Города

Роберт Иванович Рождественский

Города, начинающиеся с вокзалов… Есть у каждого города возраст и голос. Есть одежда своя. И особенный запах. И лицо, И не сразу понятная гордость…Города, города! Сколько было вас — разных?! Деревянные, каменные, глинобитные, будто гвозди, в промерзшую землю забитые, города, где любовь. И работа. И праздник…Сколько раз, города, вы бежали навстречу, задирая над нами кулаки семафоров?..Становился все ближе, различался все резче и домов и заборов запутанный ворох —Города, озорные и полные грусти… Сколько раз к запыленным вагонам несли вы папиросы и яблоки, рыбу и грузди, крутобокие дыни, размякшие сливы!Пиво в кружках тяжелых и пиво навынос… …А вокзал, как пальто для мальчишки,— на вырост!Так и кажется: он из грядущего года, из грядущего года, не от этого города!.. Отправленье. Под самые тучи запущен паровозный гудок. И, рванувшись на запад, остаются в прошлом остаются в будущем города, начинающиеся с вокзалов.

Похожие по настроению

Город

Андрей Белый

Клонится колос родимый. Боже, — внемли и подъемли С пажитей, с пашни Клубы воздушного дыма, — Дымные золота земли! Дома покой опостылил. Дом покидаю я отчий… Облаков башни В выси высокие вылил, — Вылил из золота Зодчий. Юность моя золотая, Годы, разбитые втуне!.. К ниве озимой Ласково льнут, пролетая, Легкие, легкие луни. Лик мой, что в высь опрокинул, Светочем, Боже, исполни! Светоч родимый — В просветы светлые хлынул Хладными хлябями молний. Буду я градом исколот. Вихрь меня пылью замылит В неба лазурного холод — Город из золота вылит.

Вокзал

Давид Давидович Бурлюк

Часовня встреч разлук вокзал Дрожащий гул бег паровоза Тревожность оживленных зал Разлуки пламенная роза На плечи брошенные тальмы Последний взгляд последний зов И вверх искусственные пальмы От хладной белизны столов Ведь каждый день к твоим путям Бегут несчастнейшие лица К кому безжалостна столица И никнут в стали звонкой там И утром каждым в эту дверь Стремятся свежие надежды Все те на ком столица зверь Не съела новые одежды А ты гирляндами горелок Блестя на миг один приют Подъемлешь свой дорожный кнут Живую неуклонность стрелок.

Давай поедем в город

Давид Самойлов

Давай поедем в город, Где мы с тобой бывали. Года, как чемоданы, Оставим на вокзале. Года пускай хранятся, А нам храниться поздно. Нам будет чуть печально, Но бодро и морозно. Уже дозрела осень До синего налива. Дым, облако и птица Летят неторопливо. Ждут снега, листопады Недавно отшуршали. Огромно и просторно В осеннем полушарье. И все, что было зыбко, Растрепанно и розно, Мороз скрепил слюною, Как ласточкины гнезда. И вот ноябрь на свете, Огромный, просветленный. И кажется, что город Стоит ненаселенный, Так много сверху неба, Садов и гнезд вороньих, Что и не замечаешь Людей, как посторонних… О, как я поздно понял, Зачем я существую, Зачем гоняет сердце По жилам кровь живую, И что, порой, напрасно Давал страстям улечься, И что нельзя беречься, И что нельзя беречься…

Два города

Евгений Александрович Евтушенко

Я, как поезд, что мечется столько уж лет между городом Да и городом Нет. Мои нервы натянуты, как провода, между городом Нет и городом Да!Все мертво, все запугано в городе Нет. Он похож на обитый тоской кабинет. По утрам натирают в нем желчью паркет. В нем диваны — из фальши, в нем стены — из бед. В нем глядит подозрительно каждый портрет. В нем насупился замкнуто каждый предмет. Черта с два здесь получишь ты добрый совет, или, скажем, привет, или белый букет. Пишмашинки стучат под копирку ответ: «Нет-нет-нет… Нет-нет-нет… нет-нет-нет…» А когда совершенно погасится свет, начинают в нем призраки мрачный балет. Черта с два — хоть подохни — получишь билет, чтоб уехать из черного города Нет…Ну, а в городе Да — жизнь, как песня дрозда. Этот город без стен, он — подобье гнезда. С неба просится в руки любая звезда. Просят губы любые твоих без стыда, бормоча еле слышно: «А,- все ерунда…» — и сорвать себя просит, дразня, резеда, и, мыча, молоко предлагают стада, и ни в ком подозрения нет ни следа, и куда ты захочешь, мгновенно туда унесут поезда, самолеты, суда, и, журча, как года, чуть лепечет вода: «Да-да-да… Да-да-да… Да-да-да…» Только скучно, по правде сказать, иногда, что дается мне столько почти без труда в разноцветно светящемся городе Да…Пусть уж лучше мечусь до конца моих лет между городом Да и городом Нет! Пусть уж нервы натянуты, как провода, между городом Нет и городом Да!

