Пещеры Кизиль-коба
Где я? — Брожу во мгле сырой; Тяжелый свод над головой: Я посреди подземных сфер В безвестной области пещер. Но вот — лампады зажжены, Пространства вдруг озарены: Прекрасен, ты подземный дом! Лежат сокровища кругом; Весь в перлах влаги сталактит Холодной накипью блестит; Там в тяжких массах вывел он Ряд фантастических колон; Здесь облачный накинул свод; Тут пышным пологом идет И, забран в складках, надо мной Висит кистями с бахромой И манит путника прилечь, Заботы жизни сбросить с плеч, Волненья грустные забыть, На камень голову склонить, На камень сердце опереть, И с ним слиясь — окаменеть. Идем вперед — ползем — скользим Подземный ход неизмерим. Свод каждый, каждая стена Хранит прохожих имена, И силой хищной их руки От стен отшиблены куски; Рубцы и язвы сих громад След их грабительства хранят, И сами собственной рукой Они здесь чертят вензель свой, И в сих чертах заповедных — Печать подземной славы их. И кто здесь имя не вписал? И кто от этих чудных скал Куска на память не отсек? Таков тщеславный человек! Созданьем, делом ли благим, Иль разрушеньем роковым, Бедой ли свой означив путь, Чертой ли слабой — чем-нибудь — Он любит след оставить свой И на земле, и под землей.
Похожие по настроению
Поблекшим золотом и гипсовою лепкой
Георгий Иванов
Поблекшим золотом и гипсовою лепкой Здесь разукрашен невысокий потолок. Прилавок с пальмами, с Венерою-калекой, И стонет граммофон у выщербленных ног.Олеографии отличные на стенах, — От дыма вечного они старинный вид Приобрели. Из разноцветных кружек пена Через края на мрамор столиков бежит.Все посетители пивной сегодня в сборе: Пальто гороховые, в клетку пиджаки. Галдеж неистовый кругом, — и в этом море Я, за бутылкою, спасаюсь от тоски.Здесь я не чувствую ее (непобедимой!) Воображение туманно и пестро. Не страшно мне среди бродяг, ругательств, дыма: Ведь я не гость. Я свой. Я уличный Пьеро!
Поездка в Рильский монастырь (в Болгарии)
Игорь Северянин
Н. и С. Чукаловым1. Таверна в Дуннице Нам захотелось чаю. Мы в корчму Заехали. Полна простонародья Она была, и, ясно, никому Мест не найти в часы чревоугодья… Тут встал один, а там встает другой, С улыбками опрастывая стулья, И вскоре чай мы пили огневой В затишье человеческого улья. Благожелательством и теплотой Кабак проникся не подобострастно, Не утеряв достоинства, и в той Среде себя я чувствовал прекрасно. Я чувствовал, что все здесь наравне, Что отношенья искренней и кратче Не могут быть, и знал, что в стороне Сочувственно на нас глядит кабатчик.2. Ущелье Рилы* Была луна, когда в ущелье влез Автомобиль и вдоль реки, накренясь, Стал гору брать. И буковый спал лес, Где паутина — сетки лаун-теннис. Путь между гор правел и вдруг левел. Жужжали вверх и с горки тормозили. Я вспоминал, как долго не говел, Чтоб поговеть, не делая усилий. Уже монастырело все вокруг: Вода в реке, луна и лес из буков. И крутизна, и лунный плеск, и бук Все утишало горечь, убаюкав. Благословен холодный черный час, Паломнический путь в автомобиле, И монастырь, призвавший грешных нас, Кто в похоти о страсти не забыли.3. В келье* В нагорный вечер сердце не хандрит, Захваченное звездной каруселью. Нас у ворот встречал архимандрит, Приведший нас в натопленную келью. Нам служка подал крепкий сливовиц, Зеленоватый, ароматный, жгучий, Слегка зарозовивший бледность лиц, Поблекших в колыханьи с круч на кручи. Сто сорок километров за спиной, Проделанных до Рилы от Софии. Я у окна. Озарены луной Олесенные горы голубые. Бежит река. Покрыто все снежком. И в большинстве опустошенных келий Безмолвие. И странно нам вдвоем На нашем междугорном новосельи.4. Скиты* По утреннему мы пошли леску В далекий скит Святого Иоанна. И сердце, отложившее тоску, Восторгом горним было осиянно. Бурлила речка в солнечных стволах, И металлически листва шуршала. Сосульки звонко таяли. В горах Морозило, слепило и дышало. Вот церковка. Ее Святой Лука Построил здесь. Уютно и убого. И голуби, белей чем облака, Вокруг летают ангелами Бога. Вот щель в скале. В ней узко и темно. Тому, кто всю пролезет, не застрянув, Тому грехов прощение дано. Тропа уступами в скит Иоаннов. Здесь неизменно все из года в года. Здесь время спит. Во всем дыханье Божье. …И кажется отсюда ваш фокстротт Чудовищной, невероятной ложью!
