Быль о Степане Седове
Большой Медведицы нет ковша, Луна не глядит с небес. Ночь темна… Затих Черемшан. Гасит огни Мелекесс.Уснул и Бряндинский колхоз… Только на дальних буграх Ночь светла без луны и звезд, — Там тарахтят трактора.Другие кончают осенний сев, Стыдно им уступать — Вот почему сегодня не все Бряндинцы могут спать.Пускай осенняя ночь дрожа Холодом бьет в ребро, — Люди работают и сторожат Свое трудовое добро…Амбар — копилка общих трудов — Полон отборных семян. Его сторожит Степан Седов, По прозвищу Цыган.Крепок амбара железный запор, Зорок у сторожа глаз. Не потревожат враг и вор Семян золотой запас.Слышит Степан, как новые га С бою берут трактора. И ночь идет, темна и долга, И долго еще до утра.Мысли плывут, как дым махры: «Колхоз… ребятишки… жена… Скоро всем для зимней поры Обувка будет нужна…»Осенняя ночь долга и глуха, И утра нет следов, Еще и первого петуха Не слышал Степан Седов…И вдруг — испуг расширил зрачок Черных цыганских глаз: На небе огненный язычок Вспыхнул и погас.И следом дым, как туман с реки, Клубом поплыл седым. И взвились новые языки И палевым сделали дым.Глядит Степан из черной тьмы, И губы шепчут дрожа: Или соседи… или мы… В нашем конце пожар!Огонь присел в дыму глухом, Невидимый, но живой, И прыгнул огненным петухом, Вздымая гребень свой.Степаново сердце бьет набат, Забегал сонный колхоз. И вспыхнул крик: «Седовы горят!» И прогремел обоз…Искры тучами красных мух Носятся над огнем… Степан едва переводит дух, — И двое спорят о нем.— Степан! Колхозные семена Не время тебе стеречь! Смотри! В огне семья и жена! — Так первый держит речь.— Горит твой дом! Горит твой кров! Что тебе до людей? Беги, Седов! Спеши, Седов! Спасай жену и детей!Но в этот яростный разговор Крикнул голос второй: — Постой, Степан! И враг и вор Ходят ночной порой!Такого часа ждут они, Готовы к черным делам!.. Жена и дети там не одни, — Ты здесь нужней, чем там.Амбар получше обойди, Быть может, неспроста Горит твой дом! Не уходи, Не уходи с поста!Тебе плоды колхозных трудов Недаром доверил мир!..- И был на посту Степан Седов, Пока не снял бригадир.Утих пожар. Как дым белёс, Холодный встал рассвет. И тут увидел весь колхоз, Что черный сторож сед.И рассказало всем без слов Волос его серебро, Как сторожил Степан Седов Колхозное добро.
Похожие по настроению
Ночлег чумаков
Алексей Кольцов
Вблизи дороги столбовой Ночует табор кочевой Сынов Украины привольной. В степи и пасмурно и темно: Ни звезд блестящих, ни луны На небе нет; и тишины Ночной ничто не нарушает; Порой проезжий лишь играет, И колокольчик почтовой, Звеня над тройкой удалой, На миг молчанье прерывает. Между возов огонь горит; На тагане котел висит; Чумак раздетый, бородатый, Поджавшись на ногах, сидит И кашу с салом кипятит. За табором невдалеке Волы усталые пасутся; Они никем не стерегутся. Беспечно пред огнем в кружке Хохлы чумазые, седые, С усами хлопцы молодые, Простершись на траве, лежат И вдаль невесело глядят. Чем чумаков прогнать дремоту? Давно ль утратили охоту Они петь песни старины? Чем ныне так развлечены? Бывало, часто, ночью темной, Я с ними время разделял И, помню, песням их внимал С какой-то радостью невольной… Но вот во тьме игра свирели, Вот тихо под свирель запели Они про жизнь своих дедов, Украйны вольныя сынов… И как те песни сердцу милы, Как выразительны, унылы, Протяжны, звучны и полны Преданьями родной страны!..
