Ночлег на геолбазе в Таласском Ала-Тау

Всеволод Рождественский

Ночлег на геолбазе в Таласском Ала-Тау… Мне возвращает память степной душистый сон. На снежные вершины ложится день усталый, И звезды Казахстана взошли на небосклон.Нас встретили собаки за ближним поворотом, Невидимая ветка хлестнула по лицу, Зевнули с долгим скрипом тяжелые ворота, И бричка подкатила к намокшему крыльцу.Весь дом заворошился, дохнув теплом потемок, Зачиркавших коробок, упавших одеял. Чихнул на кухне примус, а маятник спросонок И тень и тараканов по полкам разогнал.Пока над самоваром мочалят нам галеты И яблок пропеченных несут сковороду, Смотрю на полушубки, на ружья и планшеты, На тополя и звезды в разбуженном саду.«Ну, как дела на базе?» — «Вот письма. Завтра в горы. Нам надо торопиться. Подъем к шести часам. Кончайте чай, ребята! Оставьте разговоры. Задания и карты я приготовлю сам».Еще чуть слышно ноет разбитое колено, На сеновале шепот — девичий сонный вздор, А я, как в память детства, проваливаюсь в сено, И чертят небо звезды, летящие во двор.Сегодня утром в горы, чуть зорька тьму разгонит, За розовою медью, за голубым свинцом! Сегодня утром в горы. Оседланные кони Храпят, звеня подковой, перед пустым крыльцом.Во сне моем ущелья сдвигаются, как тени, Глубокими шурфами прорезана руда… Сегодня утром в горы, в пласты месторождений, Где оловом с откоса изогнута вода!От лекций и зачетов, от книжного азарта — К палатке в горных травах с подножною грозой, Чтоб расступались горы, чтоб обновлялась карта, Чтоб все раскрыл нам тайны в веках палеозой!

Похожие по настроению

Ночлег чумаков

Алексей Кольцов

Вблизи дороги столбовой Ночует табор кочевой Сынов Украины привольной. В степи и пасмурно и темно: Ни звезд блестящих, ни луны На небе нет; и тишины Ночной ничто не нарушает; Порой проезжий лишь играет, И колокольчик почтовой, Звеня над тройкой удалой, На миг молчанье прерывает. Между возов огонь горит; На тагане котел висит; Чумак раздетый, бородатый, Поджавшись на ногах, сидит И кашу с салом кипятит. За табором невдалеке Волы усталые пасутся; Они никем не стерегутся. Беспечно пред огнем в кружке Хохлы чумазые, седые, С усами хлопцы молодые, Простершись на траве, лежат И вдаль невесело глядят. Чем чумаков прогнать дремоту? Давно ль утратили охоту Они петь песни старины? Чем ныне так развлечены? Бывало, часто, ночью темной, Я с ними время разделял И, помню, песням их внимал С какой-то радостью невольной… Но вот во тьме игра свирели, Вот тихо под свирель запели Они про жизнь своих дедов, Украйны вольныя сынов… И как те песни сердцу милы, Как выразительны, унылы, Протяжны, звучны и полны Преданьями родной страны!..

Ночь на Алтае

Игорь Северянин

На горах Алтая, Под сплошной галдеж, Собралась, болтая, Летом молодежь. Юношество это Было из Москвы, И стихи поэта Им читали Вы. Им, кто даже имя Вряд ли знал мое, Им, кто сплел с другими Все свое житье… Ночь на бивуаке. Ужин из ухи. И костры во мраке, И стихи, стихи! Кедры. Водопады. Снег. Луна. Цветы. Словом, все, что надо Торжеству мечты. Ново поколенье, А слова ветхи. Отчего ж волненье Вызвали стихи? Отчего ж читали Вы им до утра В зауральской дали, В отблесках костра? Молодежь просила Песен без конца: Лишь для русских — сила Русского певца! Я горжусь, читая Ваше письмецо, Как в горах Алтая Выявил лицо…