Письмо
Максимилиан Александрович Волошин
B]1[/B] Я соблюдаю обещанье И замыкаю в четкий стих Мое далекое посланье. Пусть будет он как вечер тих, Как стих «Онегина» прозрачен, Порою слаб, порой удачен, Пусть звук речей журчит ярчей, Чем быстро шепчущий ручей… Вот я опять один в Париже В кругу привычной старины… Кто видел вместе те же сны, Становится невольно ближе. В туманах памяти отсель Поет знакомый ритурнель. [B]2[/B] Вот цепь промчавшихся мгновений Я мог бы снова воссоздать: И робость медленных движений, И жест, чтоб ножик иль тетрадь Сдержать неловкими руками, И Вашу шляпку с васильками, Покатость Ваших детских плеч, И Вашу медленную речь, И платье цвета эвкалипта, И ту же линию в губах, Что у статуи Таиах, Царицы древнего Египта, И в глубине печальных глаз — Осенний цвет листвы — топаз. [B]3[/B] Рассвет. Я только что вернулся. На веках — ночь. В ушах — слова. И сон в душе, как кот, свернулся… Письмо… От Вас? Едва-едва В неясном свете вижу почерк — Кривых каракуль смелый очерк. Зажег огонь. При свете свеч Глазами слышу Вашу речь. Вы снова здесь? О, говорите ж. Мне нужен самый звук речей… В озерах памяти моей Опять гудит подводный Китеж, И легкий шелест дальних слов Певуч, как гул колоколов. [B]4[/B] Гляжу в окно сквозь воздух мглистый. Прозрачна Сена… Тюильри… Монмартр и синий, и лучистый. Как желтый жемчуг — фонари. Хрустальный хаос серых зданий… И аромат воспоминаний, Как запах тлеющих цветов, Меня пьянит. Чу! Шум шагов… Вот тяжкой грудью парохода Разбилось тонкое стекло, Заволновалось, потекло… Донесся дальний гул народа; В провалах улиц мгла и тишь. То день идет… Гудит Париж. [B]5[/B] Для нас Париж был ряд преддверий В просторы всех веков и стран, Легенд, историй и поверий. Как мутно-серый океан, Париж властительно и строго Шумел у нашего порога. Мы отдавались, как во сне, Его ласкающей волне. Мгновенья полные, как годы… Как жезл сухой, расцвел музей… Прохладный мрак больших церквей… Орган… Готические своды… Толпа: потоки глаз и лиц… Припасть к земле… Склониться ниц… [B]6[/B] Любить без слез, без сожаленья, Любить, не веруя в возврат… Чтоб было каждое мгновенье Последним в жизни. Чтоб назад Нас не влекло неудержимо, Чтоб жизнь скользнула в кольцах дыма, Прошла, развеялась… И пусть Вечерне-радостная грусть Обнимет нас своим запястьем. Смотреть, как тают без следа Остатки грез, и никогда Не расставаться с грустным счастьем, И, подойдя к концу пути, Вздохнуть и радостно уйти. [B]7[/B] Здесь всё теперь воспоминанье, Здесь всё мы видели вдвоем, Здесь наши мысли, как журчанье Двух струй, бегущих в водоем. Я слышу Вашими ушами, Я вижу Вашими глазами, Звук Вашей речи на устах, Ваш робкий жест в моих руках. Я б из себя все впечатленья Хотел по-Вашему понять, Певучей рифмой их связать И в стих вковать их отраженье. Но только нет… Продленный миг Есть ложь… И беден мой язык. [B]8[/B] И всё мне снится день в Версале, Тропинка в парке между туй, Прозрачный холод синей дали, Безмолвье мраморных статуй, Фонтан и кони Аполлона. Затишье парка Трианона, Шероховатость старых плит, — (Там мрамор сер и мхом покрыт). Закат, как отблеск пышной славы Давно отшедшей красоты, И в вазах каменных цветы, И глыбой стройно-величавой — Дворец: пустынных окон ряд И в стеклах пурпурный закат. [B]9[/B] Я помню тоже утро в Hall’e, Когда у Лувра на мосту В рассветной дымке мы стояли. Я помню рынка суету, Собора слизистые стены, Капуста, словно сгустки пены, «Как солнца» тыквы и морковь, Густые, черные, как кровь, Корзины пурпурной клубники, И океан живых цветов — Гортензий, лилий, васильков, И незабудок, и гвоздики, И серебристо-сизый тон, Обнявший нас со всех сторон. [B]10[/B] Я буду помнить Лувра залы, Картины, золото, паркет, Статуи, тусклые зеркала, И шелест ног, и пыльный свет. Для нас был Грёз смешон и сладок, Но нам так нравился зато Скрипучий шелк чеканных складок Темно-зеленого Ватто. Буше — изящный, тонкий, лживый, Шарден — интимный и простой, Коро — жемчужный и седой, Милле — закат над желтой нивой, Веселый лев — Делакруа, И в Saint-Germain l’Auxerroy – [B]11[/B] Vitreaux [I/I] — камней прозрачный слиток: И аметисты, и агат. Там, ангел держит длинный свиток, Вперяя долу грустный взгляд. Vitreaux мерцают, точно крылья Вечерней бабочки во мгле… Склоняя голову в бессильи, Святая клонится к земле В безумьи счастья и экстаза… Tete Inconnue [I/I]! Когда и кто Нашел и выразил в ней то В движеньи плеч, в разрезе глаза, Что так меня волнует в ней, Как и в Джоконде, но сильней? [B]12[/B] Леса готической скульптуры! Как жутко всё и близко в ней. Колонны, строгие фигуры Сибилл, пророков, королей… Мир фантастических растений, Окаменелых привидений, Драконов, магов и химер. Здесь всё есть символ, знак, пример. Какую повесть зла и мук вы Здесь разберете на стенах? Как в этих сложных письменах Понять