Одинокий гитарист
Одинокий гитарист в придорожном ресторане. Чёрной свечкой кипарис между звёздами в окне. Он играет и поёт, сидя будто в чёрной раме, Море Чёрное за ним при прожекторной луне.
Наш милейший рулевой на дороге нелюдимой, Исстрадав без сигарет, сделал этот поворот. Ах, удача, боже мой, услыхать в стране родимой Человеческую речь в изложеньи нежных нот.
Ресторан полупустой. Две танцующие пары. Два дружинника сидят, обеспечивая мир. Одинокий гитарист с добрым Генделем на пару Поднимают к небесам этот маленький трактир.
И витает, как дымок, христианская идея, Что когда-то повезёт, если вдруг не повезло. Он играет и поёт, всё надеясь и надеясь, Что когда-нибудь добро победит в борьбе со злом.
Ах, как трудно будет нам, если мы ему поверим. С этим веком наш роман бессердечен и нечист. Но спасает нас в ночи от позорного безверья Колокольчик под дугой — одинокий гитарист.
Похожие по настроению
Музыкант
Александр Башлачев
С восемнадцати лет Он играл что попало Для крашеных женщин и пьяных мужчин. Он съедал в перерывах по паре холодных котлет. Музыкант полысел. Он утратил талант. Появилось немало морщин. Он любил тот момент, Когда выключат свет, И пора убирать инструмент. А после игры, Намотав на кулак электрические шнуры, Он вставал у окна. И знакомой халдей приносил ему рюмку вина. Он видел снег на траве. И безумный оркестр собирался в его голове. Возникал дирижер, Приносил лед-минор и горячее пламя-мажор. Он уходил через черный ход, Завернув килограмм колбасы В бумагу для нот. Он прощался со мной, Он садился в трамвай, Он, как водится, ехал домой. И из всех новостей Самой доброй была Только весть об отъезде детей. Он ложился к стене. Как всегда, Повернувшись спиной к бесполезной жене. И ночью он снова слышал Эту музыку … И наутро жена начинала пилить его Ржавым скрипучим смычком. Называла его паучком И ловила дырявым семейным сачком. Он вставал у окна. Видел снег. Он мечтал о стакане вина. Было много причин Чтобы вечером снова удрать И играть Для накрашенных женщин И их безобразных мужчин. Он был дрянной музыкант. Но по ночам он слышал музыку… Он спивался у всех на глазах. Но по ночам он слышал музыку… Он мечтал отравить керосином жену. Но по ночам он слышал музыку…
Музыканты лета
Александр Николаевич Вертинский
Провожают умершее лето. Служат панихиду тишины. На могилах-клумбах астр букеты Осенью-вдовой возложены. Отзвенели в чаще золотистой Божьих птиц высокие концерты. И уже спешат в турне артисты — Вечные певцы любви и смерти. Ласточки летят на Гонолулу, Журавли — в Египет на гастроли, А малиновки еще в июле Обещали выступать в Тироле. Соловьи мечтают о Сорренто, Чтоб развить свои фиоритуры, Починить больные инструменты И пройти с маэстро партитуры. Сам Господь дает ангажементы Беззаботным музыкантам лета, И всегда в тяжелые моменты Их пути Он озаряет светом. Только я останусь на вокзале. Чтоб махать им бледною рукою. Почему вы раньше не сказали? Я бы с вами… Я бы всей душою. Мне теперь совсем не нужно тело В этой мертвой солнечной глуши. Никому нет никакого дела До моей пустеющей души.
Романс
Борис Рыжий
Мотив неволи и тоски. Откуда это? Осень, что ли? Звучит и давит на виски мотив тоски, мотив неволи. Всегда тоскует человек, но иногда тоскует очень, как будто он тагильский зек, нет, ивдельский разнорабочий. В осенний вечер, проглотив стакан плохого алкоголя, сидит и слушает мотив, мотив тоски, мотив неволи. Он в куртке наголо сидит, в трико и тапках у подъезда, на куст рыдающий глядит, а жизнь темна и неуместна. Жизнь бесполезна и черна. И в голове дурные мысли, сперва о смерти — до хрена, а после заново о жизни. Мотив умолкнет, схлынет мрак, как бы конкретно ни мутило, но надо, чтобы на крайняк у человека что-то было. Есть у меня дружок Вано и адресок его жиганский. Ширяться дурью, пить вино в поселок покачу цыганский. В реальный табор пить вино. Конечно, это театрально, и театрально, и смешно, но упоительно-печально. Конечно же, давным-давно, давным-давно не те цыганы. Я представляю все равно гитары, песни и туманы. Кружится сумрачная даль. Плывут багровые полоски. И забывается печаль. И вспоминается Полонский. И от подобных перспектив на случай абсолютной боли не слишком тягостен мотив тоски, неволи.
