Вот говорят Россия
Вот говорят: Россия… Реченьки да березки… А я твои руки вижу, узловатые руки, жесткие. Руки, от стирки сморщенные, слезами горькими смоченные, качавшие, пеленавшие, на победу благословлявшие. Вижу пальцы твои сведенные,— все заботы твои счастливые, все труды твои обыденные, все потери неисчислимые… Отдохнуть бы, да нет привычки на коленях лежать им праздно… Я куплю тебе рукавички, хочешь — синие, хочешь — красные? Не говори «не надо»,— мол, на что красота старухе? Я на сердце согреть бы рада натруженные твои руки. Как спасенье свое держу их, волнения не осиля. Добрые твои руки, прекрасные твои руки, матерь моя, Россия!
Похожие по настроению
Отчизна
Александр Николаевич Вертинский
*Восстань, пророк, и виждь, и внемли. Исполнись волею моей И, обходя моря и земли. Глаголом жги сердца людей. А. С. Пушкин* Я прожил жизнь в скитаниях без сроку. Но и теперь еще сквозь грохот дней Я слышу глас, я слышу глас пророка: «Восстань! Исполнись волею моей!» И я встаю. Бреду, слепой от вьюги, Дрожу в просторах Родины моей. Еще пытаясь в творческой потуге Уже не жечь, а греть сердца людей. Но заметают звонкие метели Мои следы, ведущие в мечту, И гибнут песни, не достигнув цели. Как птицы замерзая на лету. Россия, Родина, страна родная! Ужели мне навеки суждено В твоих снегах брести изнемогая. Бросая в снег ненужное зерно? Ну что ж… Прими мой бедный дар, Отчизна! Но, раскрывая щедрую ладонь, Я знаю, что в мартенах коммунизма Все переплавит в сталь святой огонь.
Родине
Эдуард Асадов
Как жаль мне, что гордые наши слова «Держава», «Родина» и «Отчизна» Порою затерты, звенят едва В простом словаре повседневной жизни. Я этой болтливостью не грешил. Шагая по жизни путем солдата, Я просто с рожденья тебя любил Застенчиво, тихо и очень свято. Какой ты была для меня всегда? Наверное, в разное время разной. Да, именно разною, как когда, Но вечно моей и всегда прекрасной! В каких-нибудь пять босоногих лет Мир — это улочка, мяч футбольный, Сабля, да синий змей треугольный, Да голубь, вспарывающий рассвет. И если б тогда у меня примерно Спросили: какой представляю я Родину? Я бы сказал, наверно: — Она такая, как мама моя! А после я видел тебя иною, В свисте метельных уральских дней, Тоненькой, строгой, с большой косою — Первой учительницей моей. Жизнь открывалась почти как — в сказке, Где с каждой минутой иная ширь, Когда я шел за твоей указкой Все выше и дальше в громадный мир! Случись, рассержу я тебя порою — Ты, пожурив, улыбнешься вдруг И скажешь, мой чуб потрепав рукою: — Ну ладно. Давай выправляйся, друг! А помнишь встречу в краю таежном, Когда, заблудившись, почти без сил, Я сел на старый сухой валежник И обреченно глаза прикрыл? Сочувственно кедры вокруг шумели, Стрекозы судачили с мошкарой: — Отстал от ребячьей грибной артели… Жалко… Совсем еще молодой! И тут, будто с суриковской картины, Светясь от собственной красоты, Шагнула ты, чуть отведя кусты, С корзинкою, алою от малины. Взглянула и все уже поняла: — Ты городской?.. Ну дак что ж, бывает… У нас и свои-то, глядишь, плутают, Пойдем-ка!