значенье каждой буквы? Их взгляд, как взгляд змеи, тягуч… Закрыта дверь. Потерян ключ. [B]13[/B] Мир шел искать себе обитель, Но на распутьи всех дорог Стоял лукавый Соблазнитель. На нем хитон, на нем венок, В нем правда мудрости звериной: С свиной улыбкой взгляд змеиный. Призывно пальцем щелкнул он, И мир, как Ева, соблазнен. И этот мир — Христа Невеста — Она решилась и идет: В ней всё дрожит, в ней всё поет, В ней робость и бесстыдство жеста, Желанье, скрытое стыдом, И упоение грехом. [B]14[/B] Есть беспощадность в примитивах. У них для правды нет границ — Ряды позорно некрасивых, Разоблаченных кистью лиц. В них дышит жизнью каждый атом: Фуке — безжалостный анатом — Их душу взял и расчленил, Спокойно взвесил, осудил И распял их в своих портретах. Его портреты казнь и месть, И что-то дьявольское есть В их окружающих предметах И в хрящеватости ушей, В глазах и в линии ноздрей. [B]15[/B] Им мир Рэдона так созвучен… В нем крик камней, в нем скорбь земли, Но саван мысли сер и скучен. Он змей, свернувшийся в пыли. Рисунок грубый, неискусный… Вот Дьявол — кроткий, странный, грустный. Антоний видит бег планет: «Но где же цель?» — Здесь цели нет… Струится мрак и шепчет что-то, Легло молчанье, как кольцо, Мерцает бледное лицо Средь ядовитого болота, И солнце, черное как ночь, Вбирая свет, уходит прочь. [B]16[/B] Как горек вкус земного лавра… Родэн навеки заковал В полубезумный жест Кентавра Несовместимость двух начал. В безумьи заломивши руки, Он бьется в безысходной муке, Земля и стонет и гудит Под тяжкой судоргой копыт. Но мне понятна беспредельность, Я в мире знаю только цельность, Во мне зеркальность тихих вод, Моя душа как небо звездна, Кругом поет родная бездна, — Я весь и ржанье, и полет! [B]17[/B] Я поклоняюсь вам, кристаллы, Морские звезды и цветы, Растенья, раковины, скалы (Окаменелые мечты Безмолвно грезящей природы), Стихии мира: Воздух, Воды, И Мать-Земля и Царь-Огонь! Я духом Бог, я телом конь. Я чую дрожь предчувствий вещих, Я слышу гул идущих дней, Я полон ужаса вещей, Враждебных, мертвых и зловещих, И вызывают мой испуг Скелет, машина и паук. [B]18[/B] Есть злая власть в душе предметов, Рожденных судоргой машин. В них грех нарушенных запретов, В них месть рабов, в них бред стремнин. Для всех людей одни вериги: Асфальты, рельсы, платья, книги, И не спасется ни один От власти липких паутин. Но мы, свободные кентавры, Мы мудрый и бессмертный род, В иные дни у брега вод Ласкались к нам ихтиозавры. И мир мельчал. Но мы росли. В нас бег планет, в нас мысль Земли! [BR[1] — Витражи (фр.). [2] — Голова неизвестной (фр.).[/I]
У скалистого ущелья
Николай Степанович Гумилев
У скалистого ущелья, Одинокий я стоял, Предо мной поток нагорный И клубился, и сверкал. Из-за туч, кроваво-красна, Светит полная луна, И в волнах потока мутных Отражается она, И какие-то виденья Всё встают передо мной, То над волнами потока, То над пропастью глухой. Ближе, ближе подлетают, Наконец, — о, страшный вид! — Пред смущенными очами Вереница их стоит. И как вглядываюсь ближе, Боже, в них я узнаю Свои прежние мечтанья, Молодую жизнь свою. И все прошлые желанья, И избыток свежих сил, Всё, что с злобой беспощадной В нас дух века загубил. Всё, что продал я, прельстившись На богатство и почет, Все теперь виденьем грозным Предо мною предстает. Полон грусти безотрадной, Я рыдаю, и в горах Эхо громко раздается, Пропадая в небесах.
В пещере
Римма Дышаленкова
Вода, скользя, роняла капли. И, не найдя ростков нежней, вода выращивала камни; и вот взрастила сад камней. Стволы и стрелы сталагмитов темно буравят толщу лет, от перламутровых покрытий течет подземный тихий свет. А меж стволов грибы и травы, из камня — зверь, из камня — куст, порою слышится картавый камней ломающихся хруст. И многозначно, и тревожно струится горный шепоток, и кажется, вот-вот возможно увидеть каменный цветок.
Наверх
Варлам Тихонович Шаламов
В пути на горную вершину, В пути почти на небеса Вертятся вслед автомашине И в облака плывут леса.И через горные пороги, Вводя нас молча в дом земной, Ландшафты грозные дорога Передвигает предо мной.Хребты сгибающая тяжесть На горы брошенных небес, Где тучи пепельные вяжут И опоясывают лес.Скелеты чудищ допотопных, Шестисотлетних тополей, Стоят толпой скалоподобной, Костей обветренных белей.Во мгле белеющие складки Гофрированной коры Годятся нам для плащ-палатки На случай грозовой поры.Все вдруг закроется пожаром, Огня дрожащего стеной, Или густым болотным паром, Или тумана пеленой.И наконец, на повороте Такая хлынет синева, Обнимет нас такое что-то, Чему не найдены слова.Что называем снизу небом, Кому в лицо сейчас глядим, Глядим восторженно и слепо, И скалы стелются под ним.А горный кряж, что под ногами, Могильной кажется плитой. Он — вправду склеп. В нем каждый камень Унижен неба высотой.