На вершине

Константин Бальмонт

Я в горы ушел до рассвета: — Все выше, туда, к ледникам, Где ласка горячего лета Лишь снится предвечным снегам, — Туда, где холодные волны Еще нерожденных ключей Бледнеют, кристально-безмолвны, И грезят о чарах лучей, — Где белые призраки дремлют, Где Время сдержало полет, И ветру звенящему внемлют Лишь звезды, да тучи, да лед. Я знал, что века пролетели, Для сердца Земля умерла. Давно возвестили метели О гибели Блага и Зла. Еще малодушные люди Цепей не хотели стряхнуть. Но с думой о сказочном чуде Я к Небу направил свой путь. И топот шагов неустанных Окрестное эхо будил, И в откликах звучных и странных Я грезам ответ находил. И слышал я сагу седую, Пропетую Гением гор, Я видел Звезду Золотую, С безмолвием вел разговор. Достиг высочайшей вершины, И вдруг мне послышался гул: — Домчавшийся ветер долины Печальную песню шепнул. Он пел мне: «Безумный! безумный! Я — ветер долин и полей, Там праздник, веселый и шумный, Там воздух нежней и теплей». Он пел мне: «Ты ищешь Лазури? Как тучка растаешь во мгле! И вечно небесные бури Стремятся к зеленой Земле». «Прощай!» говорил он. «Хочу я К долинам уйти с высоты, — Там ждут моего поцелуя, Там дышат живые цветы». «У каждого дом есть уютный, Открытый дневному лучу. Прощай, пилигрим бесприютный, Спешу… Убегаю… Лечу!» Все смолкло. Снега холодели В мерцаньи вечерних лучей. И крупные звезды блестели Печалью нездешних очей. Далекое Небо вздымалось, Ревнивую тайну храня. И что-то в душе оборвалось, И льды усыпили меня. Мне чудилось: Колокол дальний С лазурного Неба гудел, Все тише, нежней и печальней, — Он что-то напомнить хотел. И, видя хребты ледяные, Я понял в тот призрачный миг, Что, бросив обманы земные, Я правды Небес не достиг.

О, как на склоне

Наталья Горбаневская

О, как на склоне жестка стерня, на небосклоне ночного дня.В полнеба тень и в полнеба темь, судьбы сплетенья, как лесостепь.Но, влажным сеном шурша впотьмах, помедли нетленным, продлись не во снах.

