На башне
[I]Л. Д. Зиновьевой-Аннибал[/I]
Пришелец, на башне притон я обрел С моею царицей — Сивиллой, Над городом-мороком — смурый орел С орлицей ширококрылой.
Стучится, вскрутя золотой листопад, К товарищам ветер в оконца: «Зачем променяли свой дикий сад Вы, дети-отступники Солнца,
Зачем променяли вы ребра скал, И шепоты вещей пещеры, И ропоты моря у гордых скал, И пламенноликие сферы —
На тесную башню над городом мглы? Со мной, на родные уступы!..» И клекчет Сивилла: «Зачем орлы Садятся, где будут трупы?»
Похожие по настроению
Птичкой ты резой росла
Алексей Апухтин
Птичкой ты резвой росла, Клетка твоя золоченая Стала душна и мала. Старая няня ученая Песню твою поняла.Что тебе угол родной, Матери ласки приветные! Жизни ты жаждешь иной. Годы прошли незаметные… Близится день роковой.Ярким дивяся лучам, Крылья расправив несмелые, Ты улетишь к небесам… Тучки гуляют там белые, Воля и солнышко там!В келье забытой твоей Жизнь потечет безотрадная… О, ты тогда пожалей, Птичка моя ненаглядная, Тех, кто останется в ней!
Говорил испуганный человек
Елена Гуро
Говорил испуганный человек: «Я остался один, — я жалок!» …………………… Но над крышами таял снег, Кружилися стаи галок. …………………… Раз я сидел один в пустой комнате, шептал мрачно маятник. Был я стянут мрачными мыслями, словно удавленник. Была уродлива комната чьей-то близкой разлукой, в разладе вещи, и на софе книги с пылью и скукой. Беспощадный свет лампы лысел по стенам, сторожила сомкнутая дверь. Сторожил беспощадный завтрашний день: «Не уйдешь теперь!..» И я вдруг подумал: если перевернуть, вверх ножками стулья и диваны, кувырнуть часы?.. Пришло б начало новой поры, Открылись бы страны. Тут же в комнате прятался конец клубка вещей, затертый недобрым вчерашним днем порядком дней. Тут же рядом в комнате он был! Я вдруг поверил! — что так. И бояться не надо ничего, но искать надо тайный знак. И я принял на веру; не боясь глядел теперь на замкнутый комнаты квадрат… На мертвую дверь. …………………… Ветер талое, серое небо рвал, ветер по городу летал; уничтожал тупики, стены. Оставался талый с навозом снег перемены. …………………… Трясся на дрожках человек, не боялся измены.
Орлий клич
Игорь Северянин
Быть может, ты сегодня умерла В родном тебе, мне чуждом Будапеште, В горах подвергнувшись когтям орла. Сказать врачу: «Не мучайте… не режьте…» И, умерев венгеркой, в тот же час Ты родилась испанкою в Севилье, Все обо мне мечтать не разучась И проливая слезы в изобильи. И, может быть, — все в жизни может быть! Увижусь я с тобой, двадцативешней, Все мечущейся в поисках судьбы, Больной старик, почти уже нездешний. Ну да, так вот увидимся на миг (Возможно, это будет в Тегеране…) И вздрогнешь ты: «Чем близок мне старик, Сидящий одиноко в ресторане?» И встанет прежней жизни Будапешт: Ты все поймешь и скажешь… по-венгерски: «Как много с Вами связано надежд!..» …И орлий клич, насмешливый и дерзкий, Ты вспомнишь вдруг, не поднимая вежд…
О той надежде, что зову я вещей
Илья Эренбург
О той надежде, что зову я вещей, О вспугнутой, заплаканной весне, О том, как зайчик солнечный трепещет На исцарапанной ногтем стене. (В Испании я видел, средь развалин Рожала женщина, в тоске крича, И только бабочки ночные знали, Зачем горит оплывшая свеча.) О горе и о молодости мира, О том, как просто вытекает кровь, Как новый город в Заполярье вырос И в нем стихи писали про любовь, О трудном мужестве, о грубой стуже, Как отбивает четверти беда, Как сердцу отвечают крики ружей И как молчат пустые города, Как оживают мертвые маслины, Как мечутся и гибнут облака И как сжимает ком покорной глины Неопытная детская рука.
