Послание пролетарским поэтам

Товарищи,      позвольте           без позы,                без маски — как старший товарищ,            неглупый и чуткий, поразговариваю с вами,             товарищ Безыменский, товарищ Светлов,          товарищ Уткин. Мы спорим,       аж глотки просят лужения, мы   задыхаемся         от эстрадных побед, а у меня к вам, товарищи,             деловое предложение: давайте,     устроим         веселый обед! Расстелим внизу         комплименты ковровые, если зуб на кого —          отпилим зуб; розданные       Луначарским              венки лавровые — сложим     в общий         товарищеский суп. Решим,     что все         по-своему правы. Каждый поет        по своему             голоску! Разрежем      общую курицу славы и каждому      выдадим           по равному куску. Бросим     друг другу          шпильки подсовывать, разведем      изысканный             словесный ажур. А когда мне       товарищи            предоставят слово — я это слово возьму          и скажу: — Я кажусь вам         академиком               с большим задом, один, мол, я       жрец          поэзий непролазных. А мне    в действительности              единственное надо — чтоб больше поэтов           хороших                и разных. Многие     пользуются           напосто́вской тряскою, с тем    чтоб себя         обозвать получше. — Мы, мол, единственные,              мы пролетарские… — А я, по-вашему, что —           валютчик? Я   по существу         мастеровой, братцы, не люблю я       этой          философии ну́довой. Засучу рукавчики:          работать?               драться? Сделай одолжение,           а ну́, давай! Есть    перед нами          огромная работа — каждому человеку          нужное стихачество. Давайте работать          до седьмого пота над поднятием количества,             над улучшением качества. Я меряю      по коммуне            стихов сорта, в коммуну      душа         потому влюблена, что коммуна,        по-моему,             огромная высота, что коммуна,        по-моему,             глубочайшая глубина. А в поэзии      нет        ни друзей,             ни родных, по протекции        не свяжешь              рифм лычки́. Оставим     распределение             орденов и наградных, бросим, товарищи,          наклеивать ярлычки. Не хочу     похвастать           мыслью новенькой, но по-моему —        утверждаю без авторской спеси — коммуна —      это место,           где исчезнут чиновники и где будет       много          стихов и песен. Стоит    изумиться         рифмочек парой нам — мы   почитаем поэтика гением. Одного     называют          красным Байроном, другого —      самым красным Гейнем. Одного боюсь —         за вас и сам, — чтоб не обмелели          наши души, чтоб мы     не возвели           в коммунистический сан плоскость раешников            и ерунду частушек. Мы духом одно,         понимаете сами: по линии сердца         нет раздела. Если    вы не за нас,           а мы              не с вами, то черта ль       нам         остается делать? А если я     вас       когда-нибудь крою и на вас     замахивается            перо-рука, то я, как говорится,           добыл это кровью, я  больше вашего          рифмы строгал. Товарищи,      бросим          замашки торгашьи — моя, мол, поэзия —           мой лабаз! — всё, что я сделал,          все это ваше — рифмы,     темы,        дикция,            бас! Что может быть         капризней славы                  и пепельней? В гроб, что ли,        брать,           когда умру? Наплевать мне, товарищи,              в высшей степени на деньги,      на славу          и на прочую муру! Чем нам      делить          поэтическую власть, сгрудим     нежность слов            и слова-бичи, и давайте      без завистей            и без фамилий                   класть в коммунову стройку           слова-кирпичи. Давайте,     товарищи,          шагать в ногу. Нам не надо       брюзжащего             лысого парика! А ругаться захочется —            врагов много по другую сторону          красных баррикад.