Наш дом

Ольга Берггольц

I О, бесприютные рассветы в степных колхозах незнакомых! Проснешься утром — кто ты? где ты? Как будто дома — и не дома… …Блуждали полночью в пустыне, тропинку щупая огнями. Нас было четверо в машине, и караван столкнулся с нами. Он в темноте возник внезапно. Вожак в коротком разговоре сказал, что путь — на юго-запад, везут поклажу — новый город. Он не рожден еще. Но имя его известно. Он далеко. Путями жгучими, глухими они идут к нему с востока. И в плоских ящиках с соломой стекло поблескивало, гвозди… Мы будем в городе как дома, его хозяева и гости. В том самом городе, который еще в мечте, еще в дороге, и мы узнаем этот город по сердца радостной тревоге. Мы вспомним ночь, пески, круженье под небом грозным и весомым и утреннее пробужденье в степном колхозе незнакомом. II О, сонное мычанье стада, акаций лепет, шум потока! О, неги полная прохлада, младенческий огонь востока! Поет арба, картавит гравий, топочет мирно гурт овечий, ковыль, росой повит, играет на плоскогорьях Семиречья. …Да, бытие совсем иное! Да, ты влечешь меня всегда необозримой новизною людей, обычаев, труда. Так я бездомница? Бродяга? Листка дубового бедней? Нет, к неизведанному тяга всего правдивей и сильней. Нет, жажда вновь и вновь сначала мучительную жизнь начать — мое бесстрашье означает. Оно — бессмертия печать… III И вновь дорога нежилая дымит и вьется предо мной. Шофер, уныло напевая, качает буйной головой. Ну что ж, споем, товарищ, вместе. Печаль друзей поет во мне. А ты тоскуешь о невесте, живущей в дальней стороне. За восемь тысяч километров, в России, в тихом городке, она стоит под вешним ветром в цветном платочке, налегке. Она стоит, глотая слезы, ромашку щиплет наугад. Над нею русские березы в сережках розовых шумят… Ну, пой еще. Еще страшнее терзайся приступом тоски… Давно ведь меж тобой и ею легли разлучные пески. Пески горючие, а горы стоячие, а рек не счесть, и самолет домчит не скоро твою — загаданную — весть. Ну, пой, ну, плачь. Мы песню эту осушим вместе до конца за то, о чем еще не спето,— за наши горькие сердца. IV И снова ночь… Молчит пустыня, библейский мрак плывет кругом. Нависло небо. Воздух стынет. Тушканчики стоят торчком. Стоят, как столпнички. Порою блеснут звериные глаза зеленой искоркой суровой, и робко вздрогнут тормоза. Кто тихо гонится за нами? Чья тень мелькнула вдалеке? Кто пролетел, свистя крылами, и крикнул в страхе и тоске? И вдруг негаданно-нежданно возникло здание… Вошли. Прими под крылья, кров желанный, усталых путников земли. Но где же мы? В дощатой зале мерцает лампы свет убогий… Друзья мои, мы на вокзале еще неведомой дороги. Уже бобыль, джерши-начальник, без удивленья встретил нас, нам жестяной выносит чайник и начинает плавный сказ. И вот уже родной, знакомый легенды воздух нас объял. Мы у себя. Мы дома, дома. Мы произносим: «Наш вокзал». Дрема томит… Колдует повесть… Шуршит на станции ковыль… Мы спим… А утром встретим поезд, неописуемый как быль. Он мчит с оранжевым султаном, в пару, в росе, неукротим, и разноцветные барханы летят, как всадники, за ним. V Какой сентябрь! Туман и трепет, багрец и бронза — Ленинград! А те пути, рассветы, степи — семь лет, семь лет тому назад. Как, только семь? Увы, как много! Не удержать, не возвратить ту ночь, ту юность, ту дорогу, а только в памяти хранить, где караван, звездой ведомый, к младенцу городу идет и в плоских ящиках с соломой стекло прозрачное несет. Где не было границ доверью себе, природе и друзьям, где ты легендою, поверьем невольно становился сам. …Так есть уже воспоминанья у поколенья моего? Свои обычаи, преданья, особый облик у него? Строители и пилигримы, мы не забудем ни о чем: по всем путям, трудясь, прошли мы, везде отыскивали дом. Он был необжитой, просторный… Вот отеплили мы его всей молодостью, всем упорным гореньем сердца своего. А мы — как прежде, мы бродяги! Мы сердцем поняли с тех дней, что к неизведанному тяга всего правдивей и сильней. И в возмужалом постоянстве, одной мечте верны всегда, мы, как и прежде, жаждем странствий, дорог, открытых для труда. О, бесприютные рассветы! Все ново, дико, незнакомо… Проснешься утром — кто ты? где ты? Ты — на земле. Ты дома. Дома.

Один, спокоен, молчалив

Петр Ершов

Один, спокоен, молчалив, Лежал я ночью в поле чистом, И надо мной шатром тенистым — Небес безоблачный разлив. Мой дух с какою-то отрадой Стремился ввысь, далёко от земли, И я дышал надежною прохладой: То небо веяло вдали! Порою лишь чудесным легким звуком Меня на миг на землю привлекал, И снова я и взорами, и слухом В высоком небе утопал. Полночный час, покой, уединенье И глубь небес над головой — Все, все вело воображенье На пир фантазии живой. Она вкусила нектар рая! Она вкусила хлеб небес! И сердце жаркое, в восторге утопая, Лилось потоком сладких слез!

Горы ночью

Петр Вяземский

(Дорогою)Морского берега стена сторожевая, Дающая отбой бушующим волнам, В лазурной глубине подошву омывая, Ты гордую главу возносишь к облакам. Рукой неведомой иссеченные горы, С их своенравною и выпуклой резьбой! Нельзя от них отвлечь вперившиеся взоры, И мысль запугана их дикой красотой. Здесь в грозной прелести могуществом и славой Природа царствует с первоначальных дней; Здесь стелется она твердыней величавой, И кто помериться осмелился бы с ней? Уж внятно, кажется, природа человеку Сказала: здесь твоим наездам места нет, Здесь бурям и орлам одним испокон веку Раздолье и простор! А ты будь домосед. Но смертный на земле есть гость неугомонный, Природы-матери он непослушный сын; Он с нею борется, и волей непреклонной Он хочет матери быть полный властелин. Крамольный сын, ее он вызывает к бою; Смельчак, пробил ее он каменную грудь, Утесам он сказал: раздвиньтесь предо мною И прихотям моим свободный дайте путь! И с русской удалью, татарски-беззаботно, По страшным крутизнам во всю несемся прыть, И смелый лозунг наш в сей скачке поворотной: То be or not to be — иль быть, или не быть.. Здесь пропасть, там обрыв: всё трынь-трава, всё сказки! Валяй, ямщик, пока не разрешен вопрос: Иль в море выскочим из скачущей коляски, Иль лбом на всем скаку ударимся в утес!

У орудия

Валентин Петрович Катаев

Взлетит зеленой звездочкой ракета И ярким, лунным светом обольет Блиндаж, землянку, контуры лафета, Колеса, щит и, тая, – упадет.Безлюдье. Тишь. Лишь сонные патрули Разбудят ночь внезапною стрельбой, Да им в ответ две-три шальные пули Со свистом пролетят над головой.Стою и думаю о ласковом, о милом, Покинутом на теплых берегах. Такая тишь, что кровь, струясь по жилам, Звенит, поет, как музыка в ушах.Звенит, поет. И чудится так живо: Звенят сверчки. Ночь. Звезды. Я один. Росою налита, благоухает нива. Прозрачный пар встает со дна лощин,Я счастлив оттого, что путь идет полями, И я любим, и в небе Млечный Путь, И нежно пахнут вашими духами Моя рука, и волосы, и грудь.

У мокрых камней выгибает волна

Вероника Тушнова

У мокрых камней выгибает волна литую покатую спину. Над черным хребтом Карадага луна истаяла наполовину. Срываются звезды с десятков орбит, их росчерк мгновенен и светел. Тревогу, тревогу, тревогу трубит в ущельях полуночный ветер. Пока фосфорящийся след не потух, желанье шепчу я поспешно. Одно неизменное. Места для двух не стало в душе моей грешной. К осеннему небу прикован мой взгляд, авось я судьбу переспорю! …А звезды летят, и летят, и летят, и падают в Черное море.

Абай Кунанбаев

Всеволод Рождественский

«Неволи сумрачный огонь, Разлитый в диком поле, Ложится на мою ладонь, Как горсть земли и соли. Растерта и раскалена Колючими ветрами, Она сейчас похожа на Коричневое пламя. В ней поколений перегной, Холмов остывших россыпь, Преданий степи кочевой Рассыпанные косы. И жжет мне ноздри злой простор, Песков сыпучих груды. Идут, идут по ребрам гор Мои мечты-верблюды. Пусть им шагать еще века. Вдыхать всей грудью роздых, В ночном песке студить бока И пить в колодце звезды. Они дойдут до тех времен, Когда батыр великий, Будя пустыни душный сон, В пески пошлет арыки. Когда народным кетменем, Без хана и без бая, Мы сами грудь скалы пробьем, Путь к жизни открывая. Я слышу, как шумит листва, Как там, в равнинах мира, Уже рождаются слова Великого батыра. Как, разорвав веков пласты, Плечом раздвинув недра, Народ встает из темноты, Вдыхая солнце щедро… Мои стих — от сухости земной, Но есть в нем воздух синий И зноем пахнущий настой Из солнца и полыни. Приблизь к губам, дыханьем тронь, Развей в родном раздолье Растертый каменный огонь. Щепоть земли и соли, Он разлетится по сердцам В предгорья и равнины, И склонят слух к моим струнам Грядущих дней акыны!»