Севастополь
Илья Сельвинский
Я в этом городе сидел в тюрьме. Мой каземат — четыре на три. Все же Мне сквозь решетку было слышно море, И я был весел. Ежедневно в полдень Над городом салютовала пушка. Я с самого утра, едва проснувшись, Уже готовился к ее удару И так был рад, как будто мне дарили Басовые часы. Когда начальник, Не столько врангелевский, сколько царский, Пехотный подполковник Иванов, Решил меня побаловать книжонкой, И мне, влюбленному в туманы Блока, Прислали… книгу телефонов — я Нисколько не обиделся. Напротив! С веселым видом я читал: «Собакин», «Собакин-Собаковский», «Собачевский», «Собашников», И попросту «Собака» — И был я счастлив девятнадцать дней, Потом я вышел и увидел пляж, И вдалеке трехъярусную шхуну, И тузика за ней. Мое веселье Ничуть не проходило. Я подумал, Что, если эта штука бросит якорь, Я вплавь до капитана доберусь И поплыву тогда в Константинополь Или куда-нибудь еще… Но шхуна Растаяла в морской голубизне. Но все равно я был блаженно ясен: Ведь не оплакивать же в самом деле Мелькнувшей радости! И то уж благо, Что я был рад. А если оказалось, Что нет для этого причин, тем лучше: Выходит, радость мне досталась даром. Вот так слонялся я походкой брига По Графской пристани, и мимо бронзы Нахимову, и мимо панорамы Одиннадцатимесячного боя, И мимо домика, где на окне Сидел большеголовый, коренастый Домашний ворон с синими глазами. Да, я был счастлив! Ну, конечно, счастлив. Безумно счастлив! Девятнадцать лет — И ни копейки. У меня тогда Была одна улыбка. Все богатство. Вам нравятся ли девушки с загаром Темнее их оранжевых волос? С глазами, где одни морские дали? С плечами шире бедер, а? К тому же Чуть-чуть по-детски вздернутая губка? Одна такая шла ко мне навстречу… То есть не то чтобы ко мне. Но шла. Как бьется сердце… Вот она проходит. Нет, этого нельзя и допустить, Чтобы она исчезла… — Виноват!— Она остановилась: — Да?— Глядит. Скорей бы что-нибудь придумать. Ждет. Ах, черт возьми! Но что же ей сказать? — Я… Видите ли… Я… Вы извините… И вдруг она взглянула на меня С каким-то очень теплым выраженьем И, сунув руку в розовый кармашек На белом поле (это было модно), Протягивает мне «керенку». Вот как?! Она меня за нищего… Хорош! Я побежал за ней: — Остановитесь! Ей-богу, я не это… Как вы смели? Возьмите, умоляю вас — возьмите! Вы просто мне понравились, и я… И вдруг я зарыдал. Я сразу понял, Что все мое тюремное веселье Пыталось удержать мой ужас. Ах! Зачем я это делал? Много легче Отдаться чувству. Пушечный салют… И эта книга… книга телефонов. А девушка берет меня за локоть И, наступая на зевак, уводит Куда-то в подворотню. Две руки Легли на мои плечи. — Что вы, милый! Я не хотела вас обидеть, милый. Ну, перестаньте, милый, перестаньте… Она шептала и дышала часто, Должно быть, опьяняясь полумраком, И самым шепотом, и самым словом, Таким обворожительным, прелестным, Чарующим, которое, быть может, Ей говорить еще не приходилось, Сладчайшим соловьиным словом милый. Я в этом городе сидел в тюрьме. Мне было девятнадцать! А сегодня Меж черных трупов я шагаю снова Дорогой Балаклава — Севастополь, Где наша кавдивизия прошла. На этом пустыре была тюрьма, Так. От нее направо. Я иду К нагорной уличке, как будто кто-то Приказывает мне идти. Зачем? Развалины… Воронки… Пепелища… И вдруг среди пожарища седого — Какие-то железные ворота, Ведущие в пустоты синевы. Я сразу их узнал… Да, да! Они! И тут я почему-то оглянулся, Как это иногда бывает с нами, Когда мы ощущаем чей-то взгляд: Через дорогу, в комнатке, проросшей Сиренью, лопухами и пыреем, В оконной раме, выброшенной взрывом, Все тот же домовитый, головастый Столетний ворон с синими глазами. Ах, что такое лирика! Для мира Непобедимый город Севастополь — История. Музейное хозяйство. Энциклопедия имен и дат. Но для меня… Для сердца моего… Для всей моей души… Нет, я не мог бы Спокойно жить, когда бы этот город Остался у врага. Нигде на свете Я не увижу улички вот этой, С ее уклоном от небес к воде, От голубого к синему — кривой, Подвыпившей какой-то, колченогой, Где я рыдал когда-то, упиваясь Неудержимым шепотом любви… Вот этой улички! И тут я понял, Что лирика и родина — одно. Что родина ведь это тоже книга, Которую мы пишем для себя Заветным перышком воспоминаний, Вычеркивая прозу и длинноты И оставляя солнце и любовь. Ты помнишь, ворон, девушку мою? Как я сейчас хотел бы разрыдаться! Но это больше невозможно. Стар.
