Если б не было учителя
Если б не было учителя, То и не было б, наверное, Ни поэта, ни мыслителя, Ни Шекспира, ни Коперника.
И поныне бы, наверное, Если б не было учителя, Неоткрытые Америки Оставались неоткрытыми.
И не быть бы нам Икарами, Никогда б не взмыли в небо мы, Если б в нас его стараньями Крылья выращены не были.
Без его бы сердца доброго Не был мир так удивителен. Потому нам очень дорого Имя нашего учителя!
Похожие по настроению
Не смейте забывать учителей
Андрей Дементьев
Не смейте забывать учителей. Они о нас тревожатся и помнят. И в тишине задумавшихся комнат Ждут наших возвращений и вестей. Им не хватает этих встреч нечастых. И, сколько бы ни миновало лет, Случается учительское счастье Из наших ученических побед. А мы порой так равнодушны к ним: Под Новый Год не шлём им поздравлений. А в суете иль попросту из лени Не пишем, не заходим, не звоним. Они нас ждут. Они следят за нами И радуются всякий раз за тех, Кто снова где-то выдержал экзамен На мужество, на честность, на успех. Не смейте забывать учителей. Пусть будет жизнь достойна их усилий. Учителями славится Россия. Ученики приносят славу ей. Не смейте забывать учителей!
Учитесь
Эдуард Асадов
Учитесь мечтать, учитесь дружить, Учитесь милых своих любить И жить горячо и смело. Воспитывать душу и силу чувств Не только труднейшее из искусств, Но сверхважнейшее дело! — Позвольте, — воскликнет иной простак,- Воспитывать чувства? Но как же так? Ведь в столбик они не множатся! Главное в жизни без лишних слов — Это найти и добыть любовь, А счастье само приложится! Спорщики, спорщики! Что гадать, Реку времен не вернете вспять, Чтоб заново жить беспечно. Так для чего ж повторять другим Всех наших горьких ошибок дым, Жизнь-то ведь быстротечна. Нельзя не учась водить самолет, Но разве же проще любви полет, Где можно стократ разбиться? Веру, тепло и сердечность встреч Разве легко на земле сберечь? Как же тут не учиться?! Учитесь, товарищи, уступать, Учитесь по совести поступать И где бы ни пить — не упиться. Не просто быть честным всегда и везде, И чтобы быть верным в любой беде, Трижды не грех учиться! С готовой, красивой душой навек Отнюдь не рождается человек, Ничто ведь само не строится, Уверен, что скромником и бойцом, Отзывчивым, умницей, храбрецом — Учатся и становятся! Но как это сделать? Легко сказать! Как сделать? А душу тренировать На искренность, на заботы. Как в спорте, как в музыке, как в труде Тренаж нужен людям везде-везде, Вот так и берут высоты. Высоты всяческой красоты, Любви и действительной доброты, И нечего тут стыдиться! Ведь ради того, чтоб не зря весь век Носили мы звание Человек — Стоит, друзья, учиться!
Хорошо, что нет Царя
Георгий Иванов
Хорошо, что нет Царя. Хорошо, что нет России. Хорошо, что Бога нет. Только желтая заря, Только звезды ледяные, Только миллионы лет. Хорошо — что никого, Хорошо — что ничего, Так черно и так мертво, Что мертвее быть не может И чернее не бывать, Что никто нам не поможет И не надо помогать.
Вожди жизни
Иван Коневской
Луна — укор, и суд, и увещанье, Закатных судорог льдяная дочь. Нас цепенит недвижное молчанье, Нас леденит безвыходная ночь. Но звезды кротко так вдали мерцают, К нам в душу с лаской истовой глядят; Хоть приговор луны не отрицают, Зато любовь к безбрежности родят. То — солнце — кубок животворной влаги, То — сердце мира с кровью огневой: Впускает в нас ток пенистой отваги И властно рвет в круг жизни мировой. И кровь в нас снова живчиком струится. Для нас свет солнца, это — жало в плоть! Мир лучезарных грез в душе роится… Да, ты рожден нас нежить и колоть, О мощный свет! — В своей нетленной дали, В блаженстве стройном разметался ты; В бездонных горизонтах увидали Мы новый мир бодрящей теплоты.
Поэту
Николай Алексеевич Некрасов
Где вы - певцы любви, свободы, мира И доблести?.. Век «крови и меча»! На трон земли ты посадил банкира, Провозгласил героем палача… Толпа гласит: «Певцы не нужны веку!» И нет певцов… Замолкло божество… О, кто ж теперь напомнит человеку Высокое призвание его?.. Прости слепцам, художник вдохновенный, И возвратись!.. Волшебный факел свой, Погашенный рукою дерзновенной, Вновь засвети над гибнущей толпой! Вооружись небесными громами! Наш падший дух взнеси на высоту, Чтоб человек не мертвыми очами Мог созерцать добро и красоту… Казни корысть, убийство, святотатство! Сорви венцы с предательских голов, Увлекших мир с пути любви и братства, Стяжанного усильями веков, На путь вражды!.. В его дела и чувства Гармонию внести лишь можешь ты. В твоей груди, гонимый жрец искусства, Трон истины, любви и красоты.
К.К. Павловой (Хвалю я вас за то, что вы)
Николай Языков
Хвалю я вас за то, что вы Поете нам, не как иныя, Что вам отечество Россия, Вам — славной дочери Москвы! Что вам дался язык наш чудный, Метальный, звонкой, самогудный. Разгульный, меткий наш язык! Ведь он не всякому по силам! А почитательницам милым Чужесловесных дум и книг Он не доступен — и не знают Они его — они болтают Другим, не русским языком Свои мечты и впечатленья: И нет на них благословенья. Они у бога нипочем! Я вас хвалю и уважаю За то, что вы родному краю Принадлежите всей душой, Что вы по-нашему поете, Хоть языки Шенье и Гете Послушны вам, как ваш родной. Я вас хвалю — и рад я буду, Когда пойдет ходить повсюду Моя правдивая хвала За подвиг ваш, во имя ваше: Она действительней и краше И в свете более смела, Скорей отыщет грешны души: Да слышит, кто имеет уши!
Простите бедность этих строк
Ольга Берггольц
Простите бедность этих строк, но чем я суть их приукрашу? Я так горжусь, что дал мне бог поэзию и дружбу Вашу. Неотторжимый клин души, часть неплененного сознанья, чистейший воздух тех вершин, где стало творчеством — страданье, вот надо мною Ваша власть, мне все желаннее с годами… На что бы совесть оперлась, когда б Вас не было меж нами?!
Библиотека
Петр Вяземский
В хранилище веков, в святыне их наследства, Творцов приветствую, любимых мной из детства, Путеводителей, наставников, друзей. Их пламень воспалил рассвет души моей; Обязан вкусом им, занятьем и забавой, Быть может — как узнать? — обязан буду славой. Вергилий, друг полей и благодетель их, Любить их, украшать и петь твой учит стих. Гораций, всех веков по духу современник, Поэт всех возрастов, всех наций соплеменник, Которому всегда довольны, в смех и в грусть, И учатся еще, уж зная наизусть. И жизнь исправил ты, и встретил смерть с улыбкой; Мудрец незыблемый и царедворец гибкой, Ты льстил не приторно, учил не свысока, И время на тебе не тронуло венка, Который соплели веселье и рассудок Из сладострастных роз и вечных незабудок. Кипящий Марциал, дурачеств римских бич! Где ни подметил их, спешил стихом настичь; И я тебе вослед наметываю руку В безграмотную спесь и грамотную скуку. Проперций и Тибулл, у коих в наши дни, Педантам не во гнев, исхитил лавр Парни. Андрей Шенье! {1} Певец и мученик свободы, На плаху в жертву ты принес младые годы И полное надежд грядущее принес, Когда тиранов серп, во дни гражданских гроз, Свирепо пожинал под жатвою кровавой Всё, что грозило им иль доблестью, иль славой. Так умирая, ты сказать со вздохом мог, Что многого еще хранил в себе залог. Твой стих — неполный звук души в мечтах обильной. Уныл и сладостен, как памятник умильный Надежд, растерзанных под бурею судеб. Феб древних алтарей и новых песней Феб Животворят его согласным вдохновеньем. По древним образцам романтик исполненьем, Шенье! в трудах твоих решился бы тот спор, Что к музам внес вражду междоусобных ссор И вечно без конца, как подвиг Пенелопы, Не довершен ни мной, ни «Вестником Европы». Руссо, враг общества и человека друг, Сколь в сердце вкрадчив к нам сердечный твой недуг! Писатель-Бриарей! Колдун! Протей-писатель! Вождь века своего, умов завоеватель, В руке твоей перо — сраженья острый меч. Но, пылкий, не всегда умел его беречь Для битвы праведной и, сам страстям покорный, Враг фанатизма, был фанатик ты упорный. Другим оставя труд костер твой воздвигать, Покаюсь: я люблю с тобою рассуждать, Вослед тебе идти от важных истин к шуткам И смело пламенеть враждою к предрассудкам. Как смертный ты блуждал, как гений ты парил И в области ума светилом новым был. Плутарховых времен достойная Коринна, По сердцу женщина и по душе мужчина, Философ мудростью и пламенем поэт, Восторгов для тебя в нас недоступных нет, Страстями движешь ты, умом, воображеньем; Твой слог, трепещущий сердечным вдохновеньем, Как отголосок чувств, всегда красноречив; Как прихоть женщины, как радуги отлив, Разнообразен он, струист и своенравен. О, долго будешь ты воспоминаньем славен, Коппет! {2} где Неккеру, игре народных бурь Блеснула в тишине спокойствия лазурь И где изгнанница тревожила из ссылки Деспота чуткий ум и гнев, в порывах пылкий. В сиянье, он робел отдельного луча И, мир поработив владычеству меча, С владычеством ума в совместничестве гордом Он личного врага воюя в мненье твердом, Державу мысли сам невольно признавал. Осуществивший нам поэта идеал, О Шиллер, как тебя прекрасно отражало Поэзии твоей блестящее зерцало. В тоске неведенья, в борьбе с самим собой, Влечешь ли ты и нас в междоусобный бой Незрелых помыслов, надежд высокомерных, Ты возвращаешь ли в унынье чувств неверных, На счастье данную, {3} сомнительный залог, Который выплатить мир целый бы не мог; Иль, гордыя души смирив хаос мятежный, Мрак бури озаришь ты радугой надежной И гласом сладостным, как звуком горних лир, Врачуешь сердца скорбь и водворяешь мир В стихию буйную желаний беспокойных, Равно господствуешь ты властью песней стройных. И вас здесь собрала усердная рука, Законодателей родного языка, Любимцев русских муз, ревнителей науки, Которых внятные, живые сердцу звуки Будили в отроке, на лоне простоты, Восторги светлые и ранние мечты. Вас ум не понимал, но сердце уж любило: К вам темное меня предчувствие стремило. Непосвященный жрец, неведомый себе, Свой жребий в вашей я угадывал судьбе. Ваш мерный глас мой слух пробудит ли случайно, Ему, затрепетав, я радовался тайно. Сколь часто, весь не свой, заслушивался я, Как гула стройных волн иль песней соловья, Созвучья стройных строф певца Елисаветы, И слезы вещие, гря дущих дум приметы, В глазах смеющихся сверкали у меня, И весь я полон был волненья и огня. И ныне в возраст тот, как вкус верней и строже Ценит, что чувствовал, когда я был моложе, Умильно дань плачу признательности вам, Ума споспешникам, прекрасного жрецам! К отечеству любовь была в вас просвещеньем. К успехам сограждан пылая чистым рвеньем, Как силою меча, могуществом пера Герои мирные, сподвижники Петра, На светлом поприще, где он, боец державный, В борьбе с невежеством, настойчивой и славной, Ум завоевывал и предрассудки гнал, Стяжали вы венец заслуженных похвал. Но многим ли из вас расцвел и лавр бесплодный? Забывчивой молвой и памятью народной Уважен, признан ли ваш бескорыстный труд? К вам света хладного внимателен ли суд? Не многих чистое, родное достоянье, Нам выше светится во тьме благодеянье. Наследовали мы ваш к пользе смелый жар И свято предадим его потомкам в дар. Пусть чернь блестящая у праздности в объятьях О ваших именах, заслугах и занятьях Толкует наобум и в адрес-календарь Заглядывать должна, чтоб справиться, кто встарь Был пламенный Петров, порывистый и сжатый, Иль юной Душеньки певец замысловатый. Утешьтесь! Не вотще в виду родной земли Вы звезды ясные в окрестной тьме зажгли.
Пришла ко мне девочка
Вероника Тушнова
Пришла ко мне девочка с заплаканными глазами, с надеждой коснулась моей руки: -Ведь вы же когда-то любили сами,- вы даже писали об этом стихи… Я не хочу так, я не согласна… Скажите, разве она права? Зачем она перед целым классом вслух читала его слова? Зачем так брезгливо поджала губы, когда рвала листок пополам, зачем говорила о нас так грубо, что мне повторять неудобно вам. Мы очень с ним дружим… -Я это знаю. -Он очень хороший! -Я помню, да… -Вы разве знакомы с ним? -Да, была я такой же девчонкой, как ты, тогда он тоже писал мне записки… -Значит, вы мне поверите? -Всей душой! …И вот разговор откровенный начат между маленькой женщиной и большой. Через час, утешившись в детском горе, она ушла на каток… А я разговор продолжаю, волнуясь, спрою, тревожно на сердце у меня. Если учительница вскрывает чужие письма- прощенья нет! Простите, я кажется подрываю педагогический авторитет? Простите, но все это- дело поэта, а я к тому же еще и мать… Поэт Маяковский писал «Про это» затем, что про это надо писать! Мы учим детей от гриппа спасаться, улицы учим переходить, так как же этого не касаться, как будто легко научиться любить. (Казалось бы, это проще простого!) Но я про любовь настоящую, ту, когда самая жизнь отдается без слова за отчизну, за женщину, за мечту… Чтобы люди веку по росту были, такими надо вырастить их, чтобы с детства все, что они любили, любили бы больше себя самих! _Пришла ко мне девочка с заплаканными глазами, вами обиженная до слез. Почему вы в доверии ей отказали? Потрудитесь ответить на этот вопрос! Ведь не просто школьница перед доскою, единица, из коих составлен класс,- вам было доверено сердце людское… Теперь оно больше не верит в вас!
Когда еще за школьной партой
Всеволод Рождественский
Когда еще за школьной партой Взгляд отрывал я от страниц, Мне мир казался пестрой картой, Ожившей картой — без границ! В воображении вставали Земель далеких чудеса, И к ним в синеющие дали Шел бриг, поднявший паруса. Дышал я в пальмах вечным маем На океанских островах, Жил в легкой хижине с Маклаем, Бродил с Арсеньевым в горах, В песках и чащах шел упрямо К озерам, где рождался Нил, В полярных льдах на мостик «Фрама» С отважным Нансеном всходил. И выла буря в восемь баллов В туманах северных широт, Когда со мной Валерий Чкалов Вел через тучи самолет… Но что чудес искать далеко? Они вот здесь, живут сейчас, Где мир, раскинутый широко, Построен нами — и для нас! Смотри — над нашими трудами Взошла бессмертная звезда. Моря сдружили мы с морями, В пустынях ставим города. Земли умножилось убранство, Чтоб вся она была как сад, И в межпланетное пространство Родные спутники летят. Не вправе ль мы сказать о чуде, Что завоевано борьбой: Его творят простые люди, Такие же, как мы с тобой!
Другие стихи этого автора
Всего: 157За водой мерцает серебристо
Вероника Тушнова
За водой мерцает серебристо поле в редком и сухом снегу. Спит, чернея, маленькая пристань, ни живой души на берегу. Пересвистываясь с ветром шалым, гнётся, гнётся мерзлая куга… Белым занимается пожаром первая осенняя пурга. Засыпает снег луга и нивы, мелкий, как толчёная слюда. По каналу движется лениво плотная, тяжёлая вода… Снег летит спокойный, гуще, чаще, он летит уже из крупных сит, он уже пушистый, настоящий, он уже не падает — висит… Вдоль столбов высоковольтной сети я иду, одета в белый мех, самая любимая на свете, самая красивая на свете, самая счастливая из всех!
Ночная тревога
Вероника Тушнова
Знакомый, ненавистный визг… Как он в ночи тягуч и режущ! И значит — снова надо вниз, в неведенье бомбоубежищ. И снова поиски ключа, и дверь с задвижкою тугою, и снова тельце у плеча, обмякшее и дорогое. Как назло, лестница крута,- скользят по сбитым плитам ноги; и вот навстречу, на пороге — бормочущая темнота. Здесь времени потерян счет, пространство здесь неощутимо, как будто жизнь, не глядя, мимо своей дорогою течет. Горячий мрак, и бормотанье вполголоса. И только раз до корня вздрагивает зданье, и кто-то шепотом: «Не в нас». И вдруг неясно голубой квадрат в углу, на месте двери: «Тревога кончилась. Отбой!» Мы голосу не сразу верим. Но лестница выводит в сад, а сад омыт зеленым светом, и пахнет резедой и летом, как до войны, как год назад. Идут на дно аэростаты, покачиваясь в синеве. И шумно ссорятся ребята, ища осколки по примятой, белесой утренней траве.
Я одна тебя любить умею
Вероника Тушнова
Я одна тебя любить умею, да на это права не имею, будто на любовь бывает право, будто может правдой стать неправда. Не горит очаг твой, а дымится, не цветёт душа твоя — пылится. Задыхаясь, по грозе томится, ливня молит, дождика боится… Всё ты знаешь, всё ты понимаешь, что подаришь — тут же отнимаешь. Всё я знаю, всё я понимаю, боль твою качаю, унимаю… Не умею сильной быть и стойкой, не бывать мне ни грозой, не бурей… Всё простишь ты мне, вину любую, кроме этой доброты жестокой.
А знаешь, все еще будет!..
Вероника Тушнова
А знаешь, все еще будет! Южный ветер еще подует, и весну еще наколдует, и память перелистает, и встретиться нас заставит, и еще меня на рассвете губы твои разбудят. Понимаешь, все еще будет! В сто концов убегают рельсы, самолеты уходят в рейсы, корабли снимаются с якоря… Если б помнили это люди, чаще думали бы о чуде, реже бы люди плакали. Счастье — что онo? Та же птица: упустишь — и не поймаешь. А в клетке ему томиться тоже ведь не годится, трудно с ним, понимаешь? Я его не запру безжалостно, крыльев не искалечу. Улетаешь? Лети, пожалуйста… Знаешь, как отпразднуем Встречу!
Котенок
Вероника Тушнова
Котенок был некрасив и худ, сумбурной пестрой раскраски. Но в нашем семействе обрел уют, избыток еды и ласки. И хотя у котенка вместо хвоста нечто вроде обрубка было, котенок был — сама доброта, простодушный, веселый, милый… Увы! Он казался мне так нелеп, по — кроличьи куцый, прыткий… Мне только что минуло восемь лет, и я обожала открытки. Я решила: кто — нибудь подберет, другой хозяин найдется, я в траву посадила у чьих — то ворот маленького уродца. Он воспринял предательство как игру: проводил доверчивым взглядом и помчался восторженно по двору, забавно брыкая задом. Повторяю — он был некрасив и тощ, его я жалела мало. Но к ночи начал накрапывать дождь, в небе загромыхало… Я не хотела ни спать, ни есть — мерещился мне котенок, голодный, продрогший, промокший весь среди дождливых потемок. Никто из домашних не мог понять причины горя такого… Меня утешали отец и мать: — Отыщем… возьмем другого…- Другой был с большим пушистым хвостом, образец красоты и силы. Он был хорошим, добрым котом, но я его не любила…
Порой он был ворчливым оттого
Вероника Тушнова
Н. Л. ЧистяковуПорой он был ворчливым оттого, что полшага до старости осталось. Что, верно, часто мучила его нелегкая военная усталость.Но молодой и беспокойный жар его хранил от мыслей одиноких — он столько жизней бережно держал в своих ладонях, умных и широких.И не один, на белый стол ложась, когда терпеть и покоряться надо, узнал почти божественную власть спокойных рук и греющего взгляда.Вдыхал эфир, слабел и, наконец, спеша в лицо неясное вглядеться, припоминал, что, кажется, отец смотрел вот так когда-то в раннем детстве.А тот и в самом деле был отцом и не однажды с жадностью бессонной искал и ждал похожего лицом в молочном свете операционной.Своей тоски ничем не выдал он, никто не знает, как случилось это,- в какое утро был он извещен о смерти сына под Одессой где-то…Не в то ли утро, с ветром и пургой, когда, немного бледный и усталый, он паренька с раздробленной ногой сынком назвал, совсем не по уставу.
Улыбаюсь, а сердце плачет
Вероника Тушнова
Улыбаюсь, а сердце плачет в одинокие вечера. Я люблю тебя. Это значит — я желаю тебе добра. Это значит, моя отрада, слов не надо и встреч не надо, и не надо моей печали, и не надо моей тревоги, и не надо, чтобы в дороге мы рассветы с тобой встречали. Вот и старость вдали маячит, и о многом забыть пора… Я люблю тебя. Это значит — я желаю тебе добра. Значит, как мне тебя покинуть, как мне память из сердца вынуть, как не греть твоих рук озябших, непосильную ношу взявших? Кто же скажет, моя отрада, что нам надо, а что не надо, посоветует, как же быть? Нам никто об этом не скажет, и никто пути не укажет, и никто узла не развяжет… Кто сказал, что легко любить?
Я давно спросить тебя хотела
Вероника Тушнова
Я давно спросить тебя хотела: разве ты совсем уже забыл, как любил мои глаза и тело, сердце и слова мои любил…Я тогда была твоей отрадой, а теперь душа твоя пуста. Так однажды с бронзового сада облетает поутру листва.Так снежинки — звездчатое чудо — тонким паром улетают ввысь. Я ищу, ищу тебя повсюду, где же ты? откликнись, отзовись.Как мне горько, странно, одиноко, в темноту протянута рука. Между нами пролегла широко жизни многоводная река.Но сильна надежда в человеке, я ищу твой равнодушный взгляд. Все таки мне верится, что реки могут поворачивать назад.
Яблоки
Вероника Тушнова
Ты яблоки привез на самолете из Самарканда лютою зимой, холодными, иззябшими в полете мы принесли их вечером домой.Нет, не домой. Наш дом был так далеко, что я в него не верила сама. А здесь цвела на стеклах синих окон косматая сибирская зима.Как на друзей забытых, я глядела на яблоки, склоняясь над столом, и трогала упругое их тело, пронизанное светом и теплом.И целовала шелковую кожу, и свежий запах медленно пила. Их желтизна, казалось мне, похожа на солнечные зайчики была.В ту ночь мне снилось: я живу у моря. Над морем зной. На свете нет войны. И сад шумит. И шуму сада вторит ленивое шуршание волны.Я видела осеннюю прогулку, сырой асфальт и листья без числа. Я шла родным московским переулком и яблоки такие же несла.Потом с рассветом ворвались заботы. В углах синел и колыхался чад… Топили печь… И в коридоре кто-то сказал: «По Реомюру — пятьдесят».Но как порою надо нам немного: среди разлук, тревоги и невзгод мне легче сделал трудную дорогу осколок солнца, заключенный в плод.
Человек живет совсем немного
Вероника Тушнова
Человек живет совсем немного — несколько десятков лет и зим, каждый шаг отмеривая строго сердцем человеческим своим. Льются реки, плещут волны света, облака похожи на ягнят… Травы, шелестящие от ветра, полчищами поймы полонят. Выбегает из побегов хилых сильная блестящая листва, плачут и смеются на могилах новые живые существа. Вспыхивают и сгорают маки. Истлевает дочерна трава… В мертвых книгах крохотные знаки собраны в бессмертные слова.
Шагаю хвойною опушкой
Вероника Тушнова
Шагаю хвойною опушкой, и улыбаюсь, и пою, и жестяной помятой кружкой из родничка лесного пью. И слушаю, как славка свищет, как зяблик ссорится с женой, и вижу гриб у корневища сквозь папоротник кружевной… Но дело-то не в певчих птицах, не в роднике и не в грибе,- душа должна уединиться, чтобы прислушаться к себе. И раствориться в блеске этом, и слиться с этой синевой, и стать самой теплом и светом, водой, и птицей, и травой, живыми соками напиться, земную силу обрести, ведь ей века еще трудиться, тысячелетия расти.
Что-то мне недужится
Вероника Тушнова
Что-то мне недужится, что-то трудно дышится… В лугах цветет калужница, в реке ветла колышется, и птицы, птицы, птицы на сто ладов поют, и веселятся птицы, и гнезда птицы вьют. …Что-то неспокойно мне, не легко, не просто… Стремительные, стройные вокруг поселка сосны, и тучи, тучи, тучи белы, как молоко, и уплывают тучи далеко-далеко. Да и меня никто ведь в плену не держит, нет. Мне ничего не стоит на поезд взять билет и в полночь на разъезде сойти в глуши лесной, чтоб быть с тобою вместе, чтоб стать весне весной. И это так возможно… И это так нельзя… Летит гудок тревожно, как филин голося, и сердце, сердце, сердце летит за ним сквозь мглу, и горько плачет сердце: «Как мало я могу!»