Ночной пешеход
Давид Давидович Бурлюк
Кто он усталый пешеход Что прочернел глухою тьмою Осыпан мутною зимою Там где так низок свод?.. Кто он бесшумный и бесстрашный Вдруг отстранивший все огни Как ветер голос: «прокляни Что возрастет над этой пашней». Какая тайная стезя? Руководим каким он светом? Навек мы презрены ответом В слепую ночь грозя! А он пройдет над каждой нивой И поглядится встречный дом Каким то тягостным судом Какой то поступью ревнивой.
Романс Скрипача
Иосиф Александрович Бродский
Тогда, когда любовей с нами нет, тогда, когда от холода горбат, достань из чемодана пистолет, достань и заложи его в ломбард. Купи на эти деньги патефон и где-нибудь на свете потанцуй (в затылке нарастает перезвон), ах, ручку патефона поцелуй. Да, слушайте совета Скрипача, как следует стреляться сгоряча: не в голову, а около плеча! Живите только плача и крича! На блюдечке я сердце понесу и где-нибудь оставлю во дворе. Друзья, ах, догадайтесь по лицу, что сердца не отыщется в дыре, проделанной на розовой груди, и только патефоны впереди, и только струны-струны, провода, и только в горле красная вода.
Отроком строгим бродил я
Максимилиан Александрович Волошин
Отроком строгим бродил я По терпким долинам Киммерии печальной, И дух мой незрячий Томился Тоскою древней земли. В сумерках, в складках Глубоких заливов, Ждал я призыва и знака, И раз пред рассветом, Встречая восход Ориона, Я понял Ужас ослепшей планеты, Сыновность свою и сиротство… Бесконечная жалость и нежность Переполняют меня. Я безысходно люблю Человеческое тело. Я знаю Пламя, Тоскующее в разделенности тел. Я люблю держать в руках Сухие горячие пальцы И читать судьбу человека По линиям вещих ладоней. Но мне не дано радости Замкнуться в любви к одному: Я покидаю всех и никого не забываю. Я никогда не нарушил того, что растет, Не сорвал ни розу Нераспустившегося цветка: Я снимаю созревшие плоды, Облегчая отягощенные ветви. И если я причинял боль, То потому только, Что жалостлив был в те мгновенья, Когда надо быть жестоким, Что не хотел заиграть до смерти тех, Кто, прося о пощаде, Всем сердцем молили О гибели…
Слепой
Николай Алексеевич Заболоцкий
С опрокинутым в небо лицом, С головой непокрытой, Он торчит у ворот, Этот проклятый Богом старик. Целый день он поет, И напев его грустно-сердитый, Ударяя в сердца, Поражает прохожих на миг.А вокруг старика Молодые шумят поколенья. Расцветая в садах, Сумасшедшая стонет сирень. В белом гроте черемух По серебряным листьям растений Поднимается к небу Ослепительный день…Что ж ты плачешь, слепец? Что томишься напрасно весною? От надежды былой Уж давно не осталось следа. Черной бездны твоей Не укроешь весенней листвою, Полумертвых очей Не откроешь, увы, никогда.Да и вся твоя жизнь — Как большая привычная рана. Не любимец ты солнцу, И природе не родственник ты. Научился ты жить В глубине векового тумана, Научился смотреть В вековое лицо темноты…И боюсь я подумать, Что где-то у края природы Я такой же слепец С опрокинутым в небо лицом. Лишь во мраке души Наблюдаю я вешние воды, Собеседую с ними Только в горестном сердце моем.О, с каким я трудом Наблюдаю земные предметы, Весь в тумане привычек, Невнимательный, суетный, злой! Эти песни мои — Сколько раз они в мире пропеты! Где найти мне слова Для возвышенной песни живой?И куда ты влечешь меня, Темная грозная муза, По великим дорогам Необъятной отчизны моей? Никогда, никогда Не искал я с тобою союза, Никогда не хотел Подчиняться я власти твоей, —Ты сама меня выбрала, И сама ты мне душу пронзила, Ты сама указала мне На великое чудо земли… Пой же, старый слепец! Ночь подходит. Ночные светила, Повторяя тебя, Равнодушно сияют вдали.