Другие стихи этого автора

Всего: 69

Ich grolle nicht

Всеволод Рождественский

«Ich grolle nicht…» Глубокий вздох органа, Стрельчатый строй раскатов и пилястр. «Ich grolle nicht…» Пылающий, как рана, Сквозистый диск и увяданье астр. «Ich grolle nicht…» Ответный рокот хора И бледный лоб, склоненный под фатой… Как хорошо, что я в углу собора Стою один, с колоннами слитой! Былых обид проходит призрак мимо. Я не хочу, чтоб ты была грустна. Мне легче жить в пыли лучей и дыма, Пока плывет органная волна. Виновна ль ты, что все твое сиянье, Лазурный камень сердца твоего, Я создал сам, как в вихре мирозданья В легенде создан мир из ничего? Зовет меня простор зеленоглазый, И, если нам с тобой не по пути, Прощай, прощай! Малиновки и вязы Еще живут — и есть, куда идти! Живут жасмин и молодость на Рейне, Цвети и ты обманом снов своих,- А мне орган — брат Шумана и Гейне — Широк, как мир, гремит: «Ich grolle nicht».. Ich grolle nicht — «Я не сержусь» (нем.) слова Гейне, музыка Шумана.

Абай Кунанбаев

Всеволод Рождественский

Белая ночь

Всеволод Рождественский

Средь облаков, над Ладогой просторной, Как дым болот, Как давний сон, чугунный и узорный, Он вновь встает. Рождается таинственно и ново, Пронзен зарей, Из облаков, из дыма рокового Он, город мой. Все те же в нем и улицы, и парки, И строй колонн, Но между них рассеян свет неяркий — Ни явь, ни сон. Его лицо обожжено блокады Сухим огнем, И отблеск дней, когда рвались снаряды, Лежит на нем. Все возвратится: Островов прохлада, Колонны, львы, Знамена шествий, майский шелк парада И синь Невы. И мы пройдем в такой же вечер кроткий Вдоль тех оград Взглянуть на шпиль, на кружево решетки, На Летний сад. И вновь заря уронит отблеск алый, Совсем вот так, В седой гранит, в белесые каналы, В прозрачный мрак. О город мой! Сквозь все тревоги боя, Сквозь жар мечты, Отлитым в бронзе с профилем героя Мне снишься ты! Я счастлив тем, что в грозовые годы Я был с тобой, Что мог отдать заре твоей свободы Весь голос мой. Я счастлив тем, что в пламени суровом, В дыму блокад, Сам защищал — и пулею и словом — Мой Ленинград.

Береза

Всеволод Рождественский

Чуть солнце пригрело откосы И стало в лесу потеплей, Береза зеленые косы Развесила с тонких ветвей. Вся в белое платье одета, В сережках, в листве кружевной, Встречает горячее лето Она на опушке лесной. Гроза ли над ней пронесется, Прильнет ли болотная мгла,— Дождинки стряхнув, улыбнется Береза — и вновь весела. Наряд ее легкий чудесен, Нет дерева сердцу милей, И много задумчивых песен Поется в народе о ней. Он делит с ней радость и слезы, И так ее дни хороши, Что кажется — в шуме березы Есть что-то от русской души.

Был полон воздух вспышек искровых

Всеволод Рождественский

Был полон воздух вспышек искровых, Бежали дни — товарные вагоны, Летели дни. В неистовстве боев, В изодранной шинели и обмотках Мужала Родина — и песней-вьюгой Кружила по истоптанным полям.Бежали дни… Январская заря, Как теплый дым, бродила по избушке, И, валенками уходя в сугроб, Мы умывались придорожным снегом, Пока огонь завертывал бересту На вылизанном гарью очаге. Стучат часы. Шуршит газетой мышь. «Ну что ж! Пора!» - мне говорит товарищ, Хороший, беспокойный человек С веселым ртом, с квадратным подбородком, С ладонями шершавее каната, С висками, обожженными войной. Опять с бумагой шепчется перо, Бегут неостывающие строки Волнений, дум. А та, с которой жизнь Как звездный ветер, умными руками, Склонясь к огню, перебирает пряжу — Прекрасный шелк обыкновенных дней.