Из подвалов, из темных углов
Николай Клюев
Из подвалов, из темных углов, От машин и печей огнеглазых Мы восстали могучей громов, Чтоб увидеть всё небо в алмазах, Уловить серафимов хвалы, Причаститься из Спасовой чаши! Наши юноши — в тучах орлы, Звезд задумчивей девушки наши. Город-дьявол копытами бил, Устрашая нас каменным зевом. У страдальческих теплых могил Обручились мы с пламенным гневом. Гнев повел нас на тюрьмы, дворцы, Где на правду оковы ковались… Не забыть, как с детями отцы И с невестою милый прощались… Мостовые расскажут о нас, Камни знают кровавые были… В золотой, победительный час Мы сраженных орлов схоронили. Поле Марсово — красный курган, Храм победы и крови невинной… На державу лазоревых стран Мы помазаны кровью орлиной.
Андронникову
Петр Ершов
Ты просишь на память стихов, Ты просишь от дружбы привета… Ах, друг мой, найти ли цветов На почве ненастного лета? Прошли невозвратно они, Поэзии дни золотые. Погасли фантазьи огни, Иссякли порывы живые. В житейских заботах труда Года мой восторг угасили, А что пощадили года, То добрые люди убили. И я, как покинутый челн, Затертый в холодные льдины, Качаюсь по прихоти волн Житейской мятежной пучины… Напрасно, как конь под уздой, Я рвусь под мучительной властью. И только отрадной звездой Сияет семейное счастье.
Циа-цинть
Василий Каменский
Циа-цинц-цвилью-ций — Цвилью-ций-ций-тюрль-ю — День-деньской по березнику звонкому Как у божиих райских дверей Или как у источника радостей, Слышны пташек лесных голоса. Цвилью-ций-ций-тюрль-ю! Сквозь густых зеленистых кудрей Голубеют глаза-небеса. Я лежу на траве. Ничего не таю, Ничего я не знаю — не ведаю. Только знаю свое — тоже песни пою, Сердце-душу земле отдаю, Тоже радуюсь, прыгаю, бегаю. Циа-цинц-цвилью-ций. Над моей головой Пролетел друг летающий мой. «Эй, куда?» И ответа не жду я — пою. Солнце алмазными лентами Грудь мою жжет. Доброе солнце меня бережет.
