Кинематограф
Это город. Еще рано. Полусумрак, полусвет. А потом на крышах солнце, а на стенах еще нет. А потом в стене внезапно загорается окно. Возникает звук рояля. Начинается кино.
И очнулся, и качнулся, завертелся шар земной. Ах, механик, ради бога, что ты делаешь со мной! Этот луч, прямой и резкий, эта света полоса заставляет меня плакать и смеяться два часа, быть участником событий, пить, любить, идти на дно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино! Кем написан был сценарий? Что за странный фантазер этот равно гениальный и безумный режиссер? Как свободно он монтирует различные куски ликованья и отчаянья, веселья и тоски!
Он актеру не прощает плохо сыгранную роль — будь то комик или трагик, будь то шут или король. О, как трудно, как прекрасно действующим быть лицом в этой драме, где всего-то меж началом и концом два часа, а то и меньше, лишь мгновение одно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино! Я не сразу замечаю, как проигрываешь ты от нехватки ярких красок, от невольной немоты. Ты кричишь еще беззвучно. Ты берешь меня сперва выразительностью жестов, заменяющих слова. И спешат твои актеры, все бегут они, бегут — по щекам их белым-белым слезы черные текут. Я слезам их черным верю, плачу с ними заодно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино! Ты накапливаешь опыт и в теченье этих лет, хоть и медленно, а все же обретаешь звук и цвет. Звук твой резок в эти годы, слишком грубы голоса. Слишком красные восходы. Слишком синие глаза. Слишком черное от крови на руке твоей пятно…
Жизнь моя, начальный возраст, детство нашего кино! А потом придут оттенки, а потом полутона, то уменье, та свобода, что лишь зрелости дана. А потом и эта зрелость тоже станет в некий час детством, первыми шагами тех, что будут после нас жить, участвовать в событьях, пить, любить, идти на дно…
Жизнь моя, мое цветное, панорамное кино! Я люблю твой свет и сумрак — старый зритель, я готов занимать любое место в тесноте твоих рядов. Но в великой этой драме я со всеми наравне тоже, в сущности, играю роль, доставшуюся мне. Даже если где-то с краю перед камерой стою, даже тем, что не играю, я играю роль свою. И, участвуя в сюжете, я смотрю со стороны, как текут мои мгновенья, мои годы, мои сны, как сплетается с другими эта тоненькая нить, где уже мне, к сожаленью, ничего не изменить, потому что в этой драме, будь ты шут или король, дважды роли не играют, только раз играют роль. И над собственною ролью плачу я и хохочу. То, что вижу, с тем, что видел, я в одно сложить хочу. То, что видел, с тем, что знаю, помоги связать в одно, жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Похожие по настроению
Любишь или нет меня, отрада
Александр Прокофьев
Любишь или нет меня, отрада, Все равно я так тебя зову, Все равно топтать нам до упаду Вешнюю зеленую траву.Яблонею белой любоваться (Ой, чтоб вечно, вечно ей цвести!), Под одним окном расцеловаться, Под другим — чтоб глаз не отвести!А потом опять порой прощальной Проходить дорогой, как по дну, И не знать, и каких просторах дальних Две дороги сходятся в однуЧтоб не как во сне, немы и глухи, А вовсю, страдая и крича, Надо мной твои летали руки, Словно два сверкающих луча!
За кулисами
Александр Николаевич Вертинский
Вы стояли в театре, в углу, за кулисами, А за Вами, словами звеня, Парикмахер, суфлер и актеры с актрисами Потихоньку ругали меня. Кто-то злобно шипел: «Молодой, да удаленький. Вот кто за нос умеет водить». И тогда Вы сказали: «Послушайте, маленький, Можно мне Вас тихонько любить?» Вот окончен концерт… Помню степь белоснежную.. На вокзале Ваш мягкий поклон. В этот вечер Вы были особенно нежною, Как лампадка у старых икон… А потом — города, степь, дороги, проталинки… Я забыл то, чего не хотел бы забыть. И осталась лишь фраза: «Послушайте, маленький, Можно мне Вас тихонько любить?»
