Белый снег
В ожидании дел невиданных из чужой страны в сапогах, под Берлином выданных, я пришел с войны.Огляделся. Над белым бережком бегут облака. Горожанки проносят бережно куски молока.И скользят, на глаза на самые натянув платок. И скрежещут полозья санные, и звенит ледок.Очень белое все и светлое — ах, как снег слепит! Начинаю житье оседлое — позабытый быт.Пыль очищена, грязь соскоблена — и конец войне. Ничего у меня не скоплено, все мое — на мне.Я себя в этом мире пробую, я вхожу в права — то с ведерком стою над прорубью, то колю дрова.Растолку картофель отваренный — и обед готов. Скудно карточки отоварены хлебом тех годов.Но шинелка на мне починена, нигде ни пятна. Ребятишки глядят почтительно на мои ордена.И пока я гремлю, орудуя кочергой в печи, все им чудится: бьют орудия, трубят трубачи.Но снежинок ночных кружение, заоконный свет — словно полное отрешение от прошедших лет.Ходят ходики полусонные, и стоят у стены сапоги мои, привезенные из чужой страны.
Похожие по настроению
Ночлег
Александр Твардовский
Разулся, ноги просушил, Согрелся на ночлеге, И человеку дом тот мил, Неведомый вовеки. Дом у Днепра иль за Днепром, Своим натопленный двором,— Ни мой, ни твой, ничейный, Пропахший обувью сырой, Солдатским потом, да махрой, Да смазкою ружейной. И, покидая угол тот, Солдат, жилец бездомный, О нем, бывает, и вздохнет, И жизнь пройдет, а вспомнит!
Снег лежит земля бежит
Александр Введенский
Снег лежит Земля бежит Кувыркаются светила Ночь пигменты посетила Ночь лежит в ковре небес Ночь ли это? Или бес? Как свинцовая рука Спит бездумная река И не думает она Что вокруг нее луна Звери лязгают зубами В клетках черных золотых Звери стукаются лбами Звери коршуны святых Мир летает по вселенной Возле белых жарких звезд Вьется птицею нетленной Ищет крова ищет гнезд Нету крова нету дна И вселенная одна Может изредка пройдет Время бедное как ночь Или сонная умрет Во своей постели дочь И придет толпа родных Станет руки завивать В обиталищах стальных Станет громко завывать Умерла она — исчезла В рай пузатая залезла Боже Боже пожалей Боже правый на скале Но ответил Бог играй И вошла девица в рай Там вертелись вкось и вкривь Числа домы и моря В несущественном открыв Существующее зря Там томился в клетке Бог Без очей без рук без ног Так девица вся в слезах Видит это в небесах Видит разные орлы Появляются из мглы И тоскливые летят И беззвучные блестят О как мрачно это все Скажет хмурая девица Бог спокойно удивится Спросит мертвую ее Что же мрачно дева? Что Мрачно Боже — бытие Что ты дева говоришь Что ты полдень понимаешь Ты веселье и Париж Дико к сердцу прижимаешь Ты под музыку паришь Ты со статуей блистаешь В это время лес взревел Окончательно тоскуя Он среди земных плевел Видит ленточку косую Эта ленточка столбы Это Леночка судьбы И на небе был Меркурий И вертелся как волчок И медведь в пушистой шкуре Грел под кустиком бочок А кругом ходили люди И носили рыб на блюде И носили на руках Десять пальцев на крюках И пока все это было Та девица отдохнула И воскресла и забыла И воскресшая зевнула Я спала сказала братцы Надо в этом разобраться Сон ведь хуже макарон Сон потеха для ворон Я совсем не умирала Я лежала и зияла Я взвивалась и орала Я пугала это зало Летаргический припадок Был со мною между кадок Лучше будем веселиться И пойдем в кино скакать И помчалась как ослица Всем желаньям потакать Тут сияние небес Ночь ли это или бес
Снежный город
Алексей Фатьянов
Покачнулся сумрак шаткий. В сизой дымке, вдалеке, Город мой весь в белых шапках, В буклях веток, в парике. Здесь звенело, пело детство В расцветающих садах. Как сыскать мне к детству след свой, Затерявшийся в лугах? В юность как сыскать дорогу? В сны заветные мои? К первым встечам и тревогам, К первой сказочной любви? Я хочу увидеть снова Тени первого костра, Дом, где вывеска портного, Словно радуга, пестра. Там, где кошки на окошках Дуют в жёсткие усы, Где разгульная гармошка Поджидает две косы, Две литые, подвитые В самый раз, не чересчур, Две такие золотые — Восемь лет забыть хочу. А когда цветут здесь вишни, Льётся яблоневый цвет. Вновь мой город, друг давнишний, В платье снежное одет. Всё, что тонет, — не потонет, В сердце чувства глубоки!.. Город мой — как на ладони С тонкой линией реки. Есть особенная нежность К милым с детства нам местам, Я за этот город снежный Сердце, душу — всё отдам!
Снег — в вычернь севшая, слезеющая мякоть
Андрей Белый
Снег — в вычернь севшая, слезеющая мякоть. Куст — почкой вспухнувшей овеян, как дымком. Как упоительно калошей лякать в слякоть — Сосвистнуться с весенним ветерком. Века, а не года, — в расширенной минуте. Восторги — в воздухом расширенной груди… В пересерениях из мягкой, млявой мути Посеребрением на нас летят дожди. Взломалась, хлынула, — в туск, в темноту тумана Река, раздутая легко и широко. Миг, — и просинится разливом океана, И щелкнет птицею… И будет — — солнышко!
Белый цвет
Андрей Дементьев
Белый цвет – он многих красок стоит. Первый снег и майские сады. Ты не расстаешься с красотою, Хоть виски, как этот снег, седы.
Ослепительная снежность…
Дмитрий Мережковский
Л. Н. В[ильки]ной Ослепительная снежность, Усыпительная нежность, Безнадежность, безмятежность — И бело, бело, бело. Сердце бедное забыло Всё, что будет, всё, что было, Чем страдало, что любило — Всё прошло, прошло, прошло. Всё уснуло, замолчало, Где конец и где начало, Я не знаю, — укачало, Сани легкие скользят, И лечу, лечу без цели, Как в гробу иль в колыбели, Сплю, и ласковые ели Сон мой чуткий сторожат. Я молюсь или играю, Я живу иль умираю, Я не знаю, я не знаю, Только тихо стынет кровь. И бело, бело безбрежно, Усыпительно и нежно, Безмятежно, безнадежно, Как последняя любовь!
Старый адрес
Евгений Долматовский
«Не ходи по старым адресам», — Верный друг меня учил сурово. Эту заповедь я знаю сам, Но сегодня нарушаю снова. С вечера пошел такой снежок, Будто звезды осыпались с неба. И забытый путь меня повлек В дом, где я уже лет десять не был. Станция метро. Вокруг горят Фонари. И мне в новинку это. Деревца озябшие стоят Там, где мы стояли до рассвета. Пять звонков. Как прежде, Пять звонков Та же коридорная система. В кухне пламя синих язычков И велосипед воздет на стену. Радио чуть слышно за стеной. Все как прежде — за угол и прямо. Распахнулась дверь. Передо мной — Строгая твоя седая мама Щурится на свет из темноты… Строгости былой — как не бывало. «Извини, что я тебя на «ты», Не назвался б сразу — не узнала. Заходи, чего же ты стоишь? Снегу-то нанес! Сними калоши. Посмотри, какой у нас малыш, Только что уснул он, мой хороший. Озорной. У бабушки растет… Только не кури — у нас не курят. Дочки с мужем нету третий год, Он военный, служит в Порт-Артуре. Ну, какая у тебя жена? Дети есть? Куда же ты так скоро?» …Улица в снежинках. Тишина. Можно захлебнуться от простора. Ты моей Снегурочкой была. Снег летит. Он чист, как наша совесть. Улица твоя белым-бела, Словно ненаписанная повесть.
Гляжу на снег, а в голове одно
Илья Эренбург
Гляжу на снег, а в голове одно: Ведь это — день, а до чего темно! И солнце зимнее, оно на час — Торопится — глядишь, и день погас. Под деревом солдат. Он шел с утра. Зачем он здесь? Ему идти пора. Он не уйдет. Прошли давно войска, И день прошел. Но не пройдет тоска.