Давно в степи блуждая дикой
Федор Сологуб
Давно в степи блуждая дикой, Вдали от шумного жилья, Внезапно благовест великий, Соборный звон услышал я. Охвачен трепетным смятеньем, Забывши тесный мой шалаш, Спешу к проснувшимся селеньям, Твержу: «Товарищи, я — ваш!» Унынье тёмное уснуло, Оставил душу бледный страх, — И сколько говора и гула На перекрёстках и путях!
Цыгане в пути
Игорь Северянин
Вчера опять пророческое племя Пустилось в путь, забрав своих детей; У матерей созрел дюшес грудей; Зрачки горят… (Не знойно ль было семя?…) Отцы бредут, блестя своим оружьем, И табором раскинулась семья, Тяжелыми глазами обоймя Простор небес с тоскливым равнодушьем. Всегда при них звучнее песни птиц. Им божество дает благоволенья: Там, где они, — пышнее цвет растенья, Там орошен утеса гордый шпиц. И, как сады, цветут для них пустыни… Для них нет тайн, — и счастья нет отныне…
Леконт де Лиль. Огненная жертва
Иннокентий Анненский
С тех пор, как истины прияли люди свет, Свершилось 1618 лет. На небе знойный день. У пышного примаса Гостей по городу толпится с ночи масса;Слились и яркий звон и гул колоколов, И море зыблется на площади голов. По скатам красных крыш и в волны злато льется, И солнце городу нарядному смеется,На стены черные обители глядит, Мосты горбатые улыбкой золотит, И блещет меж зубцов кривых и старых башен, Где только что мятеж вставал и зол, и страшен.Протяжным рокотом, как гулом вешних вод, Тупик, и улицу, и площадь, и проход, Сливаясь, голоса и шумы заливают, И руки движутся, и плечи напирают.Все в белом иноки: то черный, то седой, То гладко выбритый, то с длинной бородой, Тонсуры, лысины, шлыки и капюшоны, На кровных скакунах надменные бароны,Попоны, шитые девизами гербов, И ведьмы старые с огрызками зубов… И дамы пышные на креслах и в рыдванах, И белые брыжжи на розовых мещанах,И винный блеск в глазах, и винный аромат Меж пестрой челяди гайдучьей и солдат. Шуты и нищие, ханжи и проститутки, И кантов пение, и площадные шутки,И с ночи, кажется, все эти люди тут, Чтоб видеть, как живым еретика сожгут. А с высоты костра, по горло цепью скручен, К столбу дубовому привязан и измучен,На море зыбкое взирает еретик, И мрачной горечью подернут строгий лик. Он видит у костра безумных изуверов, Он слышит вопли их и гимны лицемеров.В горячке диких снов воздев себе венцы, Вот злые двинулись попарно чернецы; Дрожат уста у них от бешеных хулений, Их руки грязные бичуют светлый гений,Из глаз завистливых струится темный яд: Они пожрать его, а не казнить хотят. И стыдно за людей прикованному стало… Вдруг занялся огонь, береста затрещала,Вот пурпурный язык ступни ему лизнул И быстро по пояс змеею обогнул. Надулись волдыри и лопнули, и точно Назревшей мякотью плода кто брызнул сочной.Когда ж огонь ему под сердце подступил, «О Боже, Боже мой!» — он в муках возопил. А с площади монах кричит с усмешкой зверской: «Что, дьявольская снедь, отступник богомерзкий?О Боге вспомнил ты, да поздно на беду. Ну, здесь не догоришь — дожаришься в аду». И муки еретик гордыней подавляя И страшное лицо из пламени являя,Где кожу черную кипящий пот багрил, На жалком выродке глаза остановил И словом из огня стегнул его, как плетью: «Холоп, не радуйся напрасно… междометью!»Тут бешеный огонь слова его прервал, Но гнев и меж костей там долго бушевал…
В степи
Иван Суриков
Кони мчат-несут. Степь всё вдаль бежит; Вьюга снежная На степи гудит. Снег да снег кругом; Сердце грусть берёт; Про моздокскую Степь ямщик поёт… Как простор степной Широко-велик; Как в степи глухой Умирал ямщик; Как в последний свой Передсмертный час Он товарищу Отдавал приказ: «Вижу, смерть меня Здесь, в степи, сразит, — Не попомни, друг, Злых моих обид. Злых моих обид Да и глупостей, Неразумных слов, Прежней грубости. Схорони меня Здесь, в степи глухой; Вороных коней Отведи домой. Отведи домой, Сдай их батюшке; Отнеси поклон Старой матушке. Молодой жене Ты скажи, друг мой, Чтоб меня она Не ждала домой… Кстати, ей ещё Не забудь сказать: Тяжело вдовой Мне её кидать! Передай словцо Ей прощальное И отдай кольцо Обручальное. Пусть о мне она Не печалится; С тем, кто по сердцу, Обвенчается!» Замолчал ямщик, Слеза катится… Да в степи глухой Вьюга плачется. Голосит она, В степи стон стоит, Та же песня в ней Ямщика звучит: «Как простор степной Широко-велик; Как в степи глухой Умирал ямщик».
Изгнанник
Константин Михайлович Симонов
Испанским республиканцам Нет больше родины. Нет неба, нет земли. Нет хлеба, нет воды. Все взято. Земля. Он даже не успел в слезах, в пыли Припасть к ней пересохшим ртом солдата. Чужое море билось за кормой, В чужое небо пену волн швыряя. Чужие люди ехали «домой», Над ухом это слово повторяя. Он знал язык. Его жалели вслух За костыли и за потертый ранец, А он, к несчастью, не был глух, Бездомная собака, иностранец. Он высадился в Лондоне. Семь дней Искал он комнату. Еще бы! Ведь он искал чердак, чтоб был бедней Последней лондонской трущобы. И наконец нашел. В нем потолки текли, На плитах пола промокали туфли, Он на ночь у стены поставил костыли — Они к утру от сырости разбухли. Два раза в день спускался он в подвал И медленно, скрывая нетерпенье, Ел черствый здешний хлеб и запивал Вонючим пивом за два пенни. Он по ночам смотрел на потолок И удивлялся, ничего не слыша: Где «юнкерсы», где неба черный клок И звезды сквозь разодранную крышу? На третий месяц здесь, на чердаке, Его нашел старик, прибывший с юга; Старик был в штатском платье, в котелке, Они едва смогли узнать друг друга. Старик спешил. Он выложил на стол Приказ и деньги — это означало, Что первый час отчаянья прошел, Пора домой, чтоб все начать сначала, Но он не может. «Слышишь, не могу!»- Он показал на раненую ногу. Старик молчал. «Ей-богу, я не лгу, Я должен отдохнуть еще немного». Старик молчал. «Еще хоть месяц так, А там — пускай опять штыки, застенки, мавры». Старик с улыбкой расстегнул пиджак И вынул из кармана ветку лавра, Три лавровых листка. Кто он такой, Чтоб забывать на родину дорогу? Он их смотрел на свет. Он гладил их рукой, Губами осторожно трогал. Как он посмел забыть? Три лавровых листка. Что может быть прочней и проще? Не все еще потеряно, пока Там не завяли лавровые рощи. Он в полночь выехал. Как родина близка, Как долго пароход идет в тумане… Когда он был убит, три лавровых листка Среди бумаг нашли в его кармане.
Казнь
Михаил Зенкевич
Их вывели тихо под стук барабана, За час до рассвета, пред радужным днем — И звезды среди голубого тумана Горели холодным огнем. Мелькнули над темной водой альбатросы, Светился на мачте зеленый фонарь… И мрачно, и тихо стояли матросы — Расстрелом за алое знамя мстит царь. . . . . . . . . . . . .Стоял он такой же спокойный и властный, Как там средь неравной борьбы, Когда задымился горящий и красный «Очаков» под грохот пальбы. Все взглядом округленным странно, упрямо Зачем-то смотрели вперед: Им чудилась страшная, темная яма… Команда… Построенный взвод… А вот Березань, точно карлик горбатый; Сухая трава и пески… Шеренгою серой застыли солдаты… Гроба из досок у могилы, мешки… На море свободном, на море студеном, Здесь казнь приготовил им старый холоп, И в траурной рясе с крестом золоченым Подходит услужливый поп… Поставили… Саван надели холщовый…- Он гордо отбросил мешок… Взгляд грустный, спокойно-суровый Задумчив и странно глубок. . . . . . . . . . . . . .Все кончено было, когда позолота Блеснула на небе парчой огневой, И с пеньем и гиканьем рота Прошлась по могиле сырой. . . . . . . . . . . . .Напрасно!.. Не скроете глиной И серым, сыпучим песком Борьбы их свободной, орлиной И бледные трупы с кровавым пятном.