В зимнем парке

Всеволод Рождественский

1Через Красные ворота я пройду Чуть протоптанной тропинкою к пруду. Спят богини, охраняющие сад, В мерзлых досках заколоченные, спят. Сумрак плавает в деревьях. Снег идет. На пруду, за «Эрмитажем», поворот. Чутко слушая поскрипыванье лыж, Пахнет елкою и снегом эта тишь И плывет над отраженною звездой В темной проруби с качнувшейся водой. 19212 Бросая к небу колкий иней И стряхивая белый хмель, Шатаясь, в сумрак мутно-синий Брела усталая метель. В полукольце колонн забыта, Куда тропа еще тиха, Покорно стыла Афродита, Раскинув снежные меха. И мраморная грудь богини Приподнималась горячо, Но пчелы северной пустыни Кололи девичье плечо. А песни пьяного Борея, Взмывая, падали опять, Ни пощадить ее не смея, Ни сразу сердце разорвать. 19163 Если колкой вьюгой, ветром встречным Дрогнувшую память обожгло, Хоть во сне, хоть мальчиком беспечным Возврати мне Царское Село! Бронзовый мечтатель за Лицеем Посмотрел сквозь падающий снег, Ветер заклубился по аллеям, Звонких лыж опередив разбег. И бегу я в лунный дым по следу Под горбатым мостиком, туда, Где над черным лебедем и Ледой Дрогнула зеленая звезда. Не вздохнуть косматым, мутным светом, Это звезды по снегу текут, Это за турецким минаретом В снежной шубе разметался пруд. Вот твой теплый, твой пушистый голос Издали зовет — вперегонки! Вот и варежка у лыжных полос Бережет всю теплоту руки. Дальше, дальше!.. Только б не проснуться, Только бы успеть — скорей! скорей!- Губ ее снежинками коснуться, Песнею растаять вместе с ней! Разве ты не можешь, Вдохновенье, Легкокрылой бабочки крыло, Хоть во сне, хоть на одно мгновенье Возвратить мне Царское Село! 19224 Сквозь падающий снег над будкой с инвалидом Согнул бессмертный лук чугунный Кифаред. О, Царское Село, великолепный бред, Который некогда был ведом аонидам! Рожденный в сих садах, я древних тайн не выдам. (Умолкнул голос муз, и Анненского нет…) Я только и могу, как строгий тот поэт, На звезды посмотреть и «всё простить обидам». Воспоминаньями и рифмами томим, Над круглым озером метется лунный дым, В лиловых сумерках уже сквозит аллея, И вьюга шепчет мне сквозь легкий лыжный свист, О чем задумался, отбросив Апулея, На бронзовой скамье кудрявый лицеист. Декабрь 1921

В путь

Всеволод Рождественский

Ничего нет на свете прекрасней дороги! Не жалей ни о чем, что легло позади. Разве жизнь хороша без ветров и тревоги? Разве песенной воле не тесно в груди? За лиловый клочок паровозного дыма, За гудок парохода на хвойной реке, За разливы лугов, проносящихся мимо, Все отдать я готов беспокойной тоске. От качанья, от визга, от пляски вагона Поднимается песенный грохот — и вот Жизнь летит с озаренного месяцем склона На косматый, развернутый ветром восход. За разломом степей открываются горы, В золотую пшеницу врезается путь, Отлетают платформы, и с грохотом скорый Рвет тугое пространство о дымную грудь. Вьются горы и реки в привычном узоре, Но по-новому дышат под небом густым И кубанские степи, и Черное море, И суровый Кавказ, и обрывистый Крым. О, дорога, дорога! Я знаю заране, Что, как только потянет теплом по весне, Все отдам я за солнце, за ветер скитаний, За высокую дружбу к родной стороне!

Ванька-встанька

Всеволод Рождественский

Ванька-встанька — игрушка простая, Ты в умелой и точной руке, Грудой стружек легко обрастая, На токарном кружилась станке. Обточили тебя, обкатали, Прямо в пятки налили свинец — И стоит без тревог и печали, Подбоченясь, лихой молодец! Кустари в подмосковном посаде, Над заветной работой склонясь, Клали кисточкой, радости ради, По кафтану затейную вязь. Приукрасили розаном щеки, Хитрой точкой наметили взгляд, Чтобы жил ты немалые сроки, Забавляя не только ребят. Чтоб в рубахе цветастых узоров — Любо-дорого, кровь с молоком!— Свой казал неуступчивый норов, Ни пред кем не склонялся челом Чья бы сила тебя ни сгибала, Ни давила к земле тяжело, — Ты встаешь, как ни в чем не бывало, Всем напастям и горю назло И пронес ты чрез столькие годы — Нет, столетия!— стойкость свою. Я закал нашей русской породы, Ванька-встанька, в тебе узнаю!