Ответ на вопрос о моей жизни
Алексей Кольцов
Вся жизнь моя — как сине море, С ветрами буйными в раздоре — Бушует, пенится, кипит, Волнами плещет и шумит. Уступят ветры — и оно Сровняется, как полотно. Иной порою, в дни ненастья, Всё в мире душу тяготит; Порою улыбнётся счастье, Ответно жизнь заговорит; Со всех сторон печаль порою Нависнет тучей надо мною, И, словно чёрная волна, Душа в то время холодна; То мигом ясная година Опять настанет — и душа Пьёт радость, радостью дыша! Ей снова всё тогда прекрасно, Тепло, спокойно, живо, ясно, Как вод волшебное стекло, — И горя будто не было́…
Малютка-жизнь
Арсений Александрович Тарковский
Я жизнь люблю и умереть боюсь. Взглянули бы, как я под током бьюсь И гнусь, как язь в руках у рыболова, Когда я перевоплощаюсь в слово. Но я не рыба и не рыболов. И я из обитателей углов, Похожий на Раскольникова с виду. Как скрипку я держу свою обиду. Терзай меня — не изменюсь в лице. Жизнь хороша, особенно в конце, Хоть под дождем и без гроша в кармане, Хоть в Судный день — с иголкою в гортани. А! Этот сон! Малютка-жизнь, дыши, Возьми мои последние гроши, Не отпускай меня вниз головою В пространство мировое, шаровое!
Я не возьму тебя в кино
Евгений Долматовский
Я не возьму тебя в кино — Там честь солдата под угрозой: Не плакавший давным-давно, Я там порой глотаю слезы. Но вовсе не на тех местах, Где разлучаются навеки Иль с тихим словом на устах В последний раз смежают веки. Сдержаться не могу тогда, Когда встают в кинокартинах Отстроенные города, Которые я знал в руинах. Иль при показе старых лент, Когда мелькают полустанки, И монументы ранних лет — Красноармейские кожанки, И пулеметные тачанки, Объехавшие целый свет. Беспечным девочкам смешно, Как им понять, что это значит: Документальное кино, А человек глядит и плачет.
Песня любви
Лев Ошанин
От любви моей до любви твоей Было столько верст, было столько дней. Вьюга смешала землю с небом, Серое небо с белым снегом. Шел я сквозь вьюгу, шел сквозь небо, Чтобы тебя отыскать на земле. Как ты посмела не поверить, Как ты посмела не ответить, Не догадаться, не заметить, Что твое счастье в руках у меня. Нет без тебя света, Нет от тебя ответа. Верю, что ждешь где-то. Всюду зову, всюду ищу тебя. Вьюга смешала землю с небом, Серое небо с белым снегом. Шел я сквозь вьюгу, шел сквозь небо, Но до тебя я дойду все равно. От любви моей, от любви твоей Стал упрямей я, стал еще сильней. Хочешь, пройду я кручей горной, Хочешь, взлечу я к туче черной. Тесен для сердца мир просторный, И не умею я жить, не любя. Нет без тебя света, Нет от тебя ответа. Верю, что ждешь где-то. Слышишь, зову, слышишь, иду к тебе. Вьюга смешала землю с небом, Серое небо с белым снегом. Шел я сквозь вьюгу, шел сквозь небо, Но я тебя отыщу все равно. Все равно.
К музе
Петр Ершов
Прошла чреда душевного недуга; Восходит солнце прежних дней. Опять я твой, небесная подруга Счастливой юности моей! Опять я твой! Опять тебя зову я! Покой виновный мой забудь, И светлый день прощенья торжествуя, Благослови мой новый путь!Я помню дни, когда вдали от света Беспечно жизнь моя текла, Явилась ты с улыбкою привета И огнь небес мне в грудь влила. И вспыхнул он в младенческом мечтаньи, В неясных грезах, в чудных снах, И полных чувств живое излиянье — Речь мерная дрожала на устах. Рассеянно, с улыбкою спокойной, Я слушал прозы склад простой, Но весело, внимая тени стройной, Я хлопал в такт ребяческой рукой. Пришла пора, и юноша счастливый Узнал, что крылося в сердечной глубине; Я лиру взял рукой нетерпеливой, И первый звук ответил чудно мне. О, кто опишет наслажденье При первом чувстве силы в нас! Забилось сердце в восхищеньи И слезы брызнули из глаз! «Он твой — весь этот мир прекрасный! Бери его и в звуках отражай»! Ты сильный царь! С улыбкою всевластной Сердцами всех повелевай!»Внимая гордому сознанью, Послушный звук со струн летел, И речь лилась цветущей тканью, И вдохновеньем взор горел. Я жил надеждами богатый… Как вдруг, точа весь яд земли, Явились горькие утраты И в траур струны облекли. Напрасно в дни моей печали Срывал я с них веселый звук: Они про гибель мне звучали, И лира падала из рук. Прощайте ж, гордые мечтанья!.. И я цевницу положил Со стоном сжатого страданья На свежий дерн родных могил. Минули дни сердечной муки; Вздохнул я вольно в тишине. Но прежних дней живые звуки Мечтались мне в неясном сне.