Вам
Велимир Хлебников
Могилы вольности — Каргебиль и Гуниб Были соразделителями со мной единых зрелищ, И, за столом присутствуя, они б Мне не воскликнули б: «Что, что, товарищ, мелешь?» Боец, боровшийся, не поборов чуму, Пал около дороги круторогий бык, Чтобы невопрошающих — к чему? Узнать дух с радостью владык. Когда наших коней то бег, то рысь вспугнули их, Пару рассеянно-гордых орлов, Ветер, неосязуемый для нас и тих, Вздымал их царственно на гордый лов. Вселенной повинуяся указу, Вздымался гор ряд долгий. Я путешествовал по Кавказу И думал о далекой Волге. Конь, закинув резво шею, Скакал по легкой складке бездны. С ужасом, в борьбе невольной хорошея, Я думал, что заниматься числами над бездною полезно. Невольно числа я слагал, Как бы возвратясь ко дням творенья, И вычислял, когда последний галл Умрет, не получив удовлетворенья. Далёко в пропасти шумит река, К ней бело-красные просыпались мела, Я думал о природе, что дика И страшной прелестью мила. Я думал о России, которая сменой тундр, тайги, степей Похожа на один божественно звучащий стих, И в это время воздух освободился от цепей И смолк, погас и стих. И вдруг на веселой площадке, Которая, на городскую торговку цветами похожа, Зная, как городские люди к цвету падки, Весело предлагала цвет свой прохожим,- Увидел я камень, камню подобный, под коим пророк Похоронен: скошен он над плитой и увенчан чалмой. И мощи старинной раковины, изогнуты в козлиный рог, На камне выступали; казалось, образ бога камень увенчал мой. Среди гольцов, на одинокой поляне, Где дикий жертвенник дикому богу готов, Я как бы присутствовал на моляне Священному камню священных цветов. Свершался предо мной таинственный обряд. Склоняли голову цветы, Закат был пламенем объят, С раздумьем вечером свиты… Какой, какой тысячекост, Грознокрылат, полуморской, Над морем островом подъемлет хвост, Полунеземной объят тоской? Тогда живая и быстроглазая ракушка была его свидетель, Ныне — уже умерший, но, как и раньше, зоркий камень, Цветы обступили его, как учителя дети, Его — взиравшего веками. И ныне он, как с новгородичами, беседует о водяном И, как Садко, берет на руки ветхогусли — Теперь, когда Кавказом, моря ощеренным дном, В нем жизни сны давно потускли. Так, среди «Записки кушетки» и «Нежный Иосиф», «Подвиги Александра» ваяете чудесными руками — Как среди цветов колосьев С рогом чудесным виден камень. То было более чем случай: Цветы молилися, казалось, пред времен давно прошедших слом О доле нежной, о доле лучшей: Луга топтались их ослом. Здесь лег войною меч Искандров, Здесь юноша загнал народы в медь, Здесь истребил победителя леса ндрав И уловил народы в сеть.
У мокрых камней выгибает волна
Вероника Тушнова
У мокрых камней выгибает волна литую покатую спину. Над черным хребтом Карадага луна истаяла наполовину. Срываются звезды с десятков орбит, их росчерк мгновенен и светел. Тревогу, тревогу, тревогу трубит в ущельях полуночный ветер. Пока фосфорящийся след не потух, желанье шепчу я поспешно. Одно неизменное. Места для двух не стало в душе моей грешной. К осеннему небу прикован мой взгляд, авось я судьбу переспорю! …А звезды летят, и летят, и летят, и падают в Черное море.
Под землей
Владислав Ходасевич
Где пахнет черною карболкой И провонявшею землей, Стоит, склоняя профиль колкий Пред изразцовою стеной. Не отойдет, не обернется, Лишь весь качается слегка, Да как-то судорожно бьется Потертый локоть сюртука. Заходят школьники, солдаты, Рабочий в блузе голубой, – Он всё стоит, к стене прижатый Своею дикою мечтой. Здесь создает и рaзpушaeт Он сладострастные миры, А из соседней конуры За ним старуха наблюдает. Потом в открывшуюся дверь Видны подушки, стулья, склянки. Вошла – и слышатся теперь Обрывки злобной пеpeбpaнки. Потом вонючая метла Безумца гонит из угла. И вот, из полутьмы глубокой Старик сутулый, но высокий, В таком почтенном сюртуке, В когда-то модном котелке, Идет по лестнице широкой, Как тень Аида – в белый свет, В берлинский день, в блестящий бред. А солнце ясно, небо сине, А сверху синяя пустыня… И злость, и скорбь моя кипит, И трость моя в чужой гранит Неумолкаемо стучит.
Монастырь в Субиако
Вячеслав Всеволодович
За мной — вершин лиловый океан; И крест, и дверь — в конце тропы нагорной, Где каменных дубов сомкнутый стан Над кручей скал листвой поникнул черной.Как стая змей, корней извив упорный, Проник утес в отверстья старых ран: Их сеть тверда, как их оплот опорный; Их сень вотще колеблет ураган.Вхожу. Со стен святые смотрят тени; Ведут во мглу подземную ступени; Вот жертвенник: над ним — пещерный свод.Вот вертоград: нависли скал угрозы; Их будит гром незримых дольних вод; А вкруг горят мистические розы.
Другие стихи этого автора
Всего: 280Авдотье Павловне Баумгартен
Владимир Бенедиктов
С дней юных вашего рожденья День благодатный мне знаком — И вот — я с данью поздравленья Теперь иду к вам стариком, Пишу больной, но дух не тужит, В расстройстве только плоть моя, А стих мне верен, рифма служит, И прежний ваш поклонник — я. Мной жизни выдержана проба, —Я и теперь всё ваш, близ гроба, Измены не было. — Не раз В движенье жизненного круга Почетного названья друга Я удостоен был от вас, — И это лестное названье Всегда всего дороже мне; Ему ношу я оправданье В душе, вам преданной вполне, Как и тогда, как я был молод. Я охладел, но коль вредит Иному чувству этот холод, То чувство дружбы он крепит, А это чувство много силы Дает мне и в дверях могилы, —С ним вам несу на много лет Живой заздравный мой привет.
Несчастный жар страдальческой любви
Владимир Бенедиктов
Пиши, поэт! Слагай для милой девы Симфонии сердечные свои! Переливай в гремучие напевы Несчастный жар страдальческой любви! Чтоб выразить отчаянные муки, Чтоб весь твой огнь в словах твоих изник,- Изобретай неслыханные звуки, Выдумывай неведомый язык! И он поет. Любовью к милой дышит Откованный в горниле сердца стих. Певец поэт — она его не слышит; Он слезы льет — она не видит их. Когда ж молва, все тайны расторгая, Песнь жаркую по свету разнесет И, может быть, красавица другая Прочувствует ее, не понимая, Она ее бесчувственно поймет. Она пройдет, измерит без раздумья Всю глубину поэта тяжких дум; Ее живой быстро-летучий ум Поймет язык сердечного безумья,- И, гордого могущества полна, Перед своим поклонником, она На бурный стих порой ему укажет, Где вся душа, вся жизнь его горит, С улыбкою: «Как это мило!» — скажет И, легкая, к забавам улетит. А ты ступай, мечтатель неизменный, Вновь расточать бесплатные мечты! Иди опять красавице надменной Ковать венец, работник вдохновенный, Ремесленник во славу красоты!
Поэту
Владимир Бенедиктов
Когда тебе твой путь твоим указан богом — Упорно шествуй вдаль и неуклонен будь! Пусть критик твой твердит в суде своем убогом, Что это — ложный путь! Пускай враги твои и нагло и упрямо За то тебя бранят всем скопищем своим, Что гордый твой талант, в бореньях стоя прямо, Не кланяется им; За то, что не подвел ты ни ума, ни чувства Под мерку их суда и, обойдя судей, Молился в стороне пред алтарем искусства Святилищу идей! Доволен своего сознанья правосудьем, Не трогай, не казни их мелкого греха И не карай детей бичующим орудьем Железного стиха! Твое железо — клад. Храни его спокойно! Пускай они шумят! Молчи, терпи, люби! И, мелочь обходя, с приличием, достойно Свой клад употреби! Металл свой проведи сквозь вечное горнило: Сквозь пламень истины, добра и красоты — И сделай из него в честь господу кадило, Где б жег свой ладан ты. И с молотом стиха над наковальней звездной Не преставай ковать, общественный кузнец, И скуй для доблести венец — хотя железный, Но всех венцов венец! Иль пусть то будет — плуг в браздах гражданской нивы, Иль пусть то будет — ключ, ключ мысли и замок, Иль пусть то будет — меч, да вздрогнет нечестивый Ликующий порок! Дороже золота и всех сокровищ Креза Суровый сей металл, на дело данный нам, Не трать же, о поэт, священного железа На гвозди эпиграмм! Есть в жизни крупные обидные явленья, — Противу них восстань,— а детский визг замрет Под свежей розгою общественного мненья, Которое растет.
Ревность
Владимир Бенедиктов
Есть чувство адское: оно вскипит в крови И, вызвав демонов, вселит их в рай любви, Лобзанья отравит, оледенит обьятья, Вздох неги превратит в хрипящий вопль проклятья, Отнимет все — и свет, и слезы у очей, В прельстительных власах укажет свитых змей, В улыбке алых уст — геенны осклабленье И в легком шепоте — ехиднино шипенье. Смотрите — вот она! — Усмешка по устам Ползет, как светлый червь по розовым листам. Она — с другим — нежна! Увлажены ресницы; И взоры чуждые сверкают, как зарницы, По шее мраморной! Как молнии, скользят По персям трепетным, впиваются, язвят, По складкам бархата медлительно струятся И в искры адские у ног ее дробятся, То брызжут ей в лицо, то лижут милый след. Вот — руку подала!.. Изменницы браслет Не стиснул ей руки… Уж вот ее мизинца Коснулся этот лев из модного зверинца С косматой гривою! — Зачем на ней надет Сей ненавистный мне лазурный неба цвет? Условья нет ли здесь? В вас тайных знаков нет ли, Извинченных кудрей предательные петли? Вы, пряди черных кос, задернутые мглой! Вы, верви адские, облитые смолой, Щипцами демонов закрученные свитки! Снаряды колдовства, орудья вечной пытки!