Веранда

Всеволод Рождественский

Просторная веранда. Луг покатый. Гамак в саду. Шиповник. Бузина. Расчерченный на ромбы и квадраты, Мир разноцветный виден из окна. Вот посмотри — неповторимо новы Обычные явленья естества: Синеет сад, деревья все лиловы, Лазурная шевелится трава. Смени квадрат — все станет ярко-красным: Жасмин, калитка, лужи от дождя… Как этим превращениям всевластным Не верить, гамму красок проходя? Позеленели и пруда затоны И выцветшие ставни чердака. Над кленами все так же неуклонно Зеленые проходят облака. Красиво? Да. Но на одно мгновенье. Здесь постоянству места не дано. Да и к чему все эти превращенья? Мир прост и честен. Распахни окно! Пусть хлынут к нам и свет и щебет птичий, Пусть мир порвет иллюзий невода В своем непререкаемом обличьи Такой, как есть, каким он был всегда!

Возвращение

Всеволод Рождественский

Мерным грохотом, и звоном, И качаньем невпопад За последним перегоном Ты встаешь в окне вагонном, Просыпаясь, Ленинград!Друг, я ждал тебя немало… В нетерпенье, видишь сам, Перед аркою вокзала Сразу сердце застучало По сцепленьям и мостам. Брат мой гулкий, брат туманный, Полный мужества всегда, Город воли неустанной, По гудкам встающий рано Для великих дел труда. Как Нева, что плещет пену Вдоль гранитов вековых, Как заря — заре на смену — Я отныне знаю цену Слов неспешных и скупых. Друг твоим садам и водам, Я живу, тебя храня, Шаг за шагом, год за годом Сквозь раздумья к строгим одам Вел ты бережно меня. Возвращаясь издалека, Я опять увидеть рад, Что в судьбе твоей высокой, Вслед ампиру и барокко, Вырос новый Ленинград. Что вливает в гром завода И Нева свой бурный стих, Что людей твоих порода И суровая погода — Счастье лучших дней моих?

Вологодские кружева

Всеволод Рождественский

Городок занесен порошею, Солнце словно костром зажгли, Под пушистой, сыпучей ношею Гнутся сосенки до земли. Воробьи на антеннах весело Расшумелись, усевшись в ряд, И к крылечку береза свесила Снежный девичий свой наряд. Мастерица над станом клонится И, коклюшками шевеля, Где за ниткою нитка гонится, Песню ткет про тебя, земля. Пальцы, легкие и проворные, Заплетают, вспорхнув едва, Как мороз по стеклу, узорные Вологодские кружева. И чего-то в них не рассказано, Не подмечено в добрый час! Здесь судьба узелком завязана Для приметливых карих глаз. Там дорожки, что с милым хожены, Все в ромашках весенних рощ, И следы, что лисой проложены, И косой серебристый дождь. А стежки то прямы, то скошены, Разрослись, как в озерах цвель,— То ли ягоды, то ль горошины, То ль обвивший крылечко хмель. Слово к слову, как в песне ставится: С петлей петелька — вширь и вкось, Чтобы шла полоса-красавица, Как задумано, как сбылось. Расцветайте светло и молодо, Несказанной мечты слова… Вот какие умеет Вологда Плесть затейные кружева!

Голос Родины

Всеволод Рождественский

В суровый год мы сами стали строже, Как темный лес, притихший от дождя, И, как ни странно, кажется, моложе, Все потеряв и сызнова найдя. Средь сероглазых, крепкоплечих, ловких, С душой как Волга в половодный час, Мы подружились с говором винтовки, Запомнив милой Родины наказ. Нас девушки не песней провожали, А долгим взглядом, от тоски сухим, Нас жены крепко к сердцу прижимали, И мы им обещали: отстоим! Да, отстоим родимые березы, Сады и песни дедовской страны, Чтоб этот снег, впитавший кровь и слезы, Сгорел в лучах невиданной весны. Как отдыха душа бы ни хотела, Как жаждой ни томились бы сердца, Суровое, мужское наше дело Мы доведем — и с честью — до конца!