Бедный певец
Василий Андреевич Жуковский
О красный мир, где я вотще расцвел, Прости навек! С обманутой душою Я счастья ждал — мечтам конец; Погибло все, умолкни, лира; Скорей, скорей в обитель мира, Бедный певец, бедный певец! Что жизнь, когда в ней нет очарованья? Блаженство знать, к нему лететь душой, Но пропасть зреть меж ним и меж собой; Желать всяк час и трепетать желанья… О, пристань горестных сердец, Могила, верный путь к покою! Когда же будет взят тобою Бедный певец, бедный певец?
Гитара
Владимир Семенович Высоцкий
Один музыкант объяснил мне пространно, Что будто гитара свой век отжила: Заменят гитару электроорганы, Электророяль и электропила… Гитара опять Не хочет молчать — Поёт ночами лунными, Как в юность мою, Своими семью Серебряными струнами!.. Я слышал вчера: кто-то пел на бульваре — Был голос уверен, был голос красив. Но кажется мне: надоело гитаре Звенеть под его залихватский мотив. И всё же опять Не может молчать — Поёт ночами лунными, Как в юность мою, Своими семью Серебряными струнами!.. Электророяль мне, конечно, не пара — Другие появятся с песней другой. Но кажется мне: не уйдём мы с гитарой В заслуженный и нежеланный покой. Гитара опять Не хочет молчать — Поёт ночами лунными, Как в юность мою, Своими семью Серебряными струнами!..
Охотный ряд
Юрий Иосифович Визбор
Нажми, водитель, тормоз наконец, Ты нас тиранил три часа подряд. Слезайте, граждане, приехали, конец — Охотный ряд, Охотный ряд! Когда-то здесь горланили купцы, Москву будила дымная заря, И над сугробами звенели бубенцы — Охотный ряд, Охотный ряд! Здесь бродит запад, гидов теребя, На «Метрополь» колхозники глядят, Как неохота уезжать мне от тебя, Охотный ряд, Охотный ряд! Вот дымный берег юности моей, И гавань встреч, и порт ночных утрат, Вот перекрёсток ста пятнадцати морей — Охотный ряд, Охотный ряд! Листает вечер суматоху лиц, А по асфальту всё машины мчат… О, сколько нежных встреч таят твои огни, Охотный ряд, Охотный ряд! Нажми, водитель, тормоз наконец, Ты нас тиранил три часа подряд. Слезайте, граждане, приехали, конец — Охотный ряд, Охотный ряд!
Другие стихи этого автора
Всего: 84Мне твердят, что скоро ты любовь найдёшь
Юрий Иосифович Визбор
Мне твердят, что скоро ты любовь найдешь И узнаешь с первого же взгляда. Мне бы только знать, что где-то ты живешь, И клянусь, мне большего не надо. Снова в синем небе журавли трубят. Я брожу по краскам листопада. Мне б хотя бы мельком повидать тебя, И, клянусь, мне большего не надо. Дай мне руку, слово для меня скажи, Ты моя тревога и награда. Мне б хотя бы раз прожить с тобой всю жизнь, И, клянусь, мне большего не надо.
Рассказ технолога Петухова
Юрий Иосифович Визбор
Сижу я как-то, братцы, с африканцем, А он, представьте, мне и говорит: В России, дескать, холодно купаться, Поэтому здесь неприглядный вид. Зато, говорю, мы делаем ракеты И перекрыли Енисей, А также в области балета, Мы впереди, говорю, планеты всей, Мы впереди планеты всей! Потом мы с ним ударили по триста, А он, представьте, мне и говорит: В российских селах не танцуют твиста, Поэтому здесь неприглядный вид. Зато, говорю, мы делаем ракеты И перекрыли Енисей, А также в области балета, Мы впереди, говорю, планеты всей, Мы впереди планеты всей! Потом залили это все шампанским. Он говорит: вообще ты кто таков? Я, говорит, наследник африканский. Я, говорю, технолог Петухов. Вот я, говорю, и делаю ракеты, Перекрываю Енисей, А так же в области балета, Я впереди, говорю, планеты всей, Я впереди планеты всей! Проникся, говорит он, лучшим чувством, Открой, говорит, весь главный ваш секрет! Пожалуйста, говорю, советское искусство В наш век, говорю, сильнее всех ракет. Но все ж, говорю, мы делаем ракеты, И перекрыли Енисей, А так же в области балета, Мы впереди, говорю, планеты всей, Мы впереди планеты всей!
