Много счастья и много печалей на свете

Вероника Тушнова

Много счастья и много печалей на свете, а рассветы прекрасны, а ночи глухи… Незаконной любви незаконные дети, во грехе родились они — эти стихи. Так уж вышло, а я ни о чем не жалею, трачу, трачу без удержу душу свою… Мне они всех рожденных когда-то милее, оттого что я в каждом тебя узнаю. Я предвижу заране их трудную участь, дождь и холод у запертых глухо дверей, я заране их долгой бездомностью мучусь, я люблю их — кровиночки жизни моей. Все равно не жалею. Мне некогда каяться. Догорай, мое сердце, боли, холодей,— пусть их больше от нашего счастья останется, перебьются! Земля не без добрых людей!

Похожие по настроению

Нет, жизнь меня не обделила…

Александр Твардовский

Нет, жизнь меня не обделила, Добром своим не обошла. Всего с лихвой дано мне было В дорогу - света и тепла. И сказок в трепетную память, И песен стороны родной, И старых праздников с попами, И новых с музыкой иной. И в захолустье, потрясенном Всемирным чудом новых дней,- Старинных зим с певучим стоном Далеких - за лесом - саней. И весен в дружном развороте, Морей и речек на дворе, Икры лягушечьей в болоте, Смолы у сосен на коре. И летних гроз, грибов и ягод, Росистых троп в траве глухой, Пастушьих радостей и тягот, И слез над книгой дорогой. И ранней горечи и боли, И детской мстительной мечты, И дней, не высиженных в школе, И босоты, и наготы. Всего - и скудости унылой В потемках отчего угла... Нет, жизнь меня не обделила, Добром своим не обошла. Ни щедрой выдачей здоровья И сил, что были про запас, Ни первой дружбой и любовью, Что во второй не встретишь раз. Ни славы замыслом зеленым, Отравой сладкой строк и слов; Ни кружкой с дымным самогоном В кругу певцов и мудрецов - Тихонь и спорщиков до страсти, Чей толк не прост и речь остра Насчет былой и новой власти, Насчет добра И недобра... Чтоб жил и был всегда с народом, Чтоб ведал все, что станет с ним, Не обошла тридцатым годом. И сорок первым, И иным... И столько в сердце поместила, Что диву даться до поры, Какие резкие под силу Ему ознобы и жары. И что мне малые напасти И незадачи на пути, Когда я знаю это счастье - Не мимоходом жизнь пройти. Не мимоездом, стороною Ее увидеть без хлопот, Но знать горбом и всей спиною Ее крутой и жесткий пот. И будто дело молодое - Все, что затеял и слепил, Считать одной ничтожной долей Того, что людям должен был. Зато порукой обоюдной Любая скрашена страда: Еще и впредь мне будет трудно, Но чтобы страшно - Никогда.