И вдруг — в венце высокого смиренья, Блистая тихою, пленительной красой, Как светлый ангел утешенья, Она явилась предо мной! Простой покров земной печали Ее воздушный стан смыкал; Уста любовию дышали И взор блаженство источал. И был тот взор — одно мгновенье, Блеснувший луч, мелькнувший сон; Но сколько в душу наслажденья, Но сколько жизни пролил он! ……………….. Прошла чреда душевного недуга; Восходит солнце новых дней. Опять я твой, небесная подруга Счастливой юности моей! Сойди ж ко мне! Обвей твоим дыханьем! Согрей меня небесной теплотой! Взволнуй мне грудь святым очарованьем! Я снова твой! Я снова твой! Я вновь беру забытую цевницу, Венком из роз, ликуя, обовью, И буду петь мою денницу, Мою звезду, любовь мою! Об ней одной с зарей востока В душе молитву засвечу, И, засыпая сном глубоко, Ее я имя прошепчу. И верю я, невинные желанья Мои исполнятся вполне: Когда-нибудь в ночном мечтаньи Мой ангел вновь предстанет мне. А может быть (сказать робею), Мой жаркий стих к ней долетит, И звук души, внушенный ею, В ее душе заговорит. И грудь поднимется высоко, И мглой покроются глаза, И на щеке, как перл востока, Блеснет нежданная слеза!..
Любовь поэта
Василий Каменский
Солнцецветением Яснятся песницы Где-то на окнах Волокнах — яснах. К звездам фиолятся Алые лестницы Где-то в разливных Качелях веснах. Лунномерцанием Волнятся волны Поляна любви на устах. Где-то плеско плескаются Синие чёлны В прибрежных кустах. И я далеко. Раскатился как мячик. И от счастья не знаю, Куда Песнебойца везут. Где-то маячит Алмазный маячик И светляки по небу ползут. Я люблю бесшабашиться. В песнескитаниях Утрокрылятся Песни — нечайки — Встречают и провожают Жизнь мою. За пароходом Сном тают Утрами — маями — стаями Чайки. Им — последним друзьям Я Кричу и пою: Где-то пути нерасстальные У не здесь берегов. Где-то шелковошум Облаков И ветры хрустальные.Встречайте. Венчайте.
Как яблонь цвет, краса твоя
Василий Лебедев-Кумач
Как яблонь цвет — краса твоя, Как солнца свет — любовь моя. Любить тебя, Хранить тебя Никто не сможет так, как я!Придет весна, уйдет весна — Вечно цветет любовь одна!Что в мире выше снежных гор? Что шире, чем небес шатер? Я — выше всех, Я — больше всех, Когда я вижу милый взор!Придет весна, уйдет весна — Вечно цветет любовь одна!С тобою как шутить начнешь? Крутая бровь, как острый нож! Я — пленник твой! Я — сам не свой, Едва ты бровью поведешь!Придет весна, уйдет весна — Вечно цветет любовь одна!Твои глаза, как две луны, Лучи ресниц, как ночь, темны, Но для меня Ты ярче дня, Милее утра и весны!Придет весна, уйдет весна — Вечно цветет любовь одна!
Песенка киноактёра
Владимир Семенович Высоцкий
Словно в сказке, на экране — И не нужен чародей — В новом фильме вдруг крестьяне Превращаются в князей! То купец — то неимущий, То добряк — а то злодей, В жизни же — почти непьющий И отец восьми детей. Мальчишки, мальчишки бегут по дворам, Загадочны и голосисты. Скорее! Спешите! Приехали к вам Живые киноартисты! Но для нашего для брата, Откровенно говоря, Иногда сыграть солдата Интересней, чем царя. В жизни всё без изменений, А в кино: то Бог, то вор, — Много взлётов и падений Испытал киноактёр. Мальчишки, мальчишки бегут по дворам, Загадочны и голосисты. Скорее! Спешите! Приехали к вам Живые киноартисты! Сколько версий, сколько спора Возникает тут и там! Знают про киноактёра Даже больше, чем он сам. И повсюду обсуждают, И со знаньем говорят — Сколько в месяц получает И в который раз женат. Мальчишки, мальчишки — не нужно реклам — Загадочны и голосисты. Спешите! Скорее! Приехали к вам Живые киноартисты! Хватит споров и догадок — Дело поважнее есть. Тем, кто до сенсаций падок, Вряд ли интересно здесь. Знаете, в кино эпоха Может пролететь за миг. Люди видят нас, но — плохо То, что мы не видим их. Вот мы и спешим к незнакомым друзьям, И к взрослым, и к детям, — На вас посмотреть. Всё, что хочется вам, Спросите — ответим!