Прости
Владимир Бенедиктов
Прости! — Как много в этом звуке Глубоких тайн заключено! Святое слово! — В миг разлуки Граничит с вечностью оно. Разлука… Где ее начало? В немом пространстве без конца Едва «да будет» прозвучало Из уст божественных творца, Мгновенно бездна закипела, Мгновенно творческий глагол Черту великого раздела В хаосе дремлющем провел. Сей глас расторгнул сочетанья, Стихии рознял, ополчил, И в самый первый миг созданья С землею небо разлучил, И мраку бездны довременной Велел от света отойти,- И всюду в первый день вселенной Промчалось грустное «прости». С тех пор доныне эти звуки Идут, летят из века в век, И, брошенный в юдоль разлуки, Повит страданьем человек.С тех пор как часто небо ночи Стремит в таинственной дали Свои мерцающие очи На лоно сумрачной земли И, к ней объятья простирая, В свой светлый край ее манит! Напрасно,- узница родная В оковах тяжести скорбит. Заря с востока кинет розы — Росой увлажатся поля; О, это слезы, скорби слезы,- В слезах купается земля. Давно в века уходят годы И в вечность катятся века, Все так же льется слез природы Неистощимая река!Прости! Прости! — Сей звук унылый Дано нам вторить каждый час И, наконец — в дверях могилы,- Его издать в последний раз; И здесь, впервые полон света, Исходит он, как новый луч, Как над челом разбитых туч Младая радуга завета, И смерть спешит его умчать, И этот звук с одра кончины, Здесь излетев до половины, Уходит в небо дозвучать,- И, повторен эдемским клиром И принят в небе с торжеством, Святой глагол разлуки с миром — Глагол свиданья с божеством!
Чёрные очи
Владимир Бенедиктов
Как могущественна сила Черных глаз твоих, Адель! В них бесстрастия могила И блаженства колыбель. Очи, очи — оболщенье! Как чудесно вы могли Дать небесное значенье Цвету скорбному земли!Прочь, с лазурными глазами Дева-ангел. Ярче дня Ты блестишь, но у меня Ангел с черными очами. Вы, кому любовь дано Пить очей в лазурной чаше,- Будь лазурно небо ваше! У меня — оно черно. Вам — кудрей руно златое, Други милые! Для вас Блещет пламя голубое В паре нежных, томных глаз. Пир мой блещет в черном цвете, И во сне и наяву Я витаю в черном свете, Черным пламенем живу. Пусть вас тешит жизни сладость В ярких красках и цветах,- Мне мила, понятна радость Только в траурных очах. Полдень катит волны света — Для других все тени прочь, Предо мною ж все простерта Глаз Адели черна ночь.Вот — смотрю ей долго в очи, Взором в мраке их тону, Глубже, глубже — там одну Вижу искру в бездне ночи. Как блестящая чудна! То трепещет, то затихнет, То замрет, то пуще вспыхнет, Мило резвится она. Искра неба в женском теле — Я узнал тебя, узнал, Дивный блеск твой разгадал: Ты — душа моей Адели! Вот, блестящая, взвилась, Прихотливо поднялась, Прихотливо подлетела К паре черненьких очей И умильно посмотрела В окна храмины своей; Тихо влагой в них плеснула. Тихо вглубь опять порхнула, А на черные глаза Накатилась и блеснула, Как жемчужина, слеза.Вот и ночь. Средь этой ночи Черноты ее черней Дивно блещут черны очи Тайным пламенем страстей. Небо мраком обложило, Дунул ветер, из-за туч Лунный вырезался луч И, упав на очи милой, На окате их живом Брызнул мелким серебром. Девы грудь волнообразна, Ночь тиха, полна соблазна…Прочь, коварная мечта! Нет, Адель, живи чиста! Не довольно ль любоваться На тебя, краса любви, И очами погружаться В очи черные твои, Проницать в их мглу густую И высматривать в тиши Неба искру золотую, Блестку ангельской души?
Я знаю, люблю я бесплодно
Владимир Бенедиктов
Я знаю, — томлюсь я напрасно, Я знаю, — люблю я бесплодно, Ее равнодушье мне ясно, Ей сердце мое — неугодно.Я нежные песни слагаю, А ей и внимать недосужно, Ей, всеми любимой, я знаю, Мое поклоненье не нужно.Решенье судьбы неизбежно. Не так же ль средь жизненной битвы Мы молимся небу смиренно, — А нужны ли небу молитвы?Над нашею бренностью гибкой, Клонящейся долу послушно, Стоит оно с вечной улыбкой И смотрит на нас равнодушно, —И, видя, как смертный склоняет Главу свою, трепетный, бледный, Оно неподвижно сияет, И смотрит, и думает: «Бедный!»И мыслю я, пронят глубоко Сознаньем, что небо бесстрастно: Не тем ли оно и высоко? Не тем ли оно и прекрасно?