-И руку мне подала. И, сев на разъезде в гремящий поезд, Хмельной от хлеба и молока, Я долго видел издалека Тебя, стоящей в заре по пояс… Кто ты, пришедшая мне помочь? Мне и теперь разобраться сложно: Была ты и впрямь лесникова дочь Или «хозяйка» лесов таежных? А впрочем, в каком бы я ни был краю И как бы ни ждал и сейчас, и прежде, Я всюду, я сразу тебя узнаю — Голос твой, руки, улыбку твою, В какой ни явилась бы ты одежде! Помню тебя и совсем иной. В дымное время, в лихие грозы, Когда завыли над головой Чужие черные бомбовозы! О, как же был горестен и суров Твой образ, высоким гневом объятый, Когда ты смотрела на нас с плакатов С винтовкой и флагом в дыму боев! И, встав против самого злого зла, Я шел, ощущая двойную силу: Отвагу, которую ты дала, И веру, которую ты вселила. А помнишь, как встретились мы с тобой, Солдатской матерью, чуть усталой, Холодным вечером подо Мгой, Где в поле солому ты скирдовала. Смуглая, в желтой сухой пыли, Ты, распрямившись, на миг застыла, Затем поклонилась до самой земли И тихо наш поезд перекрестила… О, сколько же, сколько ты мне потом Встречалась в селах и городищах — Вдовой, угощавшей ржаным ломтем, Крестьянкой, застывшей над пепелищем… Я голос твой слышал средь всех тревог, В затишье и в самом разгаре боя. И что бы я вынес? И что бы смог? Когда бы не ты за моей спиною! А в час, когда, вскинут столбом огня, Упал я на грани весны и лета, Ты сразу пришла. Ты нашла меня. Даже в бреду я почуял это… И тут, у гибели на краю, Ты тихо шинелью меня укрыла И на колени к себе положила Голову раненую мою. Давно это было или вчера? Как звали тебя: Антонида? Алла? Имени нету. Оно пропало. Помню лишь — плакала медсестра. Сидела, плакала и бинтовала… Но слезы не слабость. Когда гроза Летит над землей в орудийном гуле. Отчизна, любая твоя слеза Врагу отольется штыком и пулей! Но вот свершилось! Пропели горны! И вновь сверкнула голубизна, И улыбнулась ты в мир просторный, А возле ног твоих птицей черной Лежала замершая война! Так и стояла ты: в гуле маршей, В цветах после бед и дорог крутых, Под взглядом всех наций рукоплескавших — Мать двадцати миллионов павших В объятьях двухсот миллионов живых! Мчатся года, как стремнина быстрая… Родина? Трепетный гром соловья! Росистая, солнечная, смолистая, От вьюг и берез белоснежно чистая, Счастье мое и любовь моя! Ступив мальчуганом на твой порог, Я верил, искал, наступал, сражался. Прости, если сделал не все, что мог, Прости, если в чем-нибудь ошибался! Возможно, что, вечно душой горя И никогда не живя бесстрастно, Кого-то когда-то обидел зря, А где-то кого-то простил напрасно. Но пред тобой никогда, нигде,- И это, поверь, не пустая фраза! — Ни в споре, ни в радости, ни в беде Не погрешил, не схитрил ни разу! Пусть редко стихи о тебе пишу И не трублю о тебе в газете Я каждым дыханьем тебе служу И каждой строкою тебе служу, Иначе зачем бы и жил на свете! И если ты спросишь меня сердечно, Взглянув на прожитые года: — Был ты несчастлив? — отвечу: — Да! — Знал ли ты счастье? — скажу: — Конечно! А коли спросишь меня сурово: — Ответь мне: а беды, что ты сносил, Ради меня пережил бы снова? — Да! — я скажу тебе. — Пережил! — Да! — я отвечу. — Ведь если взять Ради тебя даже злей напасти, Без тени рисовки могу сказать: Это одно уже будет счастьем! Когда же ты скажешь мне в третий раз: — Ответь без всякого колебанья: Какую просьбу или желанье Хотел бы ты высказать в смертный час? — — И я отвечу: — В грядущей мгле Скажи поколеньям иного века: Пусть никогда человек в человека Ни разу не выстрелит на земле! — Прошу: словно в пору мальчишьих лет, Коснись меня доброй своей рукою. Нет, нет, я не плачу… Ну что ты, нет… Просто я счастлив, что я с тобою… Еще передай, разговор итожа, Тем, кто потом в эту жизнь придут, Пусть так они тебя берегут, Как я. Даже лучше, чем я, быть может. Пускай, по-своему жизнь кроя, Верят тебе они непреложно. И вот последняя просьба моя? Пускай они любят тебя, как я, А больше любить уже невозможно!