Апрельская прогулка
Юрий Иосифович Визбор
Есть тайная печаль в весне первоначальной, Когда последний снег нам несказанно жаль, Когда в пустых лесах негромко и случайно Из дальнего окна доносится рояль. И ветер там вершит круженье занавески, Там от движенья нот чуть звякает хрусталь. Там девочка моя, еще ничья невеста, Играет, чтоб весну сопровождал рояль. Ребята! Нам пора, пока мы не сменили Веселую печаль на черную печаль, Пока своим богам нигде не изменили, — В программах наших судьб передают рояль. И будет счастье нам, пока легко и смело Та девочка творит над миром пастораль, Пока по всей земле, во все ее пределы Из дальнего окна доносится рояль.
Сон под пятницу
Юрий Иосифович Визбор
Попробуем заснуть под пятницу, Под пятницу, под пятницу. Во сне вся жизнь на нас накатится Салазками под Новый год. Бретельки в довоенном платьице, И шар воздушный катится… Четверг за нас за всех расплатится И «чистых» пятнице сдает. И все, что с нами дальше сбудется, Ах, сбудется, ах, сбудется, Пройдя по этой смутной улице, Чтоб знали мы в конце концов, Что много лет за нами, старыми, Бредет во тьме кварталами Какое-то весьма усталое И дорогое нам лицо. А Новый год и ель зеленая, Зеленая, зеленая, Свеча, гореньем утомленная, И некий милый человек… И пахнет корка мандаринная, Звезда висит старинная, И детство все — такое длинное, И наш такой короткий век. Всю ночь бредем мы сквозь сумятицу, Сумятицу, сумятицу, И лишь к утру на нас накатится Догадка, что была в крови: Все от того, что сон под пятницу, Под пятницу, под пятницу Нам дан затем, чтобы не спрятаться От нашей собственной любви.
Александра
Юрий Иосифович Визбор
Не сразу все устроилось, Москва не сразу строилась, Москва слезам не верила, А верила любви. Снегами запорошена, Листвою заворожена, Найдет тепло прохожему, А деревцу — земли. Александра, Александра, Этот город — наш с тобою, Стали мы его судьбою — Ты вглядись в его лицо. Чтобы ни было в начале, Утолит он все печали. Вот и стало обручальным Нам Садовое Кольцо. Москву рябины красили, Дубы стояли князями, Но не они, а ясени Без спросу наросли. Москва не зря надеется, Что вся в листву оденется, Москва найдет для деревца Хоть краешек земли. Александра, Александра, Что там вьется перед нами? Это ясень семенами Кружит вальс над мостовой. Ясень с видом деревенским Приобщился к вальсам венским. Он пробьется, Александра, Он надышится Москвой. Москва тревог не прятала, Москва видала всякое, Но беды все и горести Склонялись перед ней. Любовь Москвы не быстрая, Но верная и чистая, Поскольку материнская Любовь других сильней. Александра, Александра, Этот город — наш с тобою, Стали мы его судьбою — Ты вглядись в его лицо. Чтобы ни было в начале, Утолит он все печали. Вот и стало обручальным Нам Садовое Кольцо.