К женщине
Владимир Бенедиктов
К тебе мой стих. Прошло безумье! Теперь, покорствуя судьбе, Спокойно, в тихое раздумье Я погружаюсь о тебе, Непостижимое созданье! Цвет мира — женщина — слиянье Лучей и мрака, благ и зол! В тебе явила нам природа Последних тайн своих символ, Грань человеческого рода Тобою перст ее провел. Она, готовя быт мужчины, Глубоко мыслила, творя, Когда себе из горсти глины Земного вызвала царя; Творя тебя, она мечтала, Начальным звукам уст своих Она созвучья лишь искала И извлекла волшебный стих. Живой, томительный и гибкой Сей стих — граница красоты, Сей стих с слезою и с улыбкой, С душой и сердцем — это ты! В душе ты носишь свет надзвездный, А в сердце пламенную кровь — Две дивно сомкнутые бездны, Два моря, слитые в любовь. Земля и небо сжали руки И снова братски обнялись, Когда, познав тоску разлуки, Они в груди твоей сошлись, Но демон их расторгнуть хочет, И в этой храмине красот Земля пирует и хохочет, Тогда как небо слезы льет. Когда ж напрасные усилья Стремишь ты ввысь — к родной звезде, Я мыслю: бедный ангел, где Твои оторванные крылья? Я их найду, я их отдам Твоим небесным раменам… Лети!.. Но этот дар бесценный Ты захотела ль бы принять И мир вещественности бренной На мир воздушный променять? Нет! Иль с собой в край жизни новой Дары земли, какие есть, Взяла б ты от земли суровой, Чтобы туда их груз свинцовый На нежных персях перенесть! Без обожаемого праха Тебе и рай — обитель страха, И грустно в небе голубом: Твой взор, столь ясный, видит в нем Одни лазоревые степи; Там пусто — и душе твоей Земные тягостные цепи Полета горнего милей! О небо, небо голубое! Очаровательная степь! Разгул, раздолье вековое Блаженных душ, сорвавших цепь! Там млечный пояс, там зарница, Там свет полярный — исполин, Там блещет утра багряница, Там ездит солнца колесница, Там бродит месяц — бедуин, Там идут звезды караваном, Там, бросив хвост через зенит, Порою вихрем — ураганом Комета бурная летит. Там, там когда-то в хоре звездном, Неукротим, свободен, дик, Мой юный взор, скользя по безднам, Встречал волшебный женский лик; Там образ дивного созданья Сиял мне в сумрачную ночь, Там… Но к чему воспоминанья? Прочь, возмутительные, прочь! Широко, ясно небо Божье,- Но ты, повитая красой, Тебе земля, твое подножье, Милей, чем свод над головой! Упрека нет,- такая доля Тебе, быть может, суждена; Твоя младенческая воля Чертой судеб обведена. Должна от света ты зависеть, Склоняться, падать перед ним, Чтоб, может быть, его возвысить Паденьем горестным твоим; Должна и мучиться и мучить, Сливаться с бренностью вещей, Чтоб тяжесть мира улетучить Эфирной легкостью твоей; Не постигая вдохновенья, Его собой воспламенять И строгий хлад благоговенья Слезой сердечной заменять; Порою на груди безверца Быть всем, быть верой для него, Порою там, где кету сердца, Его создать из ничего, Бездарному быть божьим даром; Уму надменному назло, Отринув ум, с безумным жаром Лобзать безумное чело; Порой быть жертвою обмана, Мольбы и вопли отвергать, Венчать любовью истукана И камень к сердцу прижимать. Ты любишь — нет тебе укора! В нас сердце, полное чудес, И нет земного приговора Тебе, посланнице небес! Не яркой прелестью улыбки Ты искупать должна порой Свои сердечные ошибки, Но мук ужасных глубиной, Томленьем, грустью безнадежной Души, рожденной для забав И небом вложенной так нежно В телесный, радужный состав. Жемчужина в венце творений! Ты вся любовь; все дни твои — Кругом извитые ступени Высокой лестницы любви! Дитя, ты пьешь святое чувство На персях матери, оно Тобой в глубокое искусство Нежнейших ласк облечено. Ты дева юная, любовью, Быть может, новой ты полна; Ты шепчешь имя изголовью, Забыв другие имена, Таишь восторг и втайне плачешь, От света хладного в груди Опасный пламень робко прячешь И шепчешь сердцу: погоди! Супруга ты,- священным клиром Ты в этот сан возведена; Твоя любовь пред целым миром Уже открыта, ты — жена! Перед лицом друзей и братий Уже ты любишь без стыда! Тебя супруг кольцом объятий Перепоясал навсегда; Тебе дано его покоить, Судьбу и жизнь его делить, Его все радости удвоить, Его печали раздвоить. И вот ты мать переселенца Из мрачных стран небытия — Весь мир твой в образе младенца Теперь на персях у тебя; Теперь, как в небе беспредельном, Покоясь в лоне колыбельном, Лежит вселенная твоя; Ее ты воплям чутко внемлешь, Стремишься к ней — и посреди Глубокой тьмы ее подъемлешь К своей питательной груди, И в этот час, как все в покое, В пучине снов и темноты, Не спят, не дремлют только двое: Звезда полночная да ты! И я, возникший для волнений, За жизнь собратий и свою Тебе венец благословений От всех рожденных подаю!
Ель и берёза
Владимир Бенедиктов
Пред мохнатой елью, средь златого лета, Свежей и прозрачной зеленью одета, Юная береза красотой хвалилась, Хоть на той же почве и она родилась. Шепотом лукавым с хитрою уклонкой «Я,- лепечет,- видишь — лист имею тонкой, Цвет моей одежды — нежный, самый модный, Кожицею белой ствол мой благородный Ловко так обтянут; ты ж своей иглою Колешь проходящих, пачкаешь смолою, На коре еловой, грубой, чешуистой, Между темных трещин мох сидит нечистый… Видишь — я бросаю в виде легкой сетки Кружевные тени. Не мои ли ветки Вяжут в мягкий веник, чтоб средь жаркой ванны От него струился пар благоуханный? В духов день березку ставят в угол горниц, Вносят в церковь божью, в келий затворниц. От тебя ж отрезки по дороге пыльной Мечут, устилая ими путь могильный, И где путь тот грустный ельником означат, Там, идя за гробом, добры люди плачут». Ель, угрюмо стоя, темная, молчала И едва верхушкой на ту речь качала. Вдруг ударил ветер с ревом непогоды, Пыль столбом вскрутилась, взволновались воды,- Так же все стояла ель не беспокоясь, Гибкая ж береза кланялась ей в пояс. Осень хвать с налету и зима с разбега,- Ель стоит преважно в пышных хлопьях снега И белеет светом, и чернеет тьмою Риз темно-зеленых — с белой бахромою, С белыми кистями, с белою опушкой, К небу подымаясь гордою верхушкой; Бедная ж береза, донага раздета, Вид приемлет тощий жалкого скелета.