Мою страну зовут Россией
Игорь Северянин
Мою страну зовут Россией. Я в ней рожден, ее люблю. И если б вы меня спросили, Молю ль победы ей, — молю! Да, я молю. Но оттого ли, Что край мой лучше всех краев?… Везде краса и святость боли, И скорбь везде, где льется кровь… И люди все же всюду люди, — Утонченники ль, дикари ль, — Ведущие в добре и худе Свою банальную кадриль. Я, призывающий к содружью И к радостям тебя, земля, Я жажду русскому оружью Побед затем, что русский — я! Ах, роднозём, как заусенец, Докучен, иногда кровав. Кто мыслит глубже, тот вселенец: Тогда, как я, мой недруг прав. Но если недруг прав разбоем, Самозащитою я свят. Мы победим. И успокоим, И оправдаем всех солдат.
Тоска по родине
Иван Козлов
С любовью вечною, святой Я помню о стране родной, Где жизнь цвела; Она мне видится во сне. Земля родная, будь ты мне Всегда мила!Бывало, мы пред огоньком Сидим с родимой вечерком — Сестра и я, Поем, смеемся, — полночь бьет — И к сердцу нас она прижмет, Благословя.Я вижу тихий, синий пруд, Как ивы с тростником растут На берегах; И лебедь вдоль него летит, И солнце вечера торит В его волнах.И нижу я: невдалеке Зубчатый замок на реке В тиши стоит С высокой башней, и на ней Я слышу, мнится, в тме ночей, Как медь гудит.И как я помню, как люблю Подругу милую мою! О! где ж она? Бывало, в лес со мной пойдет, Цветов, клубники наберет… Мила, нежна!Когда ж опять увижу Мою Сияну, лес, поля И над рекой Тот сельский домик, оде я жил?.. О, будь, всегда будь сердцу мил, Мой край родной!
Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…
Константин Михайлович Симонов
Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины, Как шли бесконечные, злые дожди, Как кринки несли нам усталые женщины, Прижав, как детей, от дождя их к груди, Как слезы они вытирали украдкою, Как вслед нам шептали: — Господь вас спаси! — И снова себя называли солдатками, Как встарь повелось на великой Руси. Слезами измеренный чаще, чем верстами, Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз: Деревни, деревни, деревни с погостами, Как будто на них вся Россия сошлась, Как будто за каждою русской околицей, Крестом своих рук ограждая живых, Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся За в бога не верящих внуков своих. Ты знаешь, наверное, все-таки Родина — Не дом городской, где я празднично жил, А эти проселки, что дедами пройдены, С простыми крестами их русских могил. Не знаю, как ты, а меня с деревенскою Дорожной тоской от села до села, Со вдовьей слезою и с песнею женскою Впервые война на проселках свела. Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом, По мертвому плачущий девичий крик, Седая старуха в салопчике плисовом, Весь в белом, как на смерть одетый, старик. Ну что им сказать, чем утешить могли мы их? Но, горе поняв своим бабьим чутьем, Ты помнишь, старуха сказала: — Родимые, Покуда идите, мы вас подождем. «Мы вас подождем!» — говорили нам пажити. «Мы вас подождем!» — говорили леса. Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется, Что следом за мной их идут голоса. По русским обычаям, только пожарища На русской земле раскидав позади, На наших глазах умирали товарищи, По-русски рубаху рванув на груди. Нас пули с тобою пока еще милуют. Но, трижды поверив, что жизнь уже вся, Я все-таки горд был за самую милую, За горькую землю, где я родился, За то, что на ней умереть мне завещано, Что русская мать нас на свет родила, Что, в бой провожая нас, русская женщина По-русски три раза меня обняла.