Кавказская быль
Николай Гнедич
Кавказ освещается полной луной; Аул и станица на горном покате Соседние спят; лишь казак молодой, Без сна, одинокий, сидит в своей хате.Напрасно, казак, ты задумчив сидишь, И сердца биеньем минуты считаешь; Напрасно в окно на ручей ты глядишь, Где тайного с милой свидания чаешь.Желанный свидания час наступил, Но нет у ручья кабардинки прекрасной, Где счастлив он первым свиданием был И первой любовию девы, им страстной;Где, страстию к деве он сам ослеплен, Дал клятву от веры своей отступиться, И скоро принять Магометов закон, И скоро на Фати прекрасной жениться.Глядит на ручей он, сидя под окном, И видит он вдруг, близ окна, перед хатой, Угрюмый и бледный, покрыт башлыком, Стоит кабардинец под буркой косматой.То брат кабардинки, любимой им, был, Давнишний кунак казаку обреченный; Он тайну любви их преступной открыл Беда кабардинке, яуром прельщенной!«Сестры моей ждешь ты? — он молвит.— Сестра К ручью за водой не пойдет уже, чаю; Но клятву жениться ты дал ей: пора! Исполни ее… Ты молчишь? Понимаю.Пойми ж и меня ты. Три дня тебя ждать В ауле мы станем; а если забудешь, Казак, свою клятву,— пришел я сказать, Что Фати в день третий сама к нему будет».Сказал он и скрылся. Казак молодой Любовью и совестью три дни крушится. И как изменить ему вере святой? И как ему Фати прекрасной лишиться?И вот на исходе уж третьего дня, Когда он, размучен тоскою глубокой, Уж в полночь, жестокий свой жребий кляня, Страдалец упал на свой одр одинокий,—Стучатся; он встал, отпирает он дверь; Вошел кабардинец с мешком за плечами; Он мрачен как ночь, он ужасен как зверь, И глухо бормочет, сверкая очами:«Сестра моя здесь, для услуг кунака»,— Сказал он и стал сопротиву кровати, Мешок развязал, и к ногам казака Вдруг выкатил мертвую голову Фати.«Для девы без чести нет жизни у нас; Ты — чести и жизни ее похититель — Целуйся ж теперь с ней хоть каждый ты час! Прощай! я — кунак твой, а бог — тебе мститель!»На голову девы безмолвно взирал Казак одичалыми страшно очами; Безмолвно пред ней на колени упал, И с мертвой — живой сочетался устами…Сребрятся вершины Кавказа всего; Был день; к перекличке, пред дом кошевого, Сошлись все казаки, и нет одного — И нет одного казака молодого!
Костра степного взвивы
Николай Клюев
Костра степного взвивы, Мерцанье высоты, Бурьяны, даль и нивы — Россия — это ты! На мне бойца кольчуга, И, подвигом горя, В туман ночного луга Несу светильник я. Вас, люди, звери, гады, Коснется ль вещий крик: Огонь моей лампады — Бессмертия родник! Всё глухо. Точит злаки Степная саранча… Передо мной во мраке Колеблется свеча, Роняет сны-картинки На скатертчатый стол — Минувшего поминки, Грядущего символ.
