Моя речь на показательном процессе по случаю возможного скандала с лекциями профессора Шенгели

Я тру    ежедневно         взморщенный лоб в раздумье      о нашей касте, и я не знаю:      поэт —          поп, поп или мастер. Вокруг меня      толпа малышей, — едва вкусившие славы, а во́лос      уже          отрастили до шей и голос имеют гнусавый. И, образ подняв,         выходят когда на толстожурнальный амвон, я,  каюсь,         вро храме         рвусь на скандал, и крикнуть хочется:            — Вон! — А вызовут в суд, —          убежденно гудя, скажу:    — Товарищ судья! Как знамя,      башку         держу высоко, ни дух не дрожит,         ни коленки, хоть я и слыхал         про суровый               закон от самого      от Крыленки. Законы    не знают переодевания, а без   преувеличенности, хулиганство —          это            озорные деяния, связанные      с неуважением к личности. Я знаю    любого закона лютей, что личность       уважить надо, ведь масса —       это         много людей, но масса баранов —          стадо. Не зря    эту личность          рожает класс, лелеет    до нужного часа, и двинет,         и в сердце вложит наказ: «Иди,      твори,      отличайся!» Идет   и горит      докрасна́,          добела́… Да что городить околичность! Я,  если бы личность у них была, влюбился б в ихнюю личность. Но где ж их лицо?         Осмотрите в момент — без плюсов,      без минусо́в. Дыра!    Принудительный ассортимент из глаз,    ушей       и носов! Я зубы на этом деле сжевал, я знаю, кому они копия. В их песнях      поповская служба жива, они —    зарифмованный опиум. Для вас    вопрос поэзии —            нов, но эти,    видите,       молятся. Задача их —       выделка дьяконов из лучших комсомольцев. Скрывает      ученейший их богослов в туман вдохновения радугу слов, как чаши     скрывают         церковные. А я   раскрываю       мое ремесло как радость,      мастером кованную. И я,    вскипя      с позора с того, ругнулся       и плюнул, уйдя. Но ругань моя —         не озорство, а долг,    товарищ судья. — Я сел,    разбивши       доводы глиняные. И вот       объявляется при́говор, так сказать,      от самого Калинина, от самого      товарища Рыкова. Судьей,    расцветшим розой в саду, объявлено      тоном парадным: — Маяковского          по суду считать    безусловно оправданным!