С севера
Наталья Крандиевская-Толстая
С севера — болота и леса, С юга — степи, с запада — Карпаты, Тусклая над морем полоса — Балтики зловещие закаты.А с востока — дали, дали, дали, Зори, ветер, песни, облака, Золото и сосны на Урале, И руды железная река. Ходят в реках рыбы-исполины, Рыщут в пущах злые кабаны, Стонет в поле голос лебединый, Дикий голос воли и весны. Зреет в небе, зреет, словно колос, Узкая, медовая луна… Помнит сердце, помнит! Укололось Памятью на вечны времена. Видно, не забыть уж мне до гроба Этого хмельного пития, Что испили мы с тобою оба, Родина моя!
Синеглазый русый молодец
Римма Дышаленкова
Синеглазый русый молодец, Расплети мои тугие косы, у меня был синеглаз отец, матушка была русоволоса. Буду ткать в твой дом половики, под окошком пестовать ромашки, в тонких струях ключевой реки полоскать любимого рубашки, цепенеть от преданной любви, по ночам поить горячим словом, сыновей рожать русоголовых звонкогорлых, будто соловьи. Собирать на стол пшеничный хлеб, ставить чаши молока и чая… Синеглазый русый человек, отчий край в тебе я величаю.
Вот родина моя
Сергей Аксаков
Вот родина моя… Вот дикие пустыни!.. Вот благодарная оратаю земля! Дубовые леса, и злачные долины, И тучной жатвою покрытые поля! Вот горы, до небес чело свое взносящи, Младые отрасли Рифейских древних гор, И реки, с пеною меж пропастей летящи, Разливом по лугам пленяющие взор! Вот окруженные башкирцев кочевьями Озера светлые, бездонны глубиной, И кони резвые, несчетны табунами В них смотрятся с холмов, любуяся собой!.. Приветствую тебя, страна благословенна! Страна обилия и всех земных богатств! Не вечно будешь ты в презрении забвенна, Не вечно для одних служить ты будешь паств.
Песня о Родине
Василий Лебедев-Кумач
Широка страна моя родная, Много в ней лесов, полей и рек! Я другой такой страны не знаю, Где так вольно дышит человек. От Москвы до самых до окраин, С южных гор до северных морей Человек проходит, как хозяин Необъятной Родины своей. Всюду жизнь и вольно и широко, Точно Волга полная, течет. Молодым — везде у нас дорога, Старикам — везде у нас почет. Широка страна моя родная, Много в ней лесов, полей и рек! Я другой такой страны не знаю, Где так вольно дышит человек. Наши нивы глазом не обшаришь, Не упомнишь наших городов, Наше слово гордое «товарищ» Нам дороже всех красивых слов. С этим словом мы повсюду дома, Нет для нас ни черных, ни цветных, Это слово каждому знакомо, С ним везде находим мы родных. Широка страна моя родная, Много в ней лесов, полей и рек! Я другой такой страны не знаю, Где так вольно дышит человек. Над страной весенний ветер веет, С каждым днем все радостнее жить. И никто на свете не умеет Лучше нас смеяться и любить. Но сурово брови мы насупим, Если враг захочет нас сломать, — Как невесту. Родину мы любим, Бережем, как ласковую мать. Широка страна моя родная, Много в ней лесов, полей и рек! Я другой такой страны не знаю, Где так вольно дышит человек.