Порыв
Владимир Бенедиктов
Как в кованной клетке дубравная птица, Все жажду я, грустный, свободного дня. Напрасно мне блещут приветные лица, И добрые люди ласкают меня: Мне тяжко встречаться с улыбкою ясной; Мне больно смотреть, как играет заря; Нет, милые люди, напрасно, напрасно Хотите вы сделать ручным дикаря! Вы сами видали, как странно и тщетно, Скрывая унынье, притворствовал я, Как в обществе чинном и стройном заметна Глухая, лесная природа моя. Природа была мне в притворстве уликой: Впиваясь в ее вековую красу, Я помню, в минуты прощальной поры Как слезы катились у вас смоляные Живым янтарем из — под темной коры, Как вы мне, сгибаясь, главами кивали. Даря свой последний, унылый привет, Как ваши мне листья по ветру шептали: ‘Куда ты уходишь? — Там счастия нет’. О, я разорвал бы печали завесу, Забытою жизнью дохнул бы вполне, — Лишь дайте мне лесу, дремучего лесу! Отдайте лишь волю широкую мне, Где б мог я по — своему горе размыкать, Объятья природе опять распахнуть, И праздно бродящую радость закликать На миг перепутья в отверстую грудь!
Классическое стихотворение
Ярослав Смеляков
Как моряки встречаются на суше, когда-нибудь, в пустынной полумгле, над облаком столкнутся наши души, и вспомним мы о жизни на Земле.Разбередя тоску воспоминаний, потупимся, чтоб медленно прошли в предутреннем слабеющем тумане забытые видения Земли.Не сладкий звон бесплотных райских птиц — меня стремглав Земли настигнет пенье: скрип всех дверей, скрипенье всех ступенек, поскрипыванье старых половиц.Мне снова жизнь сквозь облако забрезжит, и я пойму всей сущностью своей гуденье лип, гул проводов и скрежет булыжником мощенных площадей.Вот так я жил — как штормовое море, ликуя, сокрушаясь и круша, озоном счастья и предгрозьем горя с великим разнозначием дыша.Из этого постылого покоя, одну минуту жизни посуля, меня потянет черною рукою к себе назад всесильная Земля.Тогда, обет бессмертия наруша, я ринусь вниз, на родину свою, и грешную томящуюся душу об острые каменья разобью.
Другие стихи этого автора
Всего: 10Осень
Вячеслав Иванов
Что лист упавший — дар червонный; Что взгляд окрест — багряный стих… А над парчою похоронной Так облик смерти ясно-тих. Так в золотой пыли заката Отрадно изнывает даль; И гор согласных так крылата Голуботусклая печаль. И месяц белый расцветает На тверди призрачной — так чист!.. И, как молитва, отлетает С немых дерев горящий лист…
Любовь
Вячеслав Иванов
Мы — два грозой зажженные ствола, Два пламени полуночного бора; Мы — два в ночи летящих метеора, Одной судьбы двужалая стрела! Мы — два коня, чьи держит удила Одна рука, — язвит их шпора; Два ока мы единственного взора, Мечты одной два трепетных крыла. Мы — двух теней скорбящая чета Над мрамором божественного гроба, Где древняя почиет Красота. Единых тайн двугласные уста, Себе самим мы — Сфинкс единой оба. Мы — две руки единого креста.
Двойник
Вячеслав Иванов
Ты запер меня в подземельный склеп, И в окно предлагаешь вино и хлеб, И смеешься в оконце: «Будь пьян и сыт! Ты мной обласкан и не забыт». И шепчешь в оконце: «Вот, ты видел меня: Будь же весел и пой до заката дня! Я приду на закате, чтоб всю ночь ты пел: Мне люб твой голос — и твой удел…» И в подземном склепе я про солнце пою. Про тебя, мое солнце,- про любовь мою, Твой, солнце, славлю победный лик… И мне подпевает мой двойник. «Где ты, темный товарищ? Кто ты, сшедший в склеп; Петь со мной мое солнце из-за ржавых скреп?» —«Я пою твое солнце, замурован в стене,— Двойник твой. Презренье — имя мне».
Вести
Вячеслав Иванов
Ветерок дохнёт со взморья, Из загорья; Птица райская окликнет Вертоград мой вестью звонкой И душа, как стебель тонкий Под росинкой скатной, никнет… Никнет, с тихою хвалою, К аналою Той могилы, середь луга… Луг — что ладан. Из светлицы Милой матери-черницы Улыбается подруга. Сердце знает все приметы; Все приветы Угадает — днесь и вечно; Внемлет ласкам колыбельным И с биеньем запредельным Долу бьется в лад беспечно. Как с тобой мы неразлучны; Как созвучны Эти сны на чуткой лире С той свирелью за горами; Как меняемся дарами,— Не поверят в пленном мире! Не расскажешь песнью струнной: Облак лунный Как просвечен тайной нежной? Как незримое светило Алым сном озолотило Горной розы венчик снежный?
