Разговор с фининспектором о поэзии

Гражданин фининспектор!              Простите за беспокойство. Спасибо…      не тревожьтесь…              я постою… У меня к вам       дело          деликатного свойства: о месте     поэта        в рабочем строю. В ряду    имеющих         лабазы и угодья и я обложен       и должен караться. Вы требуете       с меня          пятьсот в полугодие и двадцать пять         за неподачу деклараций. Труд мой     любому         труду            родствен. Взгляните —       сколько я потерял, какие    издержки         в моем производстве и сколько тратится          на материал. Вам,    конечно, известно явление «рифмы». Скажем,     строчка         окончилась словом                   «отца», и тогда     через строчку,            слога повторив, мы ставим     какое-нибудь:            ламцадрица-ца. Говоря по-вашему,          рифма —              вексель. Учесть через строчку! —            вот распоряжение. И ищешь      мелочишку суффиксов и флексий в пустующей кассе          склонений                и спряжений. Начнешь это       слово          в строчку всовывать, а оно не лезет —         нажал и сломал. Гражданин фининспектор,              честное слово, поэту    в копеечку влетают слова. Говоря по-нашему,          рифма —              бочка. Бочка с динамитом.           Строчка —                фитиль. Строка додымит,          взрывается строчка, — и город     на воздух          строфой летит. Где найдешь,        на какой тариф, рифмы,     чтоб враз убивали, нацелясь? Может,     пяток        небывалых рифм только и остался         что в Венецуэле. И тянет     меня        в холода и в зной. Бросаюсь,      опутан в авансы и в займы я. Гражданин,       учтите билет проездной! — Поэзия      — вся! —          езда в незнаемое. Поэзия —      та же добыча радия. В грамм добыча,         в год труды. Изводишь      единого слова ради тысячи тонн       словесной руды. Но как    испепеляюще           слов этих жжение рядом    с тлением         слова-сырца. Эти слова      приводят в движение тысячи лет       миллионов сердца. Конечно,      различны поэтов сорта. У скольких поэтов          легкость руки! Тянет,    как фокусник,           строчку изо рта и у себя     и у других. Что говорить        о лирических кастратах?! Строчку     чужую        вставит — и рад. Это   обычное        воровство и растрата среди охвативших страну растрат. Эти   сегодня       стихи и оды, в аплодисментах         ревомые ревмя, войдут     в историю          как накладные расходы на сделанное        нами —            двумя или тремя. Пуд,   как говорится,          соли столовой съешь    и сотней папирос клуби, чтобы    добыть        драгоценное слово из артезианских         людских глубин. И сразу     ниже        налога рост. Скиньте     с обложенья           нуля колесо! Рубль девяносто          сотня папирос, рубль шестьдесят          столовая соль. В вашей анкете         вопросов масса: — Были выезды?         Или выездов нет? — А что,    если я       десяток пегасов загнал    за последние           15 лет?! У вас —    в мое положение войдите — про слуг     и имущество           с этого угла. А что,    если я       народа водитель и одновременно —          народный слуга? Класс    гласит       из слова из нашего, а мы,    пролетарии,          двигатели пера. Машину     души        с годами изнашиваешь. Говорят:     — в архив,          исписался,                пора! — Все меньше любится,           все меньше дерзается, и лоб мой      время         с разбега крушит. Приходит      страшнейшая из амортизаций — амортизация        сердца и души. И когда     это солнце           разжиревшим боровом взойдет     над грядущим            без нищих и калек, — я  уже    сгнию,       умерший под забором, рядом    с десятком          моих коллег. Подведите      мой        посмертный баланс! Я утверждаю        и — знаю — не налгу: на фоне     сегодняшних            дельцов и пролаз я буду    — один! —         в непролазном долгу. Долг наш —       реветь          медногорлой сиреной в тумане мещанья,          у бурь в кипенье. Поэт    всегда       должник вселенной, платящий      на го́ре          проценты               и пени. Я  в долгу      перед Бродвейской лампионией, перед вами,       багдадские небеса, перед Красной Армией,            перед вишнями Японии — перед всем,       про что           не успел написать. А зачем     вообще         эта шапка Сене? Чтобы — целься рифмой —              и ритмом ярись? Слово поэта —        ваше воскресение, ваше бессмертие,          гражданин канцелярист. Через столетья         в бумажной раме возьми строку        и время верни! И встанет      день этот           с фининспекторами, с блеском чудес         и с вонью чернил. Сегодняшних дней убежденный житель, выправьте      в энкапеэс           на бессмертье билет и, высчитав       действие стихов,               разложите заработок мой        на триста лет! Но сила поэта        не только в этом, что, вас     вспоминая,           в грядущем икнут. Нет!   И сегодня        рифма поэта — ласка    и лозунг,        и штык,            и кнут. Гражданин фининспектор,              я выплачу пять, все   нули      у цифры скрестя! Я  по праву      требую пядь в ряду    беднейших          рабочих и крестьян. А если    вам кажется,           что всего дело́в — это пользоваться          чужими словесами, то вот вам,      товарищи,           мое стило́, и можете      писать          сами!