Мать
Вероника Тушнова
Года прошли, а помню, как теперь, фанерой заколоченную дверь, написанную мелом цифру «шесть», светильника замасленную жесть, колышет пламя снежная струя, солдат в бреду… И возле койки — я. И рядом смерть. Мне трудно вспоминать, но не могу не вспоминать о нем… В Москве, на Бронной, у солдата — мать. Я знаю их шестиэтажный дом, московский дом… На кухне примуса, похожий на ущелье коридор, горластый репродуктор, вечный спор на лестнице… ребячьи голоса… Вбегал он, раскрасневшийся, в снегу, пальто расстегивая на бегу, бросал на стол с размаху связку книг — вернувшийся из школы ученик. Вот он лежит: не мальчик, а солдат, какие тени темные у скул, как будто умер он, а не уснул, московский школьник… раненый солдат. Он жить не будет. Так сказал хирург. Но нам нельзя не верить в чудеса, и я отогреваю пальцы рук… Минута… десять… двадцать… полчаса… Снимаю одеяло, — как легка исколотая шприцами рука. За эту ночь уже который раз я жизнь держу на острие иглы. Колючий иней выбелил углы, часы внизу отбили пятый час… О как мне ненавистен с той поры холодноватый запах камфары! Со впалых щек сбегает синева, он говорит невнятные слова, срывает марлю в спекшейся крови… Вот так. Еще. Не уступай! Живи! …Он умер к утру, твой хороший сын, твоя надежда и твоя любовь… Зазолотилась под лучом косым суровая мальчишеская бровь, и я таким увидела его, каким он был на Киевском, когда в последний раз, печальна и горда, ты обняла ребенка своего. . . . . . . . . . . . . . . . . В осеннем сквере палевый песок и ржавый лист на тишине воды… Все те же Патриаршие пруды, шестиэтажный дом наискосок, и снова дети роются в песке… И, может быть, мы рядом на скамью с тобой садимся. Я не узнаю ни добрых глаз, ни жилки на виске. Да и тебе, конечно, невдомек, что это я заплакала над ним, над одиноким мальчиком твоим, когда он уходил. Что одинок тогда он не был… Что твоя тоска мне больше, чем кому-нибудь, близка…
Другие стихи этого автора
Всего: 157За водой мерцает серебристо
Вероника Тушнова
За водой мерцает серебристо поле в редком и сухом снегу. Спит, чернея, маленькая пристань, ни живой души на берегу. Пересвистываясь с ветром шалым, гнётся, гнётся мерзлая куга… Белым занимается пожаром первая осенняя пурга. Засыпает снег луга и нивы, мелкий, как толчёная слюда. По каналу движется лениво плотная, тяжёлая вода… Снег летит спокойный, гуще, чаще, он летит уже из крупных сит, он уже пушистый, настоящий, он уже не падает — висит… Вдоль столбов высоковольтной сети я иду, одета в белый мех, самая любимая на свете, самая красивая на свете, самая счастливая из всех!
Ночная тревога
Вероника Тушнова
Знакомый, ненавистный визг… Как он в ночи тягуч и режущ! И значит — снова надо вниз, в неведенье бомбоубежищ. И снова поиски ключа, и дверь с задвижкою тугою, и снова тельце у плеча, обмякшее и дорогое. Как назло, лестница крута,- скользят по сбитым плитам ноги; и вот навстречу, на пороге — бормочущая темнота. Здесь времени потерян счет, пространство здесь неощутимо, как будто жизнь, не глядя, мимо своей дорогою течет. Горячий мрак, и бормотанье вполголоса. И только раз до корня вздрагивает зданье, и кто-то шепотом: «Не в нас». И вдруг неясно голубой квадрат в углу, на месте двери: «Тревога кончилась. Отбой!» Мы голосу не сразу верим. Но лестница выводит в сад, а сад омыт зеленым светом, и пахнет резедой и летом, как до войны, как год назад. Идут на дно аэростаты, покачиваясь в синеве. И шумно ссорятся ребята, ища осколки по примятой, белесой утренней траве.
Я одна тебя любить умею
Вероника Тушнова
Я одна тебя любить умею, да на это права не имею, будто на любовь бывает право, будто может правдой стать неправда. Не горит очаг твой, а дымится, не цветёт душа твоя — пылится. Задыхаясь, по грозе томится, ливня молит, дождика боится… Всё ты знаешь, всё ты понимаешь, что подаришь — тут же отнимаешь. Всё я знаю, всё я понимаю, боль твою качаю, унимаю… Не умею сильной быть и стойкой, не бывать мне ни грозой, не бурей… Всё простишь ты мне, вину любую, кроме этой доброты жестокой.