Города горят

Илья Эренбург

Города горят. У тех обид Тонны бомб, чтоб истолочь гранит. По дорогам, по мостам, в крови, Проползают ночью муравьи, И летит, летит, летит щепа — Липы, ружья, руки, черепа. От полей исходит трупный дух. Псы не лают, и молчит петух, Только говорит про мертвый кров Рев больных, недоеных коров. Умирает голубая ель И олива розовых земель, И родства не помнящий лишай Научился говорить «прощай», И на ста языках человек, Умирая, проклинает век. …Будет день, и прорастет она — Из костей, как всходят семена,— От сетей, где севера треска, До Сахары праздного песка, Всколосятся руки и штыки, Зашагают мертвые полки, Зашагают ноги без сапог, Зашагают сапоги без ног, Зашагают горя города, Выплывут утопшие суда, И на вахту встанет без часов Тень товарища и облаков. Вспомнит старое крапивы злость, Соком ярости нальется гроздь, Кровь проступит сквозь земли тоску, Кинется к разбитому древку, И труба поведает, крича, Сны затравленного трубача.

Черные города

Иосиф Александрович Бродский

Черные города, воображенья грязь. Сдавленное «когда», выплюнутое «вчерась», карканье воронка, камерный айболит, вдавливанье позвонка в стираный неолит. — Вот что нас ждет, дружок, до скончанья времен, вот в чем твой сапожок чавкать приговорен, также как мой штиблет, хоть и не нов на вид. Гончую этот след не воодушевит. Вот оттого нога, возраст подметки для, и не спешит в бега, хоть велика земля. Так что через плечо виден беды рельеф, где белеет еще лампочка, перегорев. Впрочем, итог разрух — с фениксом схожий смрад. Счастье — суть роскошь двух; горе — есть демократ. Что для слезы — впервой, то — лебеда росе. Вдохновлены травой, мы делаемся, как все. То-то идут домой вдоль большака столбы — в этом, дружок, прямой виден расчет судьбы, чтобы не только бог, ночь сотворивший с днем, слиться с пейзажем мог и раствориться в нем.

Город (Эмиль Верхарн)

Максимилиан Александрович Волошин

Все пути в город ведут… Там Из тумана и дыма, Громоздя над ярусом ярус, Точно со дна сновидений, Город встает. Там Мосты, из стали сплетенные, кинуты Прыжками сквозь воздух. Глыбы камня, пилястры, колонны Возносят лики Горгоны; Предместья дыбятся башнями, Трубы, и вышки, и шпили — В ломаных взлетах над крышами… Это Город-спрут Дыбом взметнулся В глубине равнины над пашнями. Там Красные цветы Вздеты На столбы и высокие мачты, — Светятся даже в полдень, Подобно чудовищным яйцам. Солнца не видно — Света исток затянут Углем и дымом. Там Реки из нефти и олова Бьют о камни и сваи. Резкие свисты проходящих судов От страха воют в тумане; Зеленый сигнал — их взгляд В океан, в пространство. Там На набережных гулко звенят, сталкиваясь, вагоны, Лязгают цепи, краны скрипят, дребезжат фургоны, Тяжко весы роняют темные кубы, Тюки по трапам скользят в огненные подполья, Спины мостов разверзаются посередине, В чаще снастей подымаясь, подобно Виселицам; а медные буквы Вдоль по крышам, карнизам и стенам Стремятся изназвать вселенную. Сверху вертятся колеса, проносятся кебы, Летят поезда, устремляя усилья К станциям, версты и версты Тянущим нити огней золотого фронтона. Рельсы ползут, разветвляясь, под землю, Вдоль по тоннелям, по кратерам, Чтобы вновь появиться и, сталью сверкая, мчаться мимо В облаке пара и дыма. Все пути в город ведут. Это Город-спрут. Улица — петли ее, как узлы, Вкруг монументов захлестнуты — Уходит и снова приходит обходами. Неразрешимые толпы ее, С руками безумными, лихорадочным шагом, С завистью злобной в глазах, Жадно хотят ухватить уходящее время. Ночью, вечером, утром, В шуме, в спорах, в тоске, Наобум кидают они Страстное семя своей работы, Уносимое временем. И в порывистом ветре безумия их Хлопают двери темных и скучных контор, Двери банков и мрачных притонов. На улицах пятна ватного света, Разодранно-красного, точно горящее вретище, Отступают от фонаря к фонарю. Жизнь алкоголем заквашена, Бары разверзают на тротуары Зеркальные скинии, В которых дробятся опьяненье и буйство. Слепая свет продает у стены — По копейке коробку. Голод и блуд обнимаются в дальних углах. И черный порыв ярости плотской Пляшет танец смерти в глухих переулках. Вожделенье растет и растет, Ярость становится бурей, Давят друг друга, не видя, жаждут Упиться золотом, пурпуром, телом. Женщины — бледные идолы — бродят Со знаками пола в своих волосах. Воздух, воспаленный и рыжий, Иногда от солнца отхлынет, день обнажая, — И тогда — это точно великий крик, Кинутый хаосом к свету Площади, рынки, дома и дворцы Ревут, распаляясь, с такою яростью, Что умирающий ищет напрасно минуты молчанья, Которое нужно глазам, чтоб закрыться навеки. Днем он таков. Меж тем, когда вечера Ваяют небесные своды ударами черного молота, Город вечерний вдали царит над равниной, Как образ безмерных ночных упований. Он воззывает желанья, великолепья и чары, Зарево меди кидает до самого неба. Газ мириадный мерцает золотой купиною. Рельсы становятся дерзкой тропою, ведущей К лживому счастью в сопровожденье удачи и силы. Стены его представляются издали крепостью, И всё, что идет от него — и туманы, и дымы, — Светлым призывом доходит к далеким селеньям. Это Город-спрут — Осьминог пламенеющий, Гордый скелет на распутье. И все дороги отсюда Ведут в бесконечность — К Городу.

Город

Маргарита Алигер

Все мне снится: весна в природе. Все мне снится: весны родней, легкий на ногу, ты проходишь узкой улицею моей. Только нет, то прошли соседи… Только нет, то шаги за углом… Сколько ростепелей, гололедиц и снегов между нами легло! Только губы мои сухие не целованы с декабря. Только любят меня другие, не похожие на тебя. И один из них мягко ходит, речи сладкие говорит… Нашей улицей ветер бродит, нашу форточку шевелит.Осторожно прикроет двери, по паркету пройдет, как по льду. Что, как вдруг я ему поверю? Что, как вдруг я за ним пойду? Не вини ты меня нимало. Тут во всем виноват ты сам.А за озером, за Байкалом, прямо в тучи вросли леса. Облака пролегли что горы, раздуваемые весной. И в тайге начинается город, как молоденький лес, сквозной. И брожу я, слезы стирая, узнавая ветра на лету, руки зрячие простирая в ослепленную темноту. Нет, не надо, я слышу и верю в шум тайги и в кипенье рек…У высокой, у крепкой двери постучится чужой человек. Принесет мне букетик подснежных, голубых и холодных цветов, скажет много нелепых и нежных и немножко приятных слов. Только я улыбаться не стану; я скажу ему, я не солгу: — У меня есть такой желанный, без которого я не могу.- Погляжу на него не мигая: — Как же я поверну с другим, если наша любовь воздвигает города посреди тайги?

Мой город

Петр Градов

По улицам с детства знакомым Иду я сегодня опять И каждому саду, и каждому дому Мне хочется «здравствуй!» сказать. Здравстуй, город мой родной, мой город, мой город! Ты, словно сад, расцветаешь весной, любимый мой город! По ленте бульваров зелёных, где столько простора и света, Когда-то бродил я, влюблённый, всю ночь до рассвета. Я старых знакомых встречаю У новых домов над рекой. И кажется мне, будто юность Шагает по улице рядом со мной. Пришлось повидать мне на свете Немало и стран, и морей, Но снились ночами мне улицы эти С весёлым огнём фонарей.