Свидетельствую

Вид индейцев таков: пернат,     смешон         и нездешен. Они   приезжают        из первых веков сквозь лязг      «Пенсильвэниа Стейшен». Им   Кулиджи        пару пальцев суют. Снимают      их        голливудцы. На крыши ведут        в ресторанный уют. Под ними,      гульбу разгудевши свою, нью-йоркские улицы льются. Кто их радует?        чем их злят? О чём их дума?        куда их взгляд? Индейцы думают:         «Ишь —             капитал! Ну и дома застроил. Всё отберём       ни за пятак при   социалистическом строе. Сначала     будут        бои клокотать. А там    ни вражды,          ни начальства! Тишь    да гладь        да божья благодать — сплошное луначарство. Иными     рейсами         вспенятся воды; пойдут     пароходы зажаривать, сюда    из Москвы         возить переводы произведений Жарова И радио —      только мгла легла — правду-матку вызвенит. Придёт     и расскажет           на весь вигвам, в чём    красота        жизни. И к правде      пойдёт         индейская рать, вздымаясь      знаменной уймою...» Впрочем,     зачем        про индейцев врать? Индейцы     про это         не думают. Индеей думает:        «Там,           где черно воде    у моста в оскале, плескался      недавно          юркий челнок деда,    искателя скальпов. А там,    где взвит        этажей коробок и жгут    миллион киловатт,— стоял    индейский         военный бог, брюхат    и головат. И всё,    что теперь         вокруг течет, всё,   что отсюда видимо,— всё это     вытворил белый чёрт, заморская       белая ведьма. Их   всех бы       в лес прогнать              в один, и мы чтоб      с копьём гонялись...» Поди    под такую мысль            подведи классовый анализ. Мысль человечья         много сложней, чем знают      у нас         о ней. Тряхнув     оперенья нарядную рядь над пастью       облошаделой, сошли    и — пока!        пошли вымирать. А что им     больше         делать? Подумай     о новом агит-винте. Винти,    чтоб задор не гас его. Ждут.    Переводи, Коминтерн, расовый гнев        на классовый.