Август
Вячеслав Иванов
Снова в небе тихий серп Колдуньи Чертит «Здравствуй»,— выкованный уже Звонкого серпа, что режет злато. На небе сребро — на ниве злато. Уняло безвременье и стужи, Нам царя вернуло Новолунье. Долгий день ласкало Землю Солнце; В озеро вечернее реками Вылило расплавленное злато. Греб веслом гребец — и черпал злато. Персики зардели огоньками, Отразили зеркальцами Солнце. Но пока звала Колдунья стужи, Стал ленивей лучезарный владарь: Тучное раскидывает злато, Не считая: только жжется злато. Рано в терем сходит… Виноградарь Скоро, знать, запляшет в красной луже.
Язык
Вячеслав Иванов
Родная речь певцу земля родная: В ней предков неразменный клад лежит, И нашептом дубравным ворожит Внушенным небом песен мать земная. Как было древле, глубь заповедная Зачатий ждет, и дух над ней кружит… И сила недр, полна, в лозе бежит, Словесных гроздий сладость наливная. Прославленная, светится, звеня С отгулом сфер, звучащих издалеча, Стихия светом умного огня. И вещий гимн — их свадебная встреча, Как угль, в алмаз замкнувший солнце дня,- Творенья духоносного предтеча.
Сентябрь
Вячеслав Иванов
Отчетливость больницы В сентябрьской тишине. Чахоточные лица Горят на полотне. Сиделка сердобольно Склонилась, хлопоча; И верится невольно В небесного врача. Он, в белом балахоне, Пошепчется с сестрой,— На чистом небосклоне Исчезнет за горой. Всё медленно остынет До первых снежных пург,— Как жар недужный вынет Из бредных лоз хирург.
Москва
Вячеслав Иванов
Влачась в лазури, облака Истомой влаги тяжелеют. Березы никлые белеют, И низом стелется река. И Город-марево, далече Дугой зеркальной обойден, — Как солнца зарных ста знамен — Ста жарких глав затеплил свечи. Зеленой тенью поздний свет, Текучим золотом играет; А Град горит и не сгораает, Червонный зыбля пересвет. И башен тесною толпою Маячит, как волшебный стан, Меж мглой померкнувших полян И далью тускло-голубою: Как бы, ключарь мирских чудес, Всей столпной крепостью заклятий Замкнул от супротивных ратей Он некий талисман небес.
Переводчику
Вячеслав Иванов
Будь жаворонок нив и пажитей — Вергилий, Иль альбатрос Бодлер, иль соловей Верлен Твоей ловитвою,— всё в чужеземный плен Не заманить тебе птиц вольных без усилий, Мой милый птицелов,— и, верно, без насилий Не обойдешься ты, поэт, и без измен, Хотя б ты другом был всех девяти камен, И зла ботаником, и пастырем идиллий. Затем, что стих чужой — что скользкий бог Протей: Не улучить его охватом ни отвагой. Ты держишь рыбий хвост, а он текучей влагой Струится и бежит из немощных сетей. С Протеем будь Протей, вторь каждой маске — маской! Милей досужий люд своей забавить сказкой.
Отзывы
Вячеслав Иванов
«Тайный! — звала моя сила. — Откликнись, если ты сущий!» Некто: «Откликнись, коль ты — сущий!» — ответствовал мне. И повторил мне: «Ты — сущий!..» И звал я, радостный: «Вот я!» Радостный, кто-то воззвал: «Вот я!» — и смолкнул. Я ждал. Гнев мой вскричал: «Тебя нет!» — «Тебя нет!» — прогремел мне незримый И презреньем отзыв запечатлел: «Тебя нет!..» «Маску сними!» — мой вызов кричал; и требовал кто-то: «Маску сними!» — от меня. Полночь ждала. Я немел. «Горе! Я кличу себя!» — обрело отчаянье голос: И, безнадежный, сказал кто-то: «Я кличу себя!..»