Другие стихи этого автора
Всего: 34Белая баллада
Юрий Левитанский
Снегом времени нас заносит — все больше белеем. Многих и вовсе в этом снегу погребли. Один за другим приближаемся к своим юбилеям, белые, словно парусные корабли.И не трубы, не марши, не речи, не почести пышные. И не флаги расцвечиванья, не фейерверки вслед. Пятидесяти орудий залпы неслышные. Пятидесяти невидимых молний свет.И три, навсегда растянувшиеся, минуты молчанья. И вечным прощеньем пахнущая трава. …Море Терпенья. Берег Забвенья. Бухта Отчаянья. Последней Надежды туманные острова.И снова подводные рифы и скалы опасные. И снова к глазам подступает белая мгла. Ну, что ж, наше дело такое — плывите, парусные! Может, еще и вправду земля кругла.И снова нас треплет качка осатанелая. И оста и веста попеременна прыть. …В белом снегу, как в белом тумане, флотилия белая. Неведомо, сколько кому остается плыть.Белые хлопья вьются над нами, чайки летают. След за кормою, тоненькая полоса. В белом снегу, как в белом тумане, медленно тают попутного ветра не ждущие паруса.
Белый снег
Юрий Левитанский
В ожидании дел невиданных из чужой страны в сапогах, под Берлином выданных, я пришел с войны.Огляделся. Над белым бережком бегут облака. Горожанки проносят бережно куски молока.И скользят, на глаза на самые натянув платок. И скрежещут полозья санные, и звенит ледок.Очень белое все и светлое — ах, как снег слепит! Начинаю житье оседлое — позабытый быт.Пыль очищена, грязь соскоблена — и конец войне. Ничего у меня не скоплено, все мое — на мне.Я себя в этом мире пробую, я вхожу в права — то с ведерком стою над прорубью, то колю дрова.Растолку картофель отваренный — и обед готов. Скудно карточки отоварены хлебом тех годов.Но шинелка на мне починена, нигде ни пятна. Ребятишки глядят почтительно на мои ордена.И пока я гремлю, орудуя кочергой в печи, все им чудится: бьют орудия, трубят трубачи.Но снежинок ночных кружение, заоконный свет — словно полное отрешение от прошедших лет.Ходят ходики полусонные, и стоят у стены сапоги мои, привезенные из чужой страны.
В Оружейной палате
Юрий Левитанский
Не березы, не рябины и не черная изба — всё топазы, всё рубины, всё узорная резьба. В размышленья погруженный средь музейного добра, вдруг я замер, отраженный в личном зеркале Петра. Это вправду поражало: сколько лет ни утекло, все исправно отражало беспристрастное стекло — серебро щитов и сабель, и чугунное литье, и моей рубахи штапель, и обличие мое… Шел я улицей ночною, раздавался гул шагов, и мерцало надо мною небо тысячи веков, И под этим вечным кровом думал я, спеша домой, не о зеркале Петровом — об истории самой, о путях ее негладких, о суде ее крутом, без опаски, без оглядки перед плахой и кнутом. Это помнить не мешает, сколько б лет ни утекло,- все исправно отражает неподкупное стекло!