Передо мною горы и река
Юрий Иосифович Визбор
Передо мною горы и река. Никак к разлуке я не привыкаю. Я молча, как вершина, протыкаю Всех этих дней сплошные облака. Ты проживаешь сумрачно во мне, Как тайное предчувствие бессмертья, Хоть годы нам отпущены по смете, — Огонь звезды горит в любом огне. Мой друг! Я не могу тебя забыть. Господь соединил хребты и воды, Пустынь и льдов различные природы, Вершины гор соединил с восходом И нас с тобой, мой друг, соединил. Когда луна взойдет, свеча ночей, Мне кажется, что ты идешь к палатке. Я понимаю, ложь бывает сладкой, Но засыпаю с ложью на плече. Мне снится платье старое твое, Которое люблю я больше новых. Ах, дело не во снах и не в обновах, А в том, что без тебя мне не житье. Мой друг! Я не могу тебя забыть. Господь соединил хребты и воды, Пустынь и льдов различные природы, Вершины гор соединил с восходом И нас с тобой, мой друг, соединил. Отвесы гор, теченья белых рек Заставят где-нибудь остановиться. Я знаю — будет за меня молиться Один — и очень добрый — человек. Огней аэродромная строка Закончит многоточьем это лето, И в море домодедовского света Впадет разлука, будто бы река. Мой друг! Я не могу тебя забыть. Господь соединил хребты и воды, Пустынь и льдов различные природы, Вершины гор соединил с восходом И нас с тобой, мой друг, соединил.
Ты у меня одна
Юрий Иосифович Визбор
Ты у меня одна, Словно в ночи луна, Словно в году весна, Словно в степи сосна. Нету другой такой Ни за какой рекой, Ни за туманами, Дальними странами. В инее провода, В сумерках города. Вот и взошла звезда, Чтобы светить всегда, Чтобы гореть в метель, Чтобы стелить постель, Чтобы качать всю ночь У колыбели дочь. Вот поворот какой Делается с рекой. Можешь отнять покой, Можешь махнуть рукой, Можешь отдать долги, Можешь любить других, Можешь совсем уйти, Только свети, свети!
Мне большего не надо
Юрий Иосифович Визбор
Мне твердят, что скоро ты любовь найдешь И узнаешь с первого взгляда… Мне бы только знать, что где-то ты живешь, И клянусь, мне большего не надо! Снова в синем небе журавли кружат… Я брожу по краскам листопада. Мне бы только мельком повидать тебя, И клянусь, мне большего не надо! Дай мне руку, слово для меня скажи… Ты моя тревога и награда! Мне б хотя бы раз прожить с тобой всю жизнь, И клянусь, мне большего не надо!
Волейбол на Сретенке
Юрий Иосифович Визбор
А помнишь, друг, команду с нашего двора? Послевоенный — над верёвкой — волейбол, Пока для секции нам сетку не украл Четвёртый номер — Коля Зять, известный вор. А первый номер на подаче — Владик Коп, Владелец страшного кирзового мяча, Который, если попадал кому-то в лоб, То можно смерть установить и без врача. А наш защитник, пятый номер — Макс Шароль, Который дикими прыжками знаменит, А также тем, что он по алгебре король, Но в этом двор его нисколько не винит. Саид Гиреев, нашей дворничихи сын, Торговец краденым и пламенный игрок. Серёга Мухин, отпускающий усы, И на распасе — скромный автор этих строк. Да, такое наше поколение — Рудиментом в нынешних мирах, Словно полужёсткие крепления Или радиолы во дворах. А вот противник — он нахал и скандалист, На игры носит он то бритву, то наган: Здесь капитанствует известный террорист, Сын ассирийца, ассириец Лев Уран, Известный тем, что, перед властью не дрожа, Зверю-директору он партой угрожал, И парту бросил он с шестого этажа, Но, к сожалению для школы, не попал. А вот и сходятся два танка, два ферзя — Вот наша Эльба, встреча войск далёких стран: Идёт походкой воровскою Коля Зять, Навстречу — руки в брюки — Лёвочка Уран. Вот тут как раз и начинается кино, И подливает в это блюдо остроты Белова Танечка, глядящая в окно, — Внутрирайонный гений чистой красоты. Ну что, без драки? Волейбол так волейбол! Ножи оставлены до встречи роковой, И Коля Зять уже ужасный ставит «кол», Взлетев, как Щагин, над верёвкой бельевой. Да, и это наше поколение — Рудиментом в нынешних мирах, Словно полужёсткие крепления Или радиолы во дворах. …Мясной отдел. Центральный рынок. Дня конец. И тридцать лет прошло — о боже, тридцать лет! — И говорит мне ассириец-продавец: «Конечно помню волейбол. Но мяса нет!» Саид Гиреев — вот сюрприз! — подсел слегка, Потом опять, потом отбился от ребят, А Коля Зять пошёл в десантные войска, И там, по слухам, он вполне нашёл себя. А Макс Шароль — опять защитник и герой, Имеет личность он секретную и кров. Он так усердствовал над бомбой гробовой, Что стал член-кором по фамилии Петров. А Владик Коп подался в городок Сидней, Где океан, балет и выпивка с утра, Где нет, конечно, ни саней, ни трудодней, Но нету также ни кола и ни двора. Ну, кол-то ладно, — не об этом разговор, — Дай бог, чтоб Владик там поднакопил деньжат. Но где возьмёт он старый Сретенский наш двор? — Вот это жаль, вот это, правда, очень жаль. Ну, что же, каждый выбрал веру и житьё, Полсотни игр у смерти выиграв подряд. И лишь майор десантных войск Н.Н.Зятьёв Лежит простреленный под городом Герат. Отставить крики! Тихо, Сретенка, не плачь! Мы стали все твоею общею судьбой: Те, кто был втянут в этот несерьёзный матч И кто повязан стал верёвкой бельевой. Да, уходит наше поколение — Рудиментом в нынешних мирах, Словно полужёсткие крепления Или радиолы во дворах.
