоферюга я по случаю, Вижу, даже гости закемарили, Даже Ксенька, вижу, туча тучею. Ну а он поёт, как хор у всенощной, Всё про иксы, игреки да синусы, А костюмчик — и взглянуть-то не на что: Индпошив, фасончик «на-ка, выкуси»! И живёт-то он не в Дубне атомной, А в НИИ каком-то под Каширою, Врет, что он там шеф над автоматною Электронно-счётною машиною. Дескать, он прикажет ей: помножь-ка мне Двадцать пять на девять с одной сотою, — И сидит потом, болтает ножками, Сам сачкует, а она работает. А она работает без ропота, Огоньки на пульте обтекаемом! Ну, а нам-то, нам-то среди роботов, Нам что делать, людям неприкаянным?! В общем, слушал я, как замороженный, А потом меня как чтой-то подняло. Встал, сказал: — За счастье новорожденной! Может, кто не понял — Ксенька поняла! И ушёл я, не было двенадцати, Хлопнул дверью — празднуйте, соколики! И в какой-то вроде бы прострации Я дошёл до станции «Сокольники». В автомат пятак засунул молча я, Будто бы в копилку на часовенку, Ну а он залязгал, сука волчая, И порвал штаны мне снизу доверху. Дальше я не помню, дальше — кончики! Плакал я и бил его ботинкою, Шухера свистели в колокольчики, Граждане смеялись над картинкою. Так давай, папаша, будь союзником, До суда поезжу дни последние, Ах, обрыдла мне вся эта музыка, Это автоматное столетие!
Упражнения для правой и левой руки
Александр Аркадьевич Галич
1. Для правой руки Аллегро модерато Весь год — ни валко и ни шатко, И все, как прежде, в январе. Но каждый день горела шапка, Горела шапка на воре. А вор белье тащил с забора, Снимал с прохожего пальто, И так вопил: — Держите вора! Что даже верил кое-кто! 2. Для левой руки Маэстозо Ты прокашляйся, февраль, прометелься, Грянь морозом на ходу, с поворотца! Промотали мы свое прометейство, Проворонили свое первородство! Что ж, утешимся больничной палатой, Тем, что можно ни на что не решаться… Как объелись чечевичной баландой — Так не в силах до сих пор отдышаться! 3. Для обеих рук Виваче Кто безгласных разводит рыбок, Кто — скупец — бережет копейку, А я поеду на птичий рынок И куплю себе канарейку. Все полста отвалю, ни гривну Привезу ее, кроху, на дом, Обучу канарейку гимну, Благо слов ей учить не надо! Соловей, соловей, пташечка, Канареечка жалобно свистит : — Союз нерушимый республик свободных…
Баллада о стариках и старухах
Александр Аркадьевич Галич
Баллада о стариках и старухах, с которыми я вместе жил и лечился в санатории областного совета профсоюза в 110 км от Москвы Все завидовали мне: «Эко денег!» Был загадкой я для старцев и стариц. Говорили про меня: «Академик!» Говорили: «Генерал! Иностранец!» О, бессонниц и снотворных отрава! Может статься, это вы виноваты, Что привиделась мне вздорная слава В полумраке санаторной палаты? А недуг со мной хитрил поминутно: То терзал, то отпускал на поруки. И всё было мне так страшно и трудно, А труднее всего — были звуки. Доминошники стучали в запале, Привалившись к покорябанной пальме. Старцы в чёсанках с галошами спали Прямо в холле, как в общественной спальне. Я неслышно проходил: «Англичанин!» Я «козла» не забивал: «Академик!» И звонки мои в Москву обличали: «Эко денег у него, эко денег!» И казалось мне, что вздор этот вечен, Неподвижен, точно солнце в зените… И когда я говорил: «Добрый вечер!», Отвечали старики: «Извините». И кивали, как глухие глухому, Улыбались не губами, а краем: *«Мы, мол, вовсе не хотим по-плохому, Но как надо, извините, не знаем…»* Я твердил им в их мохнатые уши, В перекурах за сортирною дверью: «Я такой же, как и вы, только хуже» И поддакивали старцы, не веря. И в кино я не ходил: «Ясно, немец!» И на танцах не бывал: «Академик!» И в палатке я купил чай и перец: «Эко денег у него, эко денег!» Ну и ладно, и не надо о славе… Смерть подарит нам бубенчики славы! А живём мы в этом мире послами Не имеющей названья державы…
Всё наладится, образуется
Александр Аркадьевич Галич
Всё наладится, образуется, Так что незачем зря тревожиться. Все безумные образумятся, Все итоги непременно подытожатся. Были гром и град, были бедствия, Будут тишь да гладь, благоденствие, Ах, благоденствие! Всё наладится, образуется, Виноватые станут судьями. Что забудется, то забудется: Сказки — сказками, будни — буднями. Всё наладится, образуется, Никаких тревог не останется. И покуда не наказуется, Безнаказанно и мирно будем стариться.
Засыпая и просыпаясь
Александр Аркадьевич Галич
Все снежком январским припорошено, Стали ночи долгие лютей… Только потому, что так положено, Я прошу прощенья у людей. Воробьи попрятались в скворешники, Улетели за море скворцы… Грешного меня — простите, грешники, Подлого — простите, подлецы! Вот горит звезда моя субботняя, Равнодушна к лести и к хуле… Я надену чистое исподнее, Семь свечей расставлю на столе. Расшумятся к ночи дурни-лабухи — Ветра и поземки чертовня… Я усну, и мне приснятся запахи Мокрой шерсти, снега и огня. А потом из прошлого бездонного Выплывет озябший голосок — Это мне Арина Родионовна Скажет: "Нит гедайге, спи, сынок Сгнило в вошебойке платье узника, Всем печалям подведен итог, А над Бабьим Яром — смех и музыка… Так что все в порядке, спи сынок. Спи, но в кулаке зажми оружие — Ветхую Давидову пращу!" …Люди мне простят от равнодушия, Я им — равнодушным — не прощу! Нит гедайге — не расстраивайся, не огорчайся
Песок Израиля
Александр Аркадьевич Галич
Вспомни: На этих дюнах, под этим небом, Наша — давным-давно — началась судьба. С пылью дорог изгнанья и с горьким хлебом, Впрочем, за это тоже: — Тода раба! Только Ногой ты ступишь на дюны эти, Болью — как будто пулей — прошьет висок, Словно из всех песочных часов на свете Кто-то — сюда веками — свозил песок! Видишь — Уже светает над краем моря, Ветер — далекий благовест — к нам донес, Волны подходят к дюнам, смывая горе, Сколько — уже намыто — утрат и слез?! Сколько Утрат, пожаров и лихолетий? Скоро ль сумеем им подвести итог?! Помни — Из всех песочных часов на свете Кто-то — сюда веками — свозил песок!
Номера
Александр Аркадьевич Галич
И.Б. Вьюга листья на крыльцо намела, Глупый ворон прилетел под окно И выкаркивает мне номера Телефонов, что умолкли давно. Словно встретились во мгле полюса, Прозвенели над огнем топоры — Оживают в тишине голоса Телефонов довоенной поры. И внезапно обретая черты, Шепелявит в телефон шепоток: — Пять-тринадцать-сорок три, это ты ? Ровно в восемь приходи на каток! Лягут галочьи следы на снегу, Ветер ставнею стучит на бегу. Ровно в восемь я прийти не могу… Да и в девять я прийти не могу! Ты напрасно в телефон не дыши, На заброшенном катке ни души, И давно уже свои «бегаши» Я старьевщику отдал за гроши. И совсем я говорю не с тобой, А с надменной телефонной судьбой. Я приказываю: — Дайте отбой! Умоляю: — Поскорее, отбой! Но печально из ночной темноты, Как надежда, И упрек, И итог: — Пять-тринадцать-сорок три, это ты? Ровно в восемь приходи на каток!