А знаешь, все еще будет!..
Вероника Тушнова
А знаешь, все еще будет! Южный ветер еще подует, и весну еще наколдует, и память перелистает, и встретиться нас заставит, и еще меня на рассвете губы твои разбудят. Понимаешь, все еще будет! В сто концов убегают рельсы, самолеты уходят в рейсы, корабли снимаются с якоря… Если б помнили это люди, чаще думали бы о чуде, реже бы люди плакали. Счастье — что онo? Та же птица: упустишь — и не поймаешь. А в клетке ему томиться тоже ведь не годится, трудно с ним, понимаешь? Я его не запру безжалостно, крыльев не искалечу. Улетаешь? Лети, пожалуйста… Знаешь, как отпразднуем Встречу!
Котенок
Вероника Тушнова
Котенок был некрасив и худ, сумбурной пестрой раскраски. Но в нашем семействе обрел уют, избыток еды и ласки. И хотя у котенка вместо хвоста нечто вроде обрубка было, котенок был — сама доброта, простодушный, веселый, милый… Увы! Он казался мне так нелеп, по — кроличьи куцый, прыткий… Мне только что минуло восемь лет, и я обожала открытки. Я решила: кто — нибудь подберет, другой хозяин найдется, я в траву посадила у чьих — то ворот маленького уродца. Он воспринял предательство как игру: проводил доверчивым взглядом и помчался восторженно по двору, забавно брыкая задом. Повторяю — он был некрасив и тощ, его я жалела мало. Но к ночи начал накрапывать дождь, в небе загромыхало… Я не хотела ни спать, ни есть — мерещился мне котенок, голодный, продрогший, промокший весь среди дождливых потемок. Никто из домашних не мог понять причины горя такого… Меня утешали отец и мать: — Отыщем… возьмем другого…- Другой был с большим пушистым хвостом, образец красоты и силы. Он был хорошим, добрым котом, но я его не любила…
Порой он был ворчливым оттого
Вероника Тушнова
Н. Л. ЧистяковуПорой он был ворчливым оттого, что полшага до старости осталось. Что, верно, часто мучила его нелегкая военная усталость.Но молодой и беспокойный жар его хранил от мыслей одиноких — он столько жизней бережно держал в своих ладонях, умных и широких.И не один, на белый стол ложась, когда терпеть и покоряться надо, узнал почти божественную власть спокойных рук и греющего взгляда.Вдыхал эфир, слабел и, наконец, спеша в лицо неясное вглядеться, припоминал, что, кажется, отец смотрел вот так когда-то в раннем детстве.А тот и в самом деле был отцом и не однажды с жадностью бессонной искал и ждал похожего лицом в молочном свете операционной.Своей тоски ничем не выдал он, никто не знает, как случилось это,- в какое утро был он извещен о смерти сына под Одессой где-то…Не в то ли утро, с ветром и пургой, когда, немного бледный и усталый, он паренька с раздробленной ногой сынком назвал, совсем не по уставу.
Улыбаюсь, а сердце плачет
Вероника Тушнова
Улыбаюсь, а сердце плачет в одинокие вечера. Я люблю тебя. Это значит — я желаю тебе добра. Это значит, моя отрада, слов не надо и встреч не надо, и не надо моей печали, и не надо моей тревоги, и не надо, чтобы в дороге мы рассветы с тобой встречали. Вот и старость вдали маячит, и о многом забыть пора… Я люблю тебя. Это значит — я желаю тебе добра. Значит, как мне тебя покинуть, как мне память из сердца вынуть, как не греть твоих рук озябших, непосильную ношу взявших? Кто же скажет, моя отрада, что нам надо, а что не надо, посоветует, как же быть? Нам никто об этом не скажет, и никто пути не укажет, и никто узла не развяжет… Кто сказал, что легко любить?
Я давно спросить тебя хотела
Вероника Тушнова
Я давно спросить тебя хотела: разве ты совсем уже забыл, как любил мои глаза и тело, сердце и слова мои любил…Я тогда была твоей отрадой, а теперь душа твоя пуста. Так однажды с бронзового сада облетает поутру листва.Так снежинки — звездчатое чудо — тонким паром улетают ввысь. Я ищу, ищу тебя повсюду, где же ты? откликнись, отзовись.Как мне горько, странно, одиноко, в темноту протянута рука. Между нами пролегла широко жизни многоводная река.Но сильна надежда в человеке, я ищу твой равнодушный взгляд. Все таки мне верится, что реки могут поворачивать назад.
Яблоки
Вероника Тушнова
Ты яблоки привез на самолете из Самарканда лютою зимой, холодными, иззябшими в полете мы принесли их вечером домой.Нет, не домой. Наш дом был так далеко, что я в него не верила сама. А здесь цвела на стеклах синих окон косматая сибирская зима.Как на друзей забытых, я глядела на яблоки, склоняясь над столом, и трогала упругое их тело, пронизанное светом и теплом.И целовала шелковую кожу, и свежий запах медленно пила. Их желтизна, казалось мне, похожа на солнечные зайчики была.В ту ночь мне снилось: я живу у моря. Над морем зной. На свете нет войны. И сад шумит. И шуму сада вторит ленивое шуршание волны.Я видела осеннюю прогулку, сырой асфальт и листья без числа. Я шла родным московским переулком и яблоки такие же несла.Потом с рассветом ворвались заботы. В углах синел и колыхался чад… Топили печь… И в коридоре кто-то сказал: «По Реомюру — пятьдесят».Но как порою надо нам немного: среди разлук, тревоги и невзгод мне легче сделал трудную дорогу осколок солнца, заключенный в плод.
Человек живет совсем немного
Вероника Тушнова
Человек живет совсем немного — несколько десятков лет и зим, каждый шаг отмеривая строго сердцем человеческим своим. Льются реки, плещут волны света, облака похожи на ягнят… Травы, шелестящие от ветра, полчищами поймы полонят. Выбегает из побегов хилых сильная блестящая листва, плачут и смеются на могилах новые живые существа. Вспыхивают и сгорают маки. Истлевает дочерна трава… В мертвых книгах крохотные знаки собраны в бессмертные слова.
Шагаю хвойною опушкой
Вероника Тушнова
Шагаю хвойною опушкой, и улыбаюсь, и пою, и жестяной помятой кружкой из родничка лесного пью. И слушаю, как славка свищет, как зяблик ссорится с женой, и вижу гриб у корневища сквозь папоротник кружевной… Но дело-то не в певчих птицах, не в роднике и не в грибе,- душа должна уединиться, чтобы прислушаться к себе. И раствориться в блеске этом, и слиться с этой синевой, и стать самой теплом и светом, водой, и птицей, и травой, живыми соками напиться, земную силу обрести, ведь ей века еще трудиться, тысячелетия расти.
Что-то мне недужится
Вероника Тушнова
Что-то мне недужится, что-то трудно дышится… В лугах цветет калужница, в реке ветла колышется, и птицы, птицы, птицы на сто ладов поют, и веселятся птицы, и гнезда птицы вьют. …Что-то неспокойно мне, не легко, не просто… Стремительные, стройные вокруг поселка сосны, и тучи, тучи, тучи белы, как молоко, и уплывают тучи далеко-далеко. Да и меня никто ведь в плену не держит, нет. Мне ничего не стоит на поезд взять билет и в полночь на разъезде сойти в глуши лесной, чтоб быть с тобою вместе, чтоб стать весне весной. И это так возможно… И это так нельзя… Летит гудок тревожно, как филин голося, и сердце, сердце, сердце летит за ним сквозь мглу, и горько плачет сердце: «Как мало я могу!»