Погонщик скота, сожранный им
Велимир Хлебников
В ласкающем воздухе леготе, О, волосы, по плечу бегайте. Погонщик скота Твердислав Губами стоит моложав. Дороги железной пред ним полотно, Где дальнего поезда катит пятно. Или выстукивай лучше колеса, Чтоб поезд быстрее и яростней несся, Или к урочному часу спеши И поезду прапором красным маши. Там за страною зеленой посева Слышишь у иволги разум напева. Юноша, юноша, идем и ты Мне повинуйся и в рощу беги, Собирай для продажи цветы, Чугунные уже зашатались круги. Нет, подъехал тяжко поезд — Из железа темный зверь — И совсем не беспокоясь Потянул погонщик дверь. Сорок боровов взвизгнуло, Взором бело-красных глаз И священного разгула Тень в их лицах пронеслась. Сорок боровов взвизгнуло, Возглашая: смерть надежде! Точно ветер дуя в дуло, Точно ветер тихий прежде. Колеса несутся, колеса стучат! Скорее, скорее, скорей! Сорок боровов молчат, Древним разумом зверей урчат! И к задумчивому вою Примешался голос страсти: Тело пастыря живое Будет порвано на части.
Другие стихи этого автора
Всего: 79Здравствуй, школа!
Василий Лебедев-Кумач
Быстро лето пролетело, Наступил учебный год, Но и осень нам немало Дней хороших принесет. Здравствуй, осень золотая! Школа, солнцем залитая! Наш просторный, светлый класс, Ты опять встречаешь нас.
Если б имела я десять сердец
Василий Лебедев-Кумач
Вся я горю, не пойму отчего… Сердце, ну как же мне быть? Ах, почему изо всех одного Можем мы в жизни любить?Сердце в груди Бьется, как птица, И хочешь знать, Что ждет впереди, И хочется счастья добиться!Радость поет, как весенний скворец, Жизнь и тепла и светла. Если б имела я десять сердец, — Все бы ему отдала!Сердце в груди Бьется, как птица, И хочешь знать, Что ждет впереди, И хочется счастья добиться!
Моя
Василий Лебедев-Кумач
Мужик хлестал жестоко клячу По умным, горестным глазам. И мне казалось, я заплачу, Когда я бросился к возам. — Пусти, товарищ, ты не смеешь! Он обернулся зол и дик: — Моя! Какую власть имеешь? Нашелся тоже… большевик!
Стройка
Василий Лебедев-Кумач
Идут года, яснеет даль… На месте старой груды пепла Встает кирпич, бетон и сталь. Живая мощь страны окрепла.Смешно сказать — с каким трудом Я доставал стекло для рамы! Пришла пора — и новый дом Встает под окнами упрямо.Не по заказу богачей Его возводят, как когда-то, Встает он — общий и ничей, Кирпичный красный агитатор.Эй, вы, соратники борьбы, На узкой стиснутые койке, Бодрей смотрите! Как грибы, Растут советские постройки.Сам обыватель вдруг угас, Смиривши свой ехидный шепот, И изумленно-зоркий глаз На нас наводят из Европы…Идут года, яснеет даль… На месте старой груды пепла Встает кирпич, бетон и сталь. Живая мощь страны окрепла.
Так будет
Василий Лебедев-Кумач
Мы доживем свой век в квартире, Построенной при старом мире, Кладя заплаты там и тут На неприглядное наследство. Но наши внуки проведут Свое сверкающее детство Не так, как деды и отцы, Согнувшись в жалкой кубатуре. Наследникам борьбы и бури Мы возведем дома-дворцы. И радует меня сознанье, Что, может быть, в каком-то зданье Частица будет кирпича от Кумача.
Жаркая просьба
Василий Лебедев-Кумач
Солнце, одумайся, милое! Что ты! Кочегары твои, видно, спятили. Смотри, от твоей сверхурочной работы Расплавились все обыватели. В тресте, на фабрике, — всюду одурь! Ты только взгляни, порадуйся: Любой деляга хуже, чем лодырь, Балдеет от каждого градуса… Зря вот ты, солнце, газет не читаешь, Прочти и прими во внимание: Ты нам без толку жару пускаешь, А у нас срываешь задание. Пойми, такая жара — преступление, Дай хоть часок холодненький. Смотри: заразились знойной ленью Лучшие профработники! Перо едва дотащилось до точки, Не хочешь — а саботируешь. Солнце смеется и сушит строчки… Разве его сагитируешь?
Две сестры
Василий Лебедев-Кумач
Запах мыла, уютный и острый, Всюду — пар, и вода, и белье… В комнатушке беседуют сестры Про житье, Про бытье…Над корытом склонясь и стирая, Раскрасневшись, как мак, от жары, Смотрит искоса младшая Рая На изящное платье сестры. Лида — в новеньком, и перед Лидой Стыдно ей за белье, за старье…— Райка, милая! Ты не завидуй! Не гляди так на платье мое… У Сергея — опять увлеченье. Он подолгу не любит скучать. Ты не знаешь, какое мученье Видеть все — и терпеть… и молчать! Каждый день я их вместе встречаю… Ну, скажи, разве можно так жить? Остается позвать ее к чаю И заставить меня ей служить! Он является с нею открыто И вчера пропадал до утра…- И, поднявши лицо от корыта, Смотрит нежно на Лиду сестра. — Что мне делать? Уйти? Я хотела! Ну, уйду, — а кому я нужна? Скажут: «Что вы умеете делать? Специальность какая?» Жена! Я беспомощна, милая Райка! Десять лет отдала я ему… Кто я? Даже не домохозяйка, Он мне не дал прийти ни к чему! Не завидуй! Пускай от работы Ноют руки твои день и ночь, Ты без платьев сидишь… Но зато ты… Но зато у тебя муж и дочь! У тебя есть семья… А я…- И, замазавшись в мыльном объятье, Лида крепко целует сестру. — Что ты, Лидка! Испортишь все платье! Ах, какая! Ну, дай я сотру!
В Москву
Василий Лебедев-Кумач
Рвет на клочья встречный ветер Паровозный сизый дым. Над полями тает вечер… Хорошо быть молодым!С верхней полки ноги свесив, Шуткой девушек смешить, Коротать дорогу песней, Волноваться и спешить.Пусть туманом даль намокла, Никнет блеклая трава, Ветер свистом лижет стекла. «С-с-скоро крас-с-сная Мос-с-сква!»Едут все кругом учиться, Не вагон, а целый вуз! Светят молодостью лица, Паровоз ворчит и злится И везет, везет в столицу Небывало шумный «груз».Крики, споры, разговоры, Хохот дружный и густой… — Говорю же, это скорый! — Нет, не скорый, а простой! — Стыдно, друг, в путейцы метишь, А с движеньем не знаком! — Ой, как долго!.. Едешь, едешь… — Кто пойдет за кипятком?!— Нет, товарищ, вы, как страус, Не ныряйте под крыло, «Фауст» есть, конечно, «Фауст», Но что было, то прошло!Взять хоть образ Маргариты, Что он сердцу говорит? — Эх, брат, что ни говори ты, Трудно жить без Маргарит…— Слушай, Нинка, ты отстала, Петухом не налетай. О фосфатах ты читала? О коррозии металла Не читала? Почитай!..Позабыв о жарком лете, Мокнет блеклая трава, В стекла бьется скользкий ветер, И вдали туманно светит Необъятная Москва.Паровозный дым, как войлок, Рваным пологом плывет. Точно конь, почуяв стойло, Паровоз усилил ход.Станционные ограды Глухо сдвинулись вокруг… Эй, Москва! Прими, как надо, Молодежные отряды Дружной армии наук!
Новь
Василий Лебедев-Кумач
Тает облачко тумана… Чуть светает… Раным-рано Вышел старый дед с клюкой. Бел как лунь, в рубашке длинной, Как из повести старинной, — Ну, совсем, совсем такой! Вот тропа за поворотом, Где мальчишкой желторотым К быстрой речке бегал дед… В роще, в поле — он как дома, Все вокруг ему знакомо Вот уж семь десятков лет… Семь десятков лет — не мало!.. Все случалось, все бывало… Голод, войны и цари, — Все ушло, покрылось новью… И на новь глядит с любовью Белый, высохший старик. Он стоит, склонясь над нивой. Золотой густою гривой Колосится в поле рожь. Нет межей во ржи огромной, И своей полоски скромной В этом море не найдешь. Деловитый и серьезный, Смотрит дед, и хлеб колхозный Сердце радует ему. — Эх! И знатно колосится! — Дед хотел перекреститься, Да раздумал… Ни к чему!
Два мира
Василий Лебедев-Кумач
На жадных стариков и крашеных старух Все страны буржуазные похожи, — От них идет гнилой, тлетворный дух Склерозных мыслей и несвежей кожи.Забытой юности не видно и следа, Позорной зрелости ушли былые свойства… Ни мускулов, окрепших от труда, Ни красоты, ни чести, ни геройства.Надет парик на впалые виски, И кровь полна лекарством и водою, Но жадно жить стремятся старики И остро ненавидят молодое.Укрыв на дне столетних сундуков Кровавой ржавчиной подернутые клады, Они боятся бурь и сквозняков, Насыпав в окна нафталин и ладан.У двери стерегут закормленные псы, Чтоб не ворвался свежей мысли шорох, И днем и ночью вешают весы: Для сытых — золото, а для голодных — порох.Бесстыден облик старческих страстей, — Наркотиком рожденные улыбки, И яркий блеск фальшивых челюстей, И жадный взор, завистливый и липкий.Толпа лакеев в золоте ливрей Боится доложить, что близок час последний И что стоит, как призрак у дверей, Суровый, молодой, решительный наследник!Страна моя! Зрачками смелых глаз Ты пристально глядишь в грядущие столетья, Тебя родил рабочий бодрый класс, Твои любимцы — юноши и дети!Ты не боишься натисков и бурь, Твои друзья — природа, свет и ветер, Штурмуешь ты небесную лазурь С энергией, невиданной на свете!И недра черные и полюс голубой — Мы все поймем, отыщем и подымем. Как весело, как радостно с тобой Быть смелыми, как ты, и молодыми!Как радостно, что мысли нет преград, Что мир богов, и старческий и узкий, У нас не давит взрослых и ребят, И труд свободный наливает мускул!Чтоб мыслить, жить, работать и любить, Не надо быть ни знатным, ни богатым, И каждый может знания добыть — И бывший слесарь расщепляет атом!Страна моя — всемирная весна! Ты — знамя мужества и бодрости и чести! Я знаю, ты кольцом врагов окружена И на тебя вся старь в поход собралась вместе.Но жизнь и молодость — повсюду за тобой, Твой каждый шаг дает усталым бодрость! Ты победишь, когда настанет бой, Тому порукой твой цветущий возраст!
На катке
Василий Лебедев-Кумач
У "ремесленницы" Зинки Крепко врезаны пластинки В каблуки. Пусть не модные ботинки У "ремесленницы" Зинки — У нее в руках коньки! Ни в кино и ни к подругам Нынче Зинка не пойдет, — По катку навстречу вьюгам Будет мчаться круг за кругом, Будет звонко резать лед… Ну, скорее на трамвай — Не зевай! Тормоши людской поток. На каток! На каток! Барабан, стучи! Дуйте лучше, трубачи! Нынче праздник на катке, В ледяном городке. Люди, как чаинки в блюдце, Вкруг катка легко несутся По дорожке беговой; Флаги вьются, Льются, Бьются Высоко над головой…У закованной реки Ждут в теплушке огоньки, Манит крепкий, синий лед, Ноги сделались легки… Поскорей надеть коньки… Вот!.. — Ой, Петров, я упаду! Глупый. Ну, куда несется? Вдруг ремень с ноги сорвется На ходу?.. Разобьюсь тогда на льду! Я устала. Стойте! Ну же! Вон туда, под елку, в тень… Затяните мне потуже Мой ремень!..- Спину гнет Петров дугой. — Не на этой, на другой! Вот тюлень!..Зинке жарко. Часто дышит, Щеки алы, как заря. А Петров, поднявшись, пишет Возле лавки вензеля. На ходу Вывел четкую звезду, А потом быстрей волчка Букву "Зе" вплетает в "Ка". Буква "Ка" не без причин: Звать Петрова — Константин.
Как много девушек хороших
Василий Лебедев-Кумач
Как много девушек хороших, Как много ласковых имен! Но лишь одно из них тревожит, Унося покой и сон, Когда влюблен.Любовь нечаянно нагрянет, Когда ее совсем не ждешь, И каждый вечер сразу станет Удивительно хорош, И ты поешь:— Сердце, тебе не хочется покоя! Сердце, как хорошо на свете жить! Сердце, как хорошо, что ты такое! Спасибо, сердце, что ты умеешь так любить!