Влажный снег
Наум Коржавин
Ты б радость была и свобода, И ветер, и солнце, и путь. В глазах твоих Бог и природа И вечная женская суть. Мне б нынче обнять твои ноги, В колени лицо свое вжать, Отдать половину тревоги, Частицу покоя вобрать. Я так живу, как ты должна, Обязана перед судьбою. Но ты ведь не в ладах с собою И меж чужих живешь одна. А мне и дальше жить в огне, Нести свой крест, любить и путать. И ты еще придешь ко мне, Когда меня уже не будет. Полон я светом, и ветром, и страстью, Всем невозможным, несбывшимся ранним… Ты — моя девочка, сказка про счастье, Опроверженье разочарований… Как мы плутали, но нынче, на деле Сбывшейся встречей плутание снято. Киев встречал нас веселой метелью Влажных снежинок, — больших и мохнатых. День был наполнен стремительным ветром. Шли мы сквозь ветер, часов не считая, И в волосах твоих, мягких и светлых, Снег оседал, расплывался и таял. Бил по лицу и был нежен. Казалось, Так вот идти нам сквозь снег и преграды В жизнь и победы, встречаться глазами, Чувствовать эту вот бьющую радость… Двери наотмашь, и мир будто настежь, — Светлый, бескрайний, хороший, тревожный… Шли мы и шли, задыхаясь от счастья, Робко поверив, что это — возможно. Один. И ни жены, ни друга: На улице еще зима, А солнце льется на Калугу, На крыши, церкви и дома. Блеск снега. Сердце счастья просит, И я гадаю в тишине, Куда меня еще забросит И как ты помнишь обо мне… И вновь метель. И влажный снег. Власть друг над другом и безвластье. И просветленный тихий смех, Чуть в глубине задетый страстью. Ты появишься из двери. Б.Пастернак Мы даль открыли друг за другом, И мы вдохнули эту даль. И влажный снег родного Юга Своей метелью нас обдал. Он пахнул счастьем, этот хаос! Просторным — и не обоймешь… А ты сегодня ходишь, каясь, И письма мужу отдаешь. В чем каясь? Есть ли в чем? Едва ли! Одни прогулки и мечты… Скорее в этой снежной дали, Которую вдохнула ты. Ломай себя. Ругай за вздорность, Тащись, запутавшись в судьбе. Пусть русской женщины покорность На время верх возьмет в тебе. Но даль — она неудержимо В тебе живет, к тебе зовет, И русской женщины решимость Еще свое в тебе возьмет. И ты появишься у двери, Прямая, твердая, как сталь. Еще сама в себя не веря, Уже внеся с собою даль. А это было в настоящем, Хоть начиналось все в конце… Был снег, затмивший все. Кружащий. Снег на ресницах. На лице. Он нас скрывал от всех прохожих, И нам уютно было в нем… Но все равно — еще дороже Нам даль была в уюте том. Сам снег был далью… Плотью чувства, Что нас несло с тобой тогда. И было ясно. Было грустно, Что так не может быть всегда, Что наше бегство — ненадолго, Что ждут за далью снеговой Твои привычки, чувство долга, Я сам меж небом, и землей… Теперь ты за туманом дней, И вспомнить можно лишь с усильем Все, что так важно помнить мне, Что ощутимой было былью. И быль как будто не была. Что ж, снег был снег… И он — растаял. Давно пора, уйдя в дела, Смириться с, тем, что жизнь — такая. Но, если верится в успех, Опять кружит передо мною Тот, крупный, нежный, влажный снег, — Весь пропитавшийся весною…
Снега, снега
Юлия Друнина
Всё замело дремучими снегами. Снега, снега — куда ни бросишь взгляд… Давно ль скрипели вы под сапогами Чужих солдат?Порой не верится, что это было, А не привиделось в тяжёлом сне… Лишь у обочин братские могилы Напоминают о войне.Снега, снега… Проходят тучи низко, И кажется — одна из них вот-вот Гранитного коснётся обелиска И хлопьями на землю упадёт.
Другие стихи этого автора
Всего: 34Белая баллада
Юрий Левитанский
Снегом времени нас заносит — все больше белеем. Многих и вовсе в этом снегу погребли. Один за другим приближаемся к своим юбилеям, белые, словно парусные корабли.И не трубы, не марши, не речи, не почести пышные. И не флаги расцвечиванья, не фейерверки вслед. Пятидесяти орудий залпы неслышные. Пятидесяти невидимых молний свет.И три, навсегда растянувшиеся, минуты молчанья. И вечным прощеньем пахнущая трава. …Море Терпенья. Берег Забвенья. Бухта Отчаянья. Последней Надежды туманные острова.И снова подводные рифы и скалы опасные. И снова к глазам подступает белая мгла. Ну, что ж, наше дело такое — плывите, парусные! Может, еще и вправду земля кругла.И снова нас треплет качка осатанелая. И оста и веста попеременна прыть. …В белом снегу, как в белом тумане, флотилия белая. Неведомо, сколько кому остается плыть.Белые хлопья вьются над нами, чайки летают. След за кормою, тоненькая полоса. В белом снегу, как в белом тумане, медленно тают попутного ветра не ждущие паруса.
В Оружейной палате
Юрий Левитанский
Не березы, не рябины и не черная изба — всё топазы, всё рубины, всё узорная резьба. В размышленья погруженный средь музейного добра, вдруг я замер, отраженный в личном зеркале Петра. Это вправду поражало: сколько лет ни утекло, все исправно отражало беспристрастное стекло — серебро щитов и сабель, и чугунное литье, и моей рубахи штапель, и обличие мое… Шел я улицей ночною, раздавался гул шагов, и мерцало надо мною небо тысячи веков, И под этим вечным кровом думал я, спеша домой, не о зеркале Петровом — об истории самой, о путях ее негладких, о суде ее крутом, без опаски, без оглядки перед плахой и кнутом. Это помнить не мешает, сколько б лет ни утекло,- все исправно отражает неподкупное стекло!
Вдали полыхнула зарница
Юрий Левитанский
Вдали полыхнула зарница. Качнулась за окнами мгла. Менялась погода — смениться погода никак не могла.И все-таки что-то менялось. Чем дальше, тем резче и злей менялась погода, менялось строенье ночных тополей.И листьев бездомные тени, в квартиру проникнув извне, в каком-то безумном смятенье качались на белой стене.На этом случайном квадрате, мятежной влекомы трубой, сходились несметные рати на братоубийственный бой.На этой квадратной арене, где ветер безумья сквозил, извечное длилось боренье издревле враждующих сил.Там бились, казнили, свергали, и в яростном вихре погонь короткие сабли сверкали и вспыхивал белый огонь.Там, памятью лета томима, томима всей памятью лет, последняя шла пантомима, последний в сезоне балет.И в самом финале балета, его безымянный солист, участник прошедшего лета, последний солировал лист.Последний бездомный скиталец шел по полю, ветром гоним, и с саблями бешеный танец бежал задыхаясь за ним.Скрипели деревья неслышно. Качалась за окнами мгла. И музыки не было слышно, но музыка все же была.И некто с рукою, воздетой к невидимым нам небесам, был автором музыки этой, и он дирижировал сам.И тень его палочки жесткой, с мелодией той в унисон, по воле руки дирижерской собой завершала сезон…А дальше из сумерек дома, из комнатной тьмы выплывал рисунок лица молодого, лица молодого овал.А дальше, виднеясь нечетко сквозь комнаты морок и дым, темнела короткая челка над спящим лицом молодым.Темнела, как венчик терновый, плыла, словно лист по волнам. Но это был замысел новый, покуда неведомый нам.
Вот приходит замысел рисунка
Юрий Левитанский
Вот приходит замысел рисунка. Поединок сердца и рассудка.Иногда рассудок побеждает: он довольно трезво рассуждает,здравые высказывает мысли — ну, и побеждает в этом смысле…Сердце бьется, сердце не сдается, ибо сердце сердцем остается.Пусть оно почаще побеждает! Это как-то больше убеждает.
Всего и надо, что вглядеться
Юрий Левитанский
Всего и надо, что вглядеться, — боже мой, Всего и дела, что внимательно вглядеться, — И не уйдешь, и никуда уже не деться От этих глаз, от их внезапной глубины. Всего и надо, что вчитаться, — боже мой, Всего и дела, что помедлить над строкою — Не пролистнуть нетерпеливою рукою, А задержаться, прочитать и перечесть. Мне жаль не узнанной до времени строки. И все ж строка — она со временем прочтется, И перечтется много раз и ей зачтется, И все, что было с ней, останется при ней. Но вот глаза — они уходят навсегда, Как некий мир, который так и не открыли, Как некий Рим, который так и не отрыли, И не отрыть уже, и в этом вся беда. Но мне и вас немного жаль, мне жаль и вас, За то, что суетно так жили, так спешили, Что и не знаете, чего себя лишили, И не узнаете, и в этом вся печаль. А впрочем, я вам не судья. Я жил как все. Вначале слово безраздельно мной владело. А дело было после, после было дело, И в этом дело все, и в этом вся печаль. Мне тем и горек мой сегодняшний удел — Покуда мнил себя судьей, в пророки метил, Каких сокровищ под ногами не заметил, Каких созвездий в небесах не разглядел!
Вы помните песню про славное море
Юрий Левитанский
Вы помните песню про славное море? О парус, летящий под гул баргузина! …Осенние звезды стояли над логом, осенним туманом клубилась низина.Потом начинало светать понемногу. Пронзительно пахли цветы полевые… Я с песнею тою пускался в дорогу, Байкал для себя открывая впервые.Вернее, он сам открывал себя. Медленно машина взбиралась на грань перевала. За петлями тракта, за листьями медными тянуло прохладой и синь проступала.И вдруг он открылся. Открылась граница меж небом и морем. Зарей освещенный, казалось, он вышел, желая сравниться с той самою песней, ему посвященной.И враз пробежали мурашки по коже, сжимало дыханье все туже и туже. Он знал себе цену. Он спрашивал: — Что же, похоже на песню? А может, похуже?Наполнен до края дыханьем соленым горячей смолы, чешуи омулиной, он был голубым, синеватым, зеленым, горел ежевикой и дикой малиной.Вскипала на гальке волна ветровая, крикливые чайки к воде припадали, и как ни старался я, рот открывая, но в море, но в море слова пропадали.И думалось мне под прямым его взглядом, что, как ни была бы ты, песня, красива, ты меркнешь, когда открывается рядом живая, земная, всесильная сила.
Годы
Юрий Левитанский
Годы двадцатые и тридцатые, словно кольца пружины сжатые, словно годичные кольца, тихо теперь покоятся где-то во мне, в глубине. Строгие годы сороковые, годы, воистину роковые, сороковые, мной не забытые, словно гвозди, в меня забитые, тихо сегодня живут во мне, в глубине. Пятидесятые, шестидесятые, словно высоты, недавно взятые, еще остывшие не вполне, тихо сегодня живут во мне, в глубине. Семидесятые годы идущие, годы прошедшие, годы грядущие больше покуда еще вовне, но есть уже и во мне. Дальше — словно в тумане судно, восьмидесятые — даль в снегу, и девяностые — хоть и смутно, а все же представить еще могу, Но годы двухтысячные и дале — не различимые мною дали — произношу, как названья планет, где никого пока еще нет и где со временем кто-то будет, хотя меня уже там не будет. Их мой век уже не захватывает — произношу их едва дыша — год две тысячи — сердце падает и замирает душа.
Грач над березовой чащей
Юрий Левитанский
Грач над березовой чащей. Света и сумрака заговор. Вечно о чем-то молчащий, неразговорчивый загород. Лес меня ветками хлещет в сумраке спутанной зелени. Лес меня бережно лечит древними мудрыми зельями. Мятой травою врачует — век исцеленному здравствовать, посох дорожный вручает — с посохом по лесу странствовать… Корни замшелого клена сучьями трогаю голыми, и откликается крона дальними строгими гулами. Резко сгущаются тени, перемещаются линии. Тихо шевелятся в тине странные желтые лилии. Гром осыпается близко, будит округу уснувшую. Щурюсь от быстрого блеска. Слушаю. Слушаю. Слушаю.
День все быстрее на убыль
Юрий Левитанский
День все быстрее на убыль катится вниз по прямой. Ветка сирени и Врубель. Свет фиолетовый мой.Та же как будто палитра, сад, и ограда, и дом. Тихие, словно молитва, вербы над тихим прудом.Только листы обгорели в медленном этом огне. Синий дымок акварели. Ветка сирени в окне.Господи, ветка сирени, все-таки ты не спеши речь заводить о старенье этой заблудшей глуши,этого бедного края, этих старинных лесов, где, вдалеке замирая, сдавленный катится зов,звук пасторальной свирели в этой округе немой… Врубель и ветка сирени. Свет фиолетовый мой.Это как бы постаренье, в сущности, может, всего только и есть повторенье темы заглавной его.И за разводами снега вдруг обнаружится след синих предгорий Казбека, тень золотых эполет,и за стеной глухомани, словно рисунок в альбом, парус проступит в тумане, в том же, еще голубом,и стародавняя тема примет иной оборот… Лермонтов. Облако. Демон. Крыльев упругий полет.И, словно судно к причалу в день возвращенья домой, вновь устремится к началу свет фиолетовый мой.
Диалог у новогодней елки
Юрий Левитанский
— Что происходит на свете? — А просто зима. — Просто зима, полагаете вы? — Полагаю. Я ведь и сам, как умею, следы пролагаю в ваши уснувшие ранней порою дома. — Что же за всем этим будет? — А будет январь. — Будет январь, вы считаете? — Да, я считаю. Я ведь давно эту белую книгу читаю, этот, с картинками вьюги, старинный букварь. — Чем же все это окончится? — Будет апрель. — Будет апрель, вы уверены? — Да, я уверен. Я уже слышал, и слух этот мною проверен, будто бы в роще сегодня звенела свирель. — Что же из этого следует? — Следует жить, шить сарафаны и легкие платья из ситца. — Вы полагаете, все это будет носиться? — Я полагаю,что все это следует шить. — Следует шить, ибо сколько вьюге ни кружить, недолговечны ее кабала и опала. — Так разрешите же в честь новогоднего бала руку на танец, сударыня, вам предложить! — Месяц — серебряный шар со свечою внутри, и карнавальные маски — по кругу, по кругу! — Вальс начинается. Дайте ж, сударыня, руку, и — раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три!..
Замирая, следил, как огонь
Юрий Левитанский
Замирая, следил, как огонь подступает к дровам. Подбирал тебя так, как мотив подбирают к словам.Было жарко поленьям, и пламя гудело в печи. Было жарко рукам и коленям сплетаться в ночи…Ветка вереска, черная трубочка, синий дымок. Было жаркое пламя, хотел удержать, да не мог.Ах, мотивчик, шарманка, воробышек, желтый скворец — упорхнул за окошко, и песенке нашей конец.Доиграла шарманка, в печи догорели дрова. Как трава на пожаре, остались от песни слова.Ни огня, ни пожара, молчит колокольная медь. А словам еще больно, словам еще хочется петь.Но у Рижского взморья все тише стучат поезда. В заметенном окне полуночная стынет звезда.Возле Рижского взморья, у кромки его берегов, опускается занавес белых январских снегов.Опускается занавес белый над сценой пустой. И уходят волхвы за неверной своею звездой.Остывает залив, засыпает в заливе вода. И стоят холода, и стоят над землей холода.
Здесь обычай древний
Юрий Левитанский
Здесь обычай древний не нарушат. В деревянный ставень постучи — чай заварят, валенки просушат, теплых щей достанут из печи.В этих избах, в этой снежной шири, белыми морозами дыша, издавна живет она — Сибири щедро хлебосольная душа.Если кто и есть еще, быть может, что шаги заслыша у ворот, на задвижку дверь свою заложит, ковшика воды не поднесет,и влечет его неудержимо встреча с каждым новым пятаком — пусть себе трясется эта жила над своим железным сундуком!Сколько раз меня в крестьянской хате приглашали к скромному столу! Клали на ночь только на кровати, сами ночевали на полу.Провожая утром до ограды, говорили, раскурив табак,- дескать, чем богаты, тем и рады. Извиняйте, если что не так!..В дом к себе распахивая двери, не тая ни помыслов, ни чувств, быть достойным, хоть в какой-то мере, этой высшей щедрости учусь.Чтоб делить в сочувственной тревоге все, что за душой имею сам, с человеком, сбившимся с дороги, путником, плутавшим по лесам.Чтобы, с ним прощаясь у ограды, раскурив по-дружески табак, молвить: — Чем богаты, тем и рады. Извиняйте, если что не так!