Письмо
Юрий Иосифович Визбор
Памяти Владимира Высоцкого Пишу тебе, Володя, с Садового Кольца, Где с неба льют раздробленные воды. Всё в мире ожидает законного конца, И только не кончается погода. А впрочем, бесконечны наветы и враньё, И те, кому не выдал Бог таланта, Лишь в этом утверждают присутствие своё, Пытаясь обкусать ступни гигантам. Да чёрта ли в них проку! О чём-нибудь другом… «Вот мельница — она уж развалилась…» На Кудринской недавно такой ударил гром, Что всё ГАИ тайком перекрестилось. Всё те же разговоры — почём и что иметь. Из моды вышли «М» по кличке «Бонни», Теперь никто не хочет хотя бы умереть, Лишь для того, чтоб вышел первый сборник. Мы здесь поодиночке смотрелись в небеса, Мы скоро соберёмся воедино, И наши в общем хоре сольются голоса, И Млечный Путь задует в наши спины. А где же наши беды? Остались мелюзгой И слава, и вельможный гнев кого-то… Откроет печку Гоголь чугунной кочергой, И свет огня блеснёт в пенсне Фагота… Пока хватает силы смеяться над бедой, Беспечней мы, чем в праздник эскимосы. Как говорил однажды датчанин молодой: Была, мол, не была — а там посмотрим. Всё так же мир прекрасен, как рыженький пацан, Всё так же, извини, прекрасны розы. Привет тебе, Володя, с Садового Кольца, Где льют дожди, похожие на слёзы.
Деньги
Юрий Иосифович Визбор
Теперь толкуют о деньгах В любых заброшенных снегах, В портах, постелях, поездах, Под всяким мелким зодиаком. Тот век рассыпался, как мел, Который словом жить умел, Что начиналось с буквы «Л», Заканчиваясь мягким знаком. О, жгучий взгляд из-под бровей! Листанье сборника кровей! Что было содержаньем дней, То стало приложеньем вроде. Вот новоявленный Моцарт, Сродни менялам и купцам, Забыв про двор, где ждут сердца, К двору монетному подходит. Всё на продажу понеслось, И что продать, увы, нашлось: В цене всё то, что удалось, И спрос не сходит на интриги. Явились всюду чудеса, Рубли раздув, как паруса, И рыцарские голоса Смехоподобны, как вериги. Моя надежда на того, Кто, не присвоив ничего, Своё святое естество Сберёг в дворцах или в бараках, Кто посреди обычных дел За словом следовать посмел, Что начиналось с буквы «Л», Заканчиваясь мягким знаком.
Что скажу я тебе
Юрий Иосифович Визбор
Что скажу я тебе — ты не слушай, Я ведь так, несерьёзно скажу. Просто я свою бедную душу На ладони твои положу. Сдвинем чаши, забудем итоги. Что-то всё-таки было не зря, Коль стою я у края дороги, Растеряв все свои козыря. Ах, зачем там в ночи запрягают Не пригодных к погоне коней? Это ж годы мои убегают Стаей птиц по багряной луне. Всю неделю стучали морозы По окошку рукой костяной, И копили печали берёзы, Чтобы вдоволь поплакать весной. Ни стихам не поверив, ни прозе, Мы молчим, ничего не сказав, Вот на этом жестоком морозе Доверяя лишь только глазам.