Моему сыну

Эдуард Асадов

Я на ладонь положил без усилия Туго спеленатый теплый пакет. Отчество есть у него и фамилия, Только вот имени все еще нет… Имя найдем. Тут не в этом вопрос. Главное то, что мальчишка родился! Угол пакета слегка приоткрылся, Видно лишь соску да пуговку-нос… В сад заползают вечерние тени, Спит и не знает недельный малец, Что у кроватки сидят в восхищеньи Гордо застывшие мать и отец! Раньше смеялся я, встретив родителей, Слишком пристрастных к младенцам своим. Я говорил им: «Вы просто вредители, Главное — выдержка, строгость, режим!» Так поучал я. Но вот, наконец, В комнате нашей заплакал малец, Где наша выдержка? Разве ж мы строги? вместо покоя — сплошные тревоги: То наша люстра нам кажется яркой, То сыну — холодно, то сыну — жарко, То он покашлял, а то он вздохнул, То он поморщился, то он чихнул… Впрочем, я краски сгустил преднамеренно. Страхи исчезнут, мы в этом уверены. Пусть холостяк надо мной посмеется, Станет родителем — смех оборвется. Спит мой мальчишка на даче под соснами, Стиснув пустышку беззубыми деснами… Мир перед ним расстелился дорогами С радостью, горем, покоем, тревогами… Вырастет он и узнает, как я Жил, чтоб дороги те стали прямее. Я защищал их, и вражья броня Гнула, как жесть, перед правдой моею! Шел я недаром дорогой побед. Вновь утро мира горит над страною! Но за победу, за солнечный свет Я заплатил дорогою ценою. В гуле боев, десять весен назад. Шел я и видел деревни и реки, Видел друзей. Но ударил снаряд — И темнота обступила навеки… — Доктор, да сделайте ж вы что-нибудь! Слышите, доктор! Я крепок, я молод! — Доктор бессилен. Слова его — холод: — Рад бы, товарищ, да глаз не вернуть… — Доктор, оставьте прогнозы и книжки! Жаль, вас сегодня поблизости нет. Ведь через десять полуночных лет, Из-под ресниц засияв, у сынишки Снова глаза мои смотрят на свет! Раньше в них было кипение боя, В них отражались пожаров огни, Нынче глаза эти видят иное, Стали спокойней и мягче они, Чистой ребячьей умыты слезою… Ты береги их, мой маленький сын! их я не прятал от правды суровой, Я их не жмурил в атаке стрелковой, Встретясь со смертью один на один. Ими я видел и сирот и вдов: Ими смотрел на гвардейское знамя, Ими я видел бегущих врагов, Видел победы далекое пламя. С ними шагал я уверенно к цели, С ними страну расчищал от руин. Эти глаза для Отчизны горели! Ты береги их, мой маленький сын! Тени в саду все длиннее ложатся… Где-то пропел паровозный гудок… Ветер, устав по дорогам слоняться, Чуть покружил и улегся у ног… Спит мой мальчишка на даче под соснами, Стиснув пустышку беззубыми деснами. Мир перед ним расстелился дорогами С радостью, горем, покоем, тревогами… Нет! Не пойдет он тропинкой кривою. Счастье себе он добудет иное: Выкует счастье, как в горне кузнец! Верю я в счастье его золотое. Верю всем сердцем! На то я — отец!

Что за счастье

Игорь Северянин

Что за счастье — быть вечно вдвоем! И ненужных не ждать визитеров, И окружных не ткать разговоров,— Что за счастье — быть вечно вдвоем! Быть с чужою вдвоем нелегко, Но с родною пьянительно сладко: В юбке нравится каждая складка, Пьется сельтерская, как «Клико»!.. И «сегодня» у нас — как «вчера», Но нам «завтра» не надо иного: Все так весело, бодро, здорово! Море, лес и ветров веера!

Пред зрелищем небес, пред мира ширью

Илья Эренбург

Пред зрелищем небес, пред мира ширью, Пред прелестью любого лепестка Мне жизнь подсказывает перемирье, И тщится горю изменить рука. Как ласточки летают в поднебесье! Как тих и дивен голубой покров! Цветов и форм простое равновесье Приостанавливает ход часов. Тогда, чтоб у любви не засидеться, Я вспоминаю средь ночи огонь, Короткие гроба в чужой мертвецкой И детскую холодную ладонь. Глаза к огромной ночи приневолить, Чтоб сердце не разнежилось, грустя, Чтоб ненависть собой кормить и холить, Как самое любимое дитя.

Дети

Иннокентий Анненский

Вы за мною? Я готов. Нагрешили, так ответим. Нам — острог, но им — цветов… Солнца, люди, нашим детям! В детстве тоньше жизни нить, Дни короче в эту пору… Не спешите их бранить, Но балуйте… без зазору. Вы несчастны, если вам Непонятен детский лепет, Вызвать шепот — это срам, Горший — в детях вызвать трепет. Но безвинных детских слез Не омыть и покаяньем, Потому что в них Христос, Весь, со всем своим сияньем. Ну, а те, что терпят боль, У кого как нитки руки… Люди! Братья! Не за то ль И покой наш только в муке…

Счастие

Николай Степанович Гумилев

Больные верят в розы майские, И нежны сказки нищеты. Заснув в тюрьме, виденья райские Наверняка увидишь ты. Но нет тревожней и заброшенней — Печали посреди шелков, И я принцессе на горошине Всю кровь мою отдать готов. — «Хочешь, горбун, поменяться Своею судьбой с моей, Хочешь шутить и смеяться, Быть вольной птицей морей?» — Он подозрительным взглядом Смерил меня всего: — «Уходи, не стой со мной рядом, Не хочу от тебя ничего!» — У муки столько струн на лютне, У счастья нету ни одной, Взлетевший в небо бесприютней, Чем опустившийся на дно. И Заклинающий проказу, Сказавший деве — талифа!.. … Ему дороже нищий Лазарь Великолепного волхва. Ведь я не грешник, о Боже, Не святотатец, не вор, И я верю, верю, за что же Тебя не видит мой взор? Ах, я не живу в пустыне, Я молод, весел, пою, И Ты, я знаю, отринешь Бедную душу мою! В мой самый лучший, светлый день, В тот день Христова Воскресенья, Мне вдруг примнилось искупленье, Какого я искал везде. Мне вдруг почудилось, что, нем, Изранен, наг, лежу я в чаще, И стал я плакать надо всем Слезами радости кипящей.

Неизбежно с неведомым дети роднятся

Валентин Берестов

Неизбежно с неведомым дети роднятся: Звёзды! Бури морские! Над бездной мосты! Станет поступь другой. Сны другие приснятся. Вдруг исчезнут игрушки. Нахлынут мечты. И былое померкнет перед небывалым, И покажется милый родительский дом Неуютным в сравненье с походным привалом, – Мы об этом ещё пожалеем потом.

Улыбаюсь, а сердце плачет

Вероника Тушнова

Улыбаюсь, а сердце плачет в одинокие вечера. Я люблю тебя. Это значит — я желаю тебе добра. Это значит, моя отрада, слов не надо и встреч не надо, и не надо моей печали, и не надо моей тревоги, и не надо, чтобы в дороге мы рассветы с тобой встречали. Вот и старость вдали маячит, и о многом забыть пора… Я люблю тебя. Это значит — я желаю тебе добра. Значит, как мне тебя покинуть, как мне память из сердца вынуть, как не греть твоих рук озябших, непосильную ношу взявших? Кто же скажет, моя отрада, что нам надо, а что не надо, посоветует, как же быть? Нам никто об этом не скажет, и никто пути не укажет, и никто узла не развяжет… Кто сказал, что легко любить?

Ощущение счастья

Ярослав Смеляков

Верь мне, дорогая моя. Я эти слова говорю с трудом, но они пройдут по всем городам и войдут, как странники, в каждый дом.Я вырвался наконец из угла и всем хочу рассказать про это: ни звезд, ни гудков — за окном легла майская ночь накануне рассвета.Столько в ней силы и чистоты, так бьют в лицо предрассветные стрелы будто мы вместе одни, будто ты прямо в сердце мое посмотрела.Отсюда, с высот пяти этажей, с вершины любви, где сердце тонет, весь мир — без крови, без рубежей — мне виден, как на моей ладони.Гор — не измерить и рек — не счесть, и все в моей человечьей власти. Наверное, это как раз и есть, что называется — полное счастье.Вот гляди: я поднялся, стал, подошел к столу — и, как ни странно, этот старенький письменный стол заиграл звучнее органа.Вот я руку сейчас подниму (мне это не трудно — так, пустяки)- и один за другим, по одному на деревьях распустятся лепестки.Только слово скажу одно, и, заслышав его, издалека, бесшумно, за звеном звено, на землю опустятся облака.И мы тогда с тобою вдвоем, полны ощущенья чистейшего света, за руки взявшись, меж них пройдем, будто две странствующие кометы.Двадцать семь лет неудач — пустяки, если мир — в честь любви — украсили флаги, и я, побледнев, пишу стихи о тебе на листьях нотной бумаги.

Нам печали избыть не дано

Юрий Верховский

Нам печали избыть не дано. А на склоне печального лета — Как бывало утешно одно Загрустившему сердцу поэта: Закатиться в поля и луга И леса над речными водами, Где ступала не часто нога, Где не славят природу словами! Но теперь и мечтать о тебе, Мать родная, обидно и больно — Изнывать по проклятой судьбе, По злодейке твоей своевольной. И томиться с тобой суждено Разлученным — под игом запрета, И на склоне печального лета Нам печали избыть не дано.

Другие стихи этого автора

Всего: 157

За водой мерцает серебристо

Вероника Тушнова

За водой мерцает серебристо поле в редком и сухом снегу. Спит, чернея, маленькая пристань, ни живой души на берегу. Пересвистываясь с ветром шалым, гнётся, гнётся мерзлая куга… Белым занимается пожаром первая осенняя пурга. Засыпает снег луга и нивы, мелкий, как толчёная слюда. По каналу движется лениво плотная, тяжёлая вода… Снег летит спокойный, гуще, чаще, он летит уже из крупных сит, он уже пушистый, настоящий, он уже не падает — висит… Вдоль столбов высоковольтной сети я иду, одета в белый мех, самая любимая на свете, самая красивая на свете, самая счастливая из всех!

Ночная тревога

Вероника Тушнова

Знакомый, ненавистный визг… Как он в ночи тягуч и режущ! И значит — снова надо вниз, в неведенье бомбоубежищ. И снова поиски ключа, и дверь с задвижкою тугою, и снова тельце у плеча, обмякшее и дорогое. Как назло, лестница крута,- скользят по сбитым плитам ноги; и вот навстречу, на пороге — бормочущая темнота. Здесь времени потерян счет, пространство здесь неощутимо, как будто жизнь, не глядя, мимо своей дорогою течет. Горячий мрак, и бормотанье вполголоса. И только раз до корня вздрагивает зданье, и кто-то шепотом: «Не в нас». И вдруг неясно голубой квадрат в углу, на месте двери: «Тревога кончилась. Отбой!» Мы голосу не сразу верим. Но лестница выводит в сад, а сад омыт зеленым светом, и пахнет резедой и летом, как до войны, как год назад. Идут на дно аэростаты, покачиваясь в синеве. И шумно ссорятся ребята, ища осколки по примятой, белесой утренней траве.

Я одна тебя любить умею

Вероника Тушнова

Я одна тебя любить умею, да на это права не имею, будто на любовь бывает право, будто может правдой стать неправда. Не горит очаг твой, а дымится, не цветёт душа твоя — пылится. Задыхаясь, по грозе томится, ливня молит, дождика боится… Всё ты знаешь, всё ты понимаешь, что подаришь — тут же отнимаешь. Всё я знаю, всё я понимаю, боль твою качаю, унимаю… Не умею сильной быть и стойкой, не бывать мне ни грозой, не бурей… Всё простишь ты мне, вину любую, кроме этой доброты жестокой.

А знаешь, все еще будет!..

Вероника Тушнова

А знаешь, все еще будет! Южный ветер еще подует, и весну еще наколдует, и память перелистает, и встретиться нас заставит, и еще меня на рассвете губы твои разбудят. Понимаешь, все еще будет! В сто концов убегают рельсы, самолеты уходят в рейсы, корабли снимаются с якоря… Если б помнили это люди, чаще думали бы о чуде, реже бы люди плакали. Счастье — что онo? Та же птица: упустишь — и не поймаешь. А в клетке ему томиться тоже ведь не годится, трудно с ним, понимаешь? Я его не запру безжалостно, крыльев не искалечу. Улетаешь? Лети, пожалуйста… Знаешь, как отпразднуем Встречу!

Котенок

Вероника Тушнова

Котенок был некрасив и худ, сумбурной пестрой раскраски. Но в нашем семействе обрел уют, избыток еды и ласки. И хотя у котенка вместо хвоста нечто вроде обрубка было, котенок был — сама доброта, простодушный, веселый, милый… Увы! Он казался мне так нелеп, по — кроличьи куцый, прыткий… Мне только что минуло восемь лет, и я обожала открытки. Я решила: кто — нибудь подберет, другой хозяин найдется, я в траву посадила у чьих — то ворот маленького уродца. Он воспринял предательство как игру: проводил доверчивым взглядом и помчался восторженно по двору, забавно брыкая задом. Повторяю — он был некрасив и тощ, его я жалела мало. Но к ночи начал накрапывать дождь, в небе загромыхало… Я не хотела ни спать, ни есть — мерещился мне котенок, голодный, продрогший, промокший весь среди дождливых потемок. Никто из домашних не мог понять причины горя такого… Меня утешали отец и мать: — Отыщем… возьмем другого…- Другой был с большим пушистым хвостом, образец красоты и силы. Он был хорошим, добрым котом, но я его не любила…

Порой он был ворчливым оттого

Вероника Тушнова

Н. Л. ЧистяковуПорой он был ворчливым оттого, что полшага до старости осталось. Что, верно, часто мучила его нелегкая военная усталость.Но молодой и беспокойный жар его хранил от мыслей одиноких — он столько жизней бережно держал в своих ладонях, умных и широких.И не один, на белый стол ложась, когда терпеть и покоряться надо, узнал почти божественную власть спокойных рук и греющего взгляда.Вдыхал эфир, слабел и, наконец, спеша в лицо неясное вглядеться, припоминал, что, кажется, отец смотрел вот так когда-то в раннем детстве.А тот и в самом деле был отцом и не однажды с жадностью бессонной искал и ждал похожего лицом в молочном свете операционной.Своей тоски ничем не выдал он, никто не знает, как случилось это,- в какое утро был он извещен о смерти сына под Одессой где-то…Не в то ли утро, с ветром и пургой, когда, немного бледный и усталый, он паренька с раздробленной ногой сынком назвал, совсем не по уставу.

Улыбаюсь, а сердце плачет

Вероника Тушнова

Я давно спросить тебя хотела

Вероника Тушнова

Я давно спросить тебя хотела: разве ты совсем уже забыл, как любил мои глаза и тело, сердце и слова мои любил…Я тогда была твоей отрадой, а теперь душа твоя пуста. Так однажды с бронзового сада облетает поутру листва.Так снежинки — звездчатое чудо — тонким паром улетают ввысь. Я ищу, ищу тебя повсюду, где же ты? откликнись, отзовись.Как мне горько, странно, одиноко, в темноту протянута рука. Между нами пролегла широко жизни многоводная река.Но сильна надежда в человеке, я ищу твой равнодушный взгляд. Все таки мне верится, что реки могут поворачивать назад.

Яблоки

Вероника Тушнова

Ты яблоки привез на самолете из Самарканда лютою зимой, холодными, иззябшими в полете мы принесли их вечером домой.Нет, не домой. Наш дом был так далеко, что я в него не верила сама. А здесь цвела на стеклах синих окон косматая сибирская зима.Как на друзей забытых, я глядела на яблоки, склоняясь над столом, и трогала упругое их тело, пронизанное светом и теплом.И целовала шелковую кожу, и свежий запах медленно пила. Их желтизна, казалось мне, похожа на солнечные зайчики была.В ту ночь мне снилось: я живу у моря. Над морем зной. На свете нет войны. И сад шумит. И шуму сада вторит ленивое шуршание волны.Я видела осеннюю прогулку, сырой асфальт и листья без числа. Я шла родным московским переулком и яблоки такие же несла.Потом с рассветом ворвались заботы. В углах синел и колыхался чад… Топили печь… И в коридоре кто-то сказал: «По Реомюру — пятьдесят».Но как порою надо нам немного: среди разлук, тревоги и невзгод мне легче сделал трудную дорогу осколок солнца, заключенный в плод.

Человек живет совсем немного

Вероника Тушнова

Человек живет совсем немного — несколько десятков лет и зим, каждый шаг отмеривая строго сердцем человеческим своим. Льются реки, плещут волны света, облака похожи на ягнят… Травы, шелестящие от ветра, полчищами поймы полонят. Выбегает из побегов хилых сильная блестящая листва, плачут и смеются на могилах новые живые существа. Вспыхивают и сгорают маки. Истлевает дочерна трава… В мертвых книгах крохотные знаки собраны в бессмертные слова.

Шагаю хвойною опушкой

Вероника Тушнова

Шагаю хвойною опушкой, и улыбаюсь, и пою, и жестяной помятой кружкой из родничка лесного пью. И слушаю, как славка свищет, как зяблик ссорится с женой, и вижу гриб у корневища сквозь папоротник кружевной… Но дело-то не в певчих птицах, не в роднике и не в грибе,- душа должна уединиться, чтобы прислушаться к себе. И раствориться в блеске этом, и слиться с этой синевой, и стать самой теплом и светом, водой, и птицей, и травой, живыми соками напиться, земную силу обрести, ведь ей века еще трудиться, тысячелетия расти.

Что-то мне недужится

Вероника Тушнова

Что-то мне недужится, что-то трудно дышится… В лугах цветет калужница, в реке ветла колышется, и птицы, птицы, птицы на сто ладов поют, и веселятся птицы, и гнезда птицы вьют. …Что-то неспокойно мне, не легко, не просто… Стремительные, стройные вокруг поселка сосны, и тучи, тучи, тучи белы, как молоко, и уплывают тучи далеко-далеко. Да и меня никто ведь в плену не держит, нет. Мне ничего не стоит на поезд взять билет и в полночь на разъезде сойти в глуши лесной, чтоб быть с тобою вместе, чтоб стать весне весной. И это так возможно… И это так нельзя… Летит гудок тревожно, как филин голося, и сердце, сердце, сердце летит за ним сквозь мглу, и горько плачет сердце: «Как мало я могу!»