Вдали полыхнула зарница
Юрий Левитанский
Вдали полыхнула зарница. Качнулась за окнами мгла. Менялась погода — смениться погода никак не могла.И все-таки что-то менялось. Чем дальше, тем резче и злей менялась погода, менялось строенье ночных тополей.И листьев бездомные тени, в квартиру проникнув извне, в каком-то безумном смятенье качались на белой стене.На этом случайном квадрате, мятежной влекомы трубой, сходились несметные рати на братоубийственный бой.На этой квадратной арене, где ветер безумья сквозил, извечное длилось боренье издревле враждующих сил.Там бились, казнили, свергали, и в яростном вихре погонь короткие сабли сверкали и вспыхивал белый огонь.Там, памятью лета томима, томима всей памятью лет, последняя шла пантомима, последний в сезоне балет.И в самом финале балета, его безымянный солист, участник прошедшего лета, последний солировал лист.Последний бездомный скиталец шел по полю, ветром гоним, и с саблями бешеный танец бежал задыхаясь за ним.Скрипели деревья неслышно. Качалась за окнами мгла. И музыки не было слышно, но музыка все же была.И некто с рукою, воздетой к невидимым нам небесам, был автором музыки этой, и он дирижировал сам.И тень его палочки жесткой, с мелодией той в унисон, по воле руки дирижерской собой завершала сезон…А дальше из сумерек дома, из комнатной тьмы выплывал рисунок лица молодого, лица молодого овал.А дальше, виднеясь нечетко сквозь комнаты морок и дым, темнела короткая челка над спящим лицом молодым.Темнела, как венчик терновый, плыла, словно лист по волнам. Но это был замысел новый, покуда неведомый нам.
Вот приходит замысел рисунка
Юрий Левитанский
Вот приходит замысел рисунка. Поединок сердца и рассудка.Иногда рассудок побеждает: он довольно трезво рассуждает,здравые высказывает мысли — ну, и побеждает в этом смысле…Сердце бьется, сердце не сдается, ибо сердце сердцем остается.Пусть оно почаще побеждает! Это как-то больше убеждает.
Всего и надо, что вглядеться
Юрий Левитанский
Всего и надо, что вглядеться, — боже мой, Всего и дела, что внимательно вглядеться, — И не уйдешь, и никуда уже не деться От этих глаз, от их внезапной глубины. Всего и надо, что вчитаться, — боже мой, Всего и дела, что помедлить над строкою — Не пролистнуть нетерпеливою рукою, А задержаться, прочитать и перечесть. Мне жаль не узнанной до времени строки. И все ж строка — она со временем прочтется, И перечтется много раз и ей зачтется, И все, что было с ней, останется при ней. Но вот глаза — они уходят навсегда, Как некий мир, который так и не открыли, Как некий Рим, который так и не отрыли, И не отрыть уже, и в этом вся беда. Но мне и вас немного жаль, мне жаль и вас, За то, что суетно так жили, так спешили, Что и не знаете, чего себя лишили, И не узнаете, и в этом вся печаль. А впрочем, я вам не судья. Я жил как все. Вначале слово безраздельно мной владело. А дело было после, после было дело, И в этом дело все, и в этом вся печаль. Мне тем и горек мой сегодняшний удел — Покуда мнил себя судьей, в пророки метил, Каких сокровищ под ногами не заметил, Каких созвездий в небесах не разглядел!
Вы помните песню про славное море
Юрий Левитанский
Вы помните песню про славное море? О парус, летящий под гул баргузина! …Осенние звезды стояли над логом, осенним туманом клубилась низина.Потом начинало светать понемногу. Пронзительно пахли цветы полевые… Я с песнею тою пускался в дорогу, Байкал для себя открывая впервые.Вернее, он сам открывал себя. Медленно машина взбиралась на грань перевала. За петлями тракта, за листьями медными тянуло прохладой и синь проступала.И вдруг он открылся. Открылась граница меж небом и морем. Зарей освещенный, казалось, он вышел, желая сравниться с той самою песней, ему посвященной.И враз пробежали мурашки по коже, сжимало дыханье все туже и туже. Он знал себе цену. Он спрашивал: — Что же, похоже на песню? А может, похуже?Наполнен до края дыханьем соленым горячей смолы, чешуи омулиной, он был голубым, синеватым, зеленым, горел ежевикой и дикой малиной.Вскипала на гальке волна ветровая, крикливые чайки к воде припадали, и как ни старался я, рот открывая, но в море, но в море слова пропадали.И думалось мне под прямым его взглядом, что, как ни была бы ты, песня, красива, ты меркнешь, когда открывается рядом живая, земная, всесильная сила.
Годы
Юрий Левитанский
Годы двадцатые и тридцатые, словно кольца пружины сжатые, словно годичные кольца, тихо теперь покоятся где-то во мне, в глубине. Строгие годы сороковые, годы, воистину роковые, сороковые, мной не забытые, словно гвозди, в меня забитые, тихо сегодня живут во мне, в глубине. Пятидесятые, шестидесятые, словно высоты, недавно взятые, еще остывшие не вполне, тихо сегодня живут во мне, в глубине. Семидесятые годы идущие, годы прошедшие, годы грядущие больше покуда еще вовне, но есть уже и во мне. Дальше — словно в тумане судно, восьмидесятые — даль в снегу, и девяностые — хоть и смутно, а все же представить еще могу, Но годы двухтысячные и дале — не различимые мною дали — произношу, как названья планет, где никого пока еще нет и где со временем кто-то будет, хотя меня уже там не будет. Их мой век уже не захватывает — произношу их едва дыша — год две тысячи — сердце падает и замирает душа.
Грач над березовой чащей
Юрий Левитанский
Грач над березовой чащей. Света и сумрака заговор. Вечно о чем-то молчащий, неразговорчивый загород. Лес меня ветками хлещет в сумраке спутанной зелени. Лес меня бережно лечит древними мудрыми зельями. Мятой травою врачует — век исцеленному здравствовать, посох дорожный вручает — с посохом по лесу странствовать… Корни замшелого клена сучьями трогаю голыми, и откликается крона дальними строгими гулами. Резко сгущаются тени, перемещаются линии. Тихо шевелятся в тине странные желтые лилии. Гром осыпается близко, будит округу уснувшую. Щурюсь от быстрого блеска. Слушаю. Слушаю. Слушаю.
День все быстрее на убыль
Юрий Левитанский
День все быстрее на убыль катится вниз по прямой. Ветка сирени и Врубель. Свет фиолетовый мой.Та же как будто палитра, сад, и ограда, и дом. Тихие, словно молитва, вербы над тихим прудом.Только листы обгорели в медленном этом огне. Синий дымок акварели. Ветка сирени в окне.Господи, ветка сирени, все-таки ты не спеши речь заводить о старенье этой заблудшей глуши,этого бедного края, этих старинных лесов, где, вдалеке замирая, сдавленный катится зов,звук пасторальной свирели в этой округе немой… Врубель и ветка сирени. Свет фиолетовый мой.Это как бы постаренье, в сущности, может, всего только и есть повторенье темы заглавной его.И за разводами снега вдруг обнаружится след синих предгорий Казбека, тень золотых эполет,и за стеной глухомани, словно рисунок в альбом, парус проступит в тумане, в том же, еще голубом,и стародавняя тема примет иной оборот… Лермонтов. Облако. Демон. Крыльев упругий полет.И, словно судно к причалу в день возвращенья домой, вновь устремится к началу свет фиолетовый мой.
Диалог у новогодней елки
Юрий Левитанский
— Что происходит на свете? — А просто зима. — Просто зима, полагаете вы? — Полагаю. Я ведь и сам, как умею, следы пролагаю в ваши уснувшие ранней порою дома. — Что же за всем этим будет? — А будет январь. — Будет январь, вы считаете? — Да, я считаю. Я ведь давно эту белую книгу читаю, этот, с картинками вьюги, старинный букварь. — Чем же все это окончится? — Будет апрель. — Будет апрель, вы уверены? — Да, я уверен. Я уже слышал, и слух этот мною проверен, будто бы в роще сегодня звенела свирель. — Что же из этого следует? — Следует жить, шить сарафаны и легкие платья из ситца. — Вы полагаете, все это будет носиться? — Я полагаю,что все это следует шить. — Следует шить, ибо сколько вьюге ни кружить, недолговечны ее кабала и опала. — Так разрешите же в честь новогоднего бала руку на танец, сударыня, вам предложить! — Месяц — серебряный шар со свечою внутри, и карнавальные маски — по кругу, по кругу! — Вальс начинается. Дайте ж, сударыня, руку, и — раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три!..
Замирая, следил, как огонь
Юрий Левитанский
Замирая, следил, как огонь подступает к дровам. Подбирал тебя так, как мотив подбирают к словам.Было жарко поленьям, и пламя гудело в печи. Было жарко рукам и коленям сплетаться в ночи…Ветка вереска, черная трубочка, синий дымок. Было жаркое пламя, хотел удержать, да не мог.Ах, мотивчик, шарманка, воробышек, желтый скворец — упорхнул за окошко, и песенке нашей конец.Доиграла шарманка, в печи догорели дрова. Как трава на пожаре, остались от песни слова.Ни огня, ни пожара, молчит колокольная медь. А словам еще больно, словам еще хочется петь.Но у Рижского взморья все тише стучат поезда. В заметенном окне полуночная стынет звезда.Возле Рижского взморья, у кромки его берегов, опускается занавес белых январских снегов.Опускается занавес белый над сценой пустой. И уходят волхвы за неверной своею звездой.Остывает залив, засыпает в заливе вода. И стоят холода, и стоят над землей холода.