Кудри
Владимир Бенедиктов
Кудри девы-чародейки, Кудри — блеск и аромат, Кудри — кольца, струйки, змейки, Кудри — шелковый каскад! Вейтесь, лейтесь, сыпьтесь дружно, Пышно, искристо, жемчужно! Вам не надобен алмаз: Ваш извив неуловимый Блещет краше без прикрас, Без перловой диадемы; Только роза — цвет любви, Роза — нежности эмблема — Красит роскошью эдема Ваши мягкие струи. Помню прелесть пирной ночи, — Живо помню я, как вы, Задремав, чрез ясны очи Ниспадали с головы; В ароматной сфере бала, При пылающих свечах, Пышно тень от вас дрожала На груди и на плечах; Ручка нежная бросала Вас небрежно за ушко, Грудь у юношей пылала И металась высоко. Мы, смущенные, смотрели, — Сердце взорами неслось, Ум тускнел, уста немели, А в очах сверкал вопрос: «Кто ж владелец будет полный Этой россыпи златой? Кто-то будет эти волны Черпать жадною рукой? Кто из нас, друзья-страдальцы, Будет амвру их впивать, Навивать их шелк на пальцы, Поцелуем припекать, Мять и спутывать любовью И во тьме по изголовью Беззаветно рассыпать?»Кудри, кудри золотые, Кудри пышные, густые — Юной прелести венец! Вами юноши пленялись, И мольбы их выражались Стуком пламенных сердец; Но, снедаемые взглядом И доступны лишь ему, Вы ручным бесценным кладом Не далися никому: Появились, порезвились — И, как в море вод хрусталь, Ваши волны укатились В неизведанную даль!
Люблю тебя
Владимир Бенедиктов
«Люблю тебя» произнести не смея, «Люблю тебя!» — я взорами сказал; Но страстный взор вдруг опустился, млея, Когда твой взор суровый повстречал. «Люблю тебя!» — я вымолвил, робея, Но твой ответ язык мой оковал; Язык мой смолк, и взор огня не мечет, А сердце все «люблю тебя» лепечет.И звонкое сердечное биенье Ты слышишь — так, оно к тебе дошло; Но уж твое сердитое веленье Остановить его не возмогло… Люблю тебя! И в месть за отверженье, Когда-нибудь, безжалостной назло, Когда и грудь любовию отдышит, Мое перо «люблю тебя» напишет.
Москва
Владимир Бенедиктов
День гас, как в волны погружались В туман окрестные поля, Лишь храмы гордо возвышались Из стен зубчатого Кремля. Одета ризой вековою, Воспоминания полна, Явилась там передо мною Страны родимой старина. Когда над Русью тяготело Иноплеменное ярмо И рабство резко впечатлело Свое постыдное клеймо, Когда в ней распри возникали, Князья, забыв и род и сан, Престолы данью покупали, В Москве явился Иоанн. Потомок мудрый Ярослава Крамол порывы обуздал, И под единою державой Колосс распадшийся восстал, Соединенная Россия, Изведав бедствия оков Неотразимого Батыя, Восстала грозно на врагов. Почуя близкое паденье, К востоку хлынули орды, И их кровавые следы Нещадно смыло истребленье. Потом и Грозный, страшный в брани, Надменный Новгород смирил И за твердынями Казани Татар враждебных покорил. Но, жребий царства устрояя, Владыка грозный перешел От мира в вечность, оставляя Младенцу-сыну свой престол; А с ним, в чаду злоумышлений Бояр, умолк закона глас — И, жертва тайных ухищрений, Младенец царственный угас. Тогда, под маскою смиренья Прикрыв обдуманный свой ков, Взошел стезею преступленья На трон московский Годунов. Но власть, добытая коварством, Шатка, непрочен чуждый трон, Когда, поставленный над царством, Попран наследия закон; Борис под сению державной Недолго бурю отклонял: Венец, похищенный бесславно, С главы развенчанной упал… Тень убиенного явилась В нетленном саване молвы — И кровь ручьями заструилась По стогнам страждущей Москвы, И снова ужас безналичий Витал над русскою землей,- И снова царству угрожали Крамолы бранною бедой. Как божий гнев, без укоризны Народ все бедствия сносил И о спасении отчизны Творца безропотно молил, И не напрасно,- провиденье, Источник вечного добра, Из праха падших возрожденье Явило в образе Петра. Посланник боговдохновенный, Всевышней благости завет, Могучей волей облеченный, Великий рек: да будет свет В стране моей,- и Русь прозрела; В ряду его великих дел Звезда счастливая блестела — И мрак невежества редел. По мановенью исполина, Кругом — на суше и морях — Обстала стройная дружина, Неотразимая в боях, И, оперенные громами, Орлы полночные взвились,- И звуки грома меж строями В подлунной славой раздались. Так царство русское восстало! Так провиденье, средь борьбы Со мглою света, совершало Законы тайные судьбы! Так, славу Руси охраняя, Творец миров, зиждитель сил Бразды державные вручил Деснице мощной Николая! Престольный град! так я читал Твои заветные преданья И незабвенные деянья Благоговейно созерцал!