Крики паровоза

Давид Давидович Бурлюк

Руби твердые воздуха зеркал Флагами желтым и черным[1] маши Кто уже отсверкал в глуши[2] Бедная сторожка и 10 синих глаз Отрезана ножка у двух зараз Громадные копыта[3] вышиты кровью Жизнь забыта под бровью[4]

- *Под ногами зачастую видим бездну разлитую Над мостами не всегда блещет колкая звезда Ночи скрипка[5] часто визгом нарушает тишину Прижимается ошибка[6] к темноглазому вину[7].

Свистки.
Поезд.
Колеса.
Луна.
Поезд.
Возможность катастрофы.
Окно.

Похожие по настроению

На железной дороге

Алексей Жемчужников

Еду, всё еду… Меня укачало… Видов обрывки с обеих сторон; Мыслей толпа без конца и начала; Странные грезы — ни бденье, ни сон…Трудно мне вымолвить слово соседу; Лень и томленье дорожной тоски… Сутки-другие всё еду, всё еду… Грохот вагона, звонки да свистки…Мыслей уж нет. Одуренный движеньем, Только смотрю да дивлюсь, как летят С каждого места и с каждым мгновеньем Время — вперед, а пространство — назад.

Я на крыше паровоза ехал в город Уфалей

Борис Рыжий

Я на крыше паровоза ехал в город Уфалей и обеими руками обнимал моих друзей — Водяного с Черепахой, щуря детские глаза. Над ушами и носами проплывали небеса. Можно лечь на синий воздух и почти что полететь, на бескрайние просторы влажным взором посмотреть: лес налево, луг направо, лесовозы, трактора. Вот бродяги-работяги поправляются с утра. Вот с корзинами маячат бабки, дети-грибники. Моют хмурые ребята мотоциклы у реки. Можно лечь на теплый ветер и подумать-полежать: может, правда нам отсюда никуда не уезжать? А иначе даром, что ли, желторотый дуралей — я на крыше паровоза ехал в город Уфалей? И на каждом на вагоне, волей вольною пьяна, «Приму» ехала курила вся свердловская шпана.

Пока проходит поезд

Игорь Северянин

Я в поле. Вечер. Полотно. Проходит поезд. Полный ход. Чужая женщина в окно Мне отдается и берет. Ей, вероятно, двадцать три, Зыбка в ее глазах фиоль. В лучах оранжевой зари Улыбку искривляет боль. Я женщину крещу. Рукой Она мне дарит поцелуй. Проходит поезд. Сам не свой, Навек теряя, я люблю.

В вагоне

Илья Эренбург

В купе господин качался, дремал, качаясь Направо, налево, еще немножко. Качался один, неприкаянный, От жизни качался от прожитой. Милый, и ты в пути, Куда же нам завтра идти! Но верю: ватные лица, Темнота, чемоданы, тюки, И рассвет, что тихо дымится Среди обгорелых изб, Под белым небом, в бесцельном беге, Отряхая и снова вбирая Сон, полусон, — Все томится, никнет и бредит Одним концом.

В вагоне

Максимилиан Александрович Волошин

Снова дорога. И с силой магической Всё это: вновь охватило меня: Грохот, носильщики, свет электрический, Крики, прощанья, свистки, суетня…Снова вагоны едва освещенные, Тусклые пятна теней, Лица склоненные Спящих людей. Мерный, вечный, Бесконечный, Однотонный Шум колес. Шепот сонный В мир бездонный Мысль унес… Жизнь… работа… Где-то, кто-то Вечно что-то Всё стучит. Ти-та… то-та… Вечно что-то Мысли сонной Говорит. Так вот в ушах и долбит, и стучит это: Ти-та-та… та-та-та… та-та-та… ти-та-та… Мысли с рыданьями ветра сплетаются, Поезд гремит, перегнать их старается…Чудится, еду в России я… Тысячи верст впереди. Ночь неприютная, темная. Станция в поле… Огни ее — Глазки усталые, томные Шепчут: «Иди…» Страх это? Горе? Раздумье? Иль что ж это? Новое близится, старое прожито. Прожито — отжито. Вынуто — выпито… Ти-та-та… та-та-та… та-та-та… ти-та-та…Чудится степь бесконечная… Поезд по степи идет. В вихре рыданий и стонов Слышится песенка вечная. Скользкие стены вагонов Дождик сечет. Песенкой этой всё в жизни кончается, Ею же новое вновь начинается, И бесконечно звучит и стучит это: Ти-та-та… та-та-та… та-та-та… ти-та-та…Странником вечным В пути бесконечном Странствуя целые годы, Вечно стремлюсь я, Верую в счастье, И лишь в ненастье В шуме ночной непогоды Веет далекою Русью. Мысли с рыданьями ветра сплетаются, С шумом колес однотонным сливаются. И безнадежно звучит и стучит это: Ти-та-та… та-та-та… та-та-та… ти-та-та…

Собачий поезд

Николай Николаевич Асеев

1 Стынь, Стужа, Стынь, Стужа, стынь, стынь, стынь! День — ужас, день — ужас, День, день, динь! Это бубен шаманий, или ветер о льдину лизнул? Всё равно: он зовет, он заманивает в бесконечную белизну. А р р о э! А р р р о э! А р р р р о э! В ушах — полозьев лисий визг, глазам темно от синих искр, упрям упряжек поиск — летит собачий поезд! А р р о э! А р р р о э! А р р р р о э! А р р р р р о э! 2 На уклонах — нарты швыдче… Лишь бичей привычный щелк. Этих мест седой повытчик — затрубил слезливо волк. И среди пластов скрипучих, где зрачки сжимает свет, он — единственный попутчик, он — ночей щемящий бред. И он весь — гремящая песнь нестихающего отчаяния, и над ним полыхают дни векового молчания! «Я один на белом свете вою зазвеневшей древле тетивою!» — «И я, человек, ловец твой и недруг, также горюю горючей тоскою и бедствую в этих беззвучья недрах!» Стынь, Стужа, Стынь, Стужа, стынь, стынь, стынь! День — ужас, день — ужас, День, день, динь! 3 Но и здесь, среди криков города, я дрожу твоей дрожью, волк, и видна опененная морда над раздольем Днепров и Волг. Цепенеет земля от края и полярным кроется льдом, и трава замирает сырая при твоем дыханье седом, хладнокровьем грозящие зимы завевают уста в метель… Как избегнуть — промчаться мимо вековых ледяных сетей? Мы застыли у лица зим. Иней лют зал — лаз тюлений. Заморожен — нежу розу, безоружен — нежу роз зыбь, околдован: «На вот локон!» Скован, схован у висков он. Эта песенка — синего Севера тень, замирающий в сумраке перевертень, но хотелось весне побороть в ней безголосых зимы оборотней. И, глядя на сияние Севера, на дыхание мертвое света, я опять в задышавшем напеве рад раззвенеть, что еще не допето. 4 Глаза слепит от синих искр, в ушах — полозьев зыбкий свист, упрям упряжек поиск — летит собачий поезд!.. Влеки, весна, меня, влеки туда, где стынут гиляки, где только тот в зимовья вхож, кто в шерсти вывернутых кож, где лед ломается, звеня, где нет тебя и нет меня, где всё прошло и стало блестящим сном кристалла!

И поступь и голос у времени тише…

Самуил Яковлевич Маршак

И поступь и голос у времени тише Всех шорохов, всех голосов. Шуршат и работают тайно, как мыши, Колесики наших часов. Лукавое время играет в минутки, Не требуя крупных монет. Глядишь - на счету его круглые сутки, И месяц, и семьдесят лет. Секундная стрелка бежит что есть мочи Путем неуклонным своим. Так поезд несется просторами ночи, Пока мы за шторами спим.

Лирическая конструкция

Вадим Шершеневич

Все, кто в люльке Челпанова мысль свою вынянчил! Кто на бочку земли сумел обручи рельс набить! За расстегнутым воротом нынче Волосатую завтру увидеть!Где раньше леса, как зеленые ботики, Надевала весна и айда — Там глотки печей в дымной зевоте Прямо в небо суют города.И прогресс стрижен бобриком требований Рукою, где вздуты жилы железнодорожного узла. Докуривши махорку деревни, Последний окурок села,Телескопами счистивши тайну звездной перхоти, Вожжи солнечных лучей машиной схватив, В силометре подъемника электричеством кверху Внук мой гонит, как черточку лифт.Сумрак кажет трамваи, как огня кукиши, Хлопают жалюзи магазинов, как ресницы в сто пуд, Мечет вновь дискобол науки Граммофонные диски в толпу.На пальцах проспектов построек заусеницы, Сжата пальцами плотин, как женская глотка, вода, И объедают листву суеверий, как гусеницы, Извиваясь суставами вагонов, поезда.Церковь бьется правым клиросом Под напором фабричных гудков. Никакому хирургу не вырезать Аппендицит стихов.Подобрана так или иначе Каждой истине сотня ключей, Но гонококк соловьиный не вылечен В лунной и мутной моче.Сгорбилась земля еще пуще Под асфальтом до самых плеч, Но поэта, занозу грядущего, Из мякоти не извлечь.Вместо сердца — с огромной плешиной, С глазами, холодными, как вода на дне, Извиваясь, как молот бешеный, Над раскаленным железом дней,Я сам в Осанне великолепного жара, Для обеденных столов ломая гробы, Трублю сиреной строчек, шофер земного шара И Джек-потрошитель судьбы.И вдруг металлический, как машинные яйца, Смиряюсь, как собачка под плеткой Тубо — Когда дачник, язык мой, шляется По аллее березовых твоих зубов.Мир может быть жестче, чем гранит еще, Но и сквозь пробьется крапива строк вновь, А из сердца поэта не вытащить Глупую любовь.

Наш паровоз, стрелой лети

Владимир Владимирович Маяковский

С белым букетом из дымных роз бежит паровоз, летит паровоз… За паровозом — толпой вагончик. Начни считать — и брось, не кончив! Вагоны красные, как раки сва̀ренные, и все гружённые, и все товарные… Приветно машет вослед рука: — Должно, пшеница, должно, мука! — Не сходит радость со встречных рож: — Должно, пшеница, должно быть, рожь! — К вокзалу главному за пудом пуд в сохранной целости привез маршрут… Два человечика, топыря пузо, с одной квитанцией пришли за грузом: — Подать три тысячи четыре места: «Отчет Урало-металло-треста!» — С усердьем тратя избыток си́лищи, за носильщиком потел носильщик… Несут гроссбух, приличный том, весом почти в двухэтажный дом. Потом притащили, как — неведомо, в два километра! — степь, а не ведомость! Кипы обиты в железные планки: это расписки, анкеты, бланки… Четверо гнулись от ящика следующего, таща фотографии с их заведующего. В дальнейшем было не менее тру́дненько: Профили, фасы ответ сотрудников. И тут же в трехтонки сыпались прямо за диаграммою диаграмма. Глядя на это, один ротозей высказал мысль не особенно личную: — Должно, с Ленинграда картинный музей везут заодно с библиотекой Публичною. — Пыхтит вокзал, как самовар на кухне: — Эй, отчетность, гроссбухнем! Волокитушка сама пойдет! Попишем, подпишем, гроссбухнем! — [B]* * *[/B] Свезли, сложили. Готово. Есть! Блиндаж надежней любого щита. Такое никогда никому не прочесть, никому никогда не просчитать. Предлагаю: — не вижу выхода иного — сменить паровоз на мощный и новый и писаное и пишущих по тундре и по́ лесу послать поближе к Северному полюсу… Пускай на досуге, без спешки и лени, арифметике по отчетам учат тюленей!

На железной дороге

Яков Петрович Полонский

Мчится, мчится железный конек! По железу железо гремит. Пар клубится, несется дымок; Мчится, мчится железный конек, Подхватил, посадил да и мчит. И лечу я, за делом лечу, — Дело важное, время не ждет. Ну, конек! я покуда молчу… Погоди, соловьем засвищу, Коли дело-то в гору пойдет… Вон навстречу несется лесок, Через балки грохочут мосты, И цепляется пар за кусты; Мчится, мчится железный конек, И мелькают, мелькают шесты… Вон и родина! Вон в стороне Тесом крытая кровля встает, Темный садик, скирды на гумне; Там старушка одна, чай, по мне Изнывает, родимого ждет. Заглянул бы я к ней в уголок, Отдохнул бы в тени тех берез, Где так много посеяно грез. Мчится, мчится железный конек И, свистя, катит сотни колес. Вон река — блеск и тень камыша; Красна девица с горки идет, По тропинке идет не спеша; Может быть — золотая душа, Может быть — красота из красот. Познакомиться с ней бы я мог, И не все ж пустяки городить, — Сам бы мог, наконец, полюбить… Мчится, мчится железный конек, И железная тянется нить. Вон, вдали, на закате пестрят Колокольни, дома и острог; Однокашник мой там, говорят, Вечно борется, жизни не рад… И к нему завернуть бы я мог… Поболтал бы я с ним хоть часок! Хоть немного им прожито лет, Да не мало испытано бед… Мчится, мчится железный конек, Сеет искры летучие вслед… И, крутя, их несет ветерок На росу потемневшей земли, И сквозь сон мне железный конек Говорит: «Ты за делом, дружок, Так ты нежность-то к черту пошли»…

Другие стихи этого автора

Всего: 147

Вечер в России

Давид Давидович Бурлюк

Затуманил взоры Свет ушел yгас Струйные дозоры Иглист скудный час Зазвенели медью Седина-ковыль Пахнет свежей снедью Под копытом пыль Затуманил взоры И уходит прочь Струйные дозоры Нега сон и ночь Прянул без оглядки Все темно вокруг Будто игры в прятки Жаждущий супруг.

Мы футуристы

Давид Давидович Бурлюк

Мы должны помещаться роскошном палаццо Апельсиновых рощ голубых Гесперид Самоцветным стихом наготой упиваться А не гулом труда не полетом акрид. А ходить мы должны облаченными злато Самоцветы камней наложивши персты Вдохновенно изысканно и немного крылато Соглядатаи горьних глубин высоты Вдохновенные мысли напевы и струны Нам несут сокровенно упорный прилив Нам созвездья сияют светила и луны Каждый час упоеньем своих молчалив А питаться должны мы девическим мясом Этих лёгких созданий рассветных лучей Ведь для нас создана невесомая расса И для нас со земли увлекли палачей. Ароматов царицы цветочные соки Нам снесли изощренно кондитер-секрет Нам склоняются копья колосьев высоких И паучья наука воздушных тенет И для нас эта тайная пьяная лета Вин тончайших пред ними помои нектар Нам объятий улыбок бессменное лето И для нас поцелуи – влюбленности дар.

Поля черны, поля темны

Давид Давидович Бурлюк

Поля черны, поля темны Влеки влеки шипящим паром. Прижмись доскам гробовым нарам — Часы протяжны и грустны. Какой угрюмый полустанок Проклятый остров средь морей, Несчастный каторжник приманок, Бегущий зоркости дверей. alt Плывет коптящий стеарин, Вокруг безмерная Россия, Необозначенный Мессия Еще не сознанных годин.

Приказ

Давид Давидович Бурлюк

Заколите всех телят Аппетиты утолять Изрубите дерева На горючие дрова Иссушите речек воды Под рукой и далеке Требушите неба своды Разъярённом гопаке Загасите все огни Ясным радостям сродни Потрошите неба своды Озверевшие народы…

Приём Хлебникова

Давид Давидович Бурлюк

Я старел, на лице взбороздились морщины — Линии, рельсы тревог и волнений, Где взрывных раздумий проносились кручины — Поезда дребезжавшие в исступленьи. Ты старел и лицо уподобилось карте Исцарапанной сетью путей, Где не мчаться уже необузданной нарте, И свободному чувству где негде лететь!.. А эти прозрачные очи глазницы Все глубже входили, и реже огня Пробегали порывы, очнувшейся птицы, Вдруг вспоминавшей ласку весеннего дня… И билось сознанье под клейкою сетью Морщин, как в сачке голубой мотылек А время стегало жестокою плетью Но был деревянным конек.

Россия за окном как темная старушка

Давид Давидович Бурлюк

РОССИЯ за окном как темная старушка О угольки загробных деревень Рассыпанных (гусиная пастушка, дымяще тлеющ пень) САМУМ И ТЬМЫ и долгих грязных далей ПЕЩЕРНАЯ и скотская и злая Блестинками иконными эмалей И сворой звезд проворных лая А я как спирт неудаачный плод На черном мирте = неба синий рот…

Скользи, пронзай стрелец

Давид Давидович Бурлюк

Скользи, пронзай стрелец, алмазный Неиссякаемый каскад… Я твой сосед, живущий праздно Люблю волненье белых стад. Познавши здесь честную схиму, И изучивши тайны треб Я даже смерть с восторгом приму, Как враном принесённый хлеб. Вокруг взнеслися остроскалы, Вершины их, венчанны льдом, В закатный час таят опалы, Когда — бесцветным станет дом. Я полюбил скрижали — книги, В них — жизнь, моя прямая цель. Они — полезные вериги Для духа праздности недель! Пускай в ночи стекло наяды Колеблют лёгкие перстом — Храню учёные услады Моём забвении златом.

Ты богиня средь храма

Давид Давидович Бурлюк

Ты богиня средь храма прекрасная, Пред Тобою склоняются ниц. Я же нищий – толпа безучастная не заметит Меня с колесниц. Ты – богиня, и в пурпур, и в золото Облачен твой таинственный стан, Из гранита изваянный молотом, Там, где синий курит фимиам. Я же нищий – у входа отрепьями, Чуть прикрыв обнаженную грудь, Овеваемый мрачными ветрами, Я пойду в свой неведомый путь.

Затворник

Давид Давидович Бурлюк

Молчанье сможешь длить пещере, Пурпурный крик таить, Спасаться углубленной вере, Кратеры Смерти пить. Книг потемневших переплёты. Как быстро мчатся корабли И окрыляются полёты От запечатанной земли.

Щастье циника

Давид Давидович Бурлюк

Весеннее шумящее убранство — Единый миг… затерянный цветах! Напрасно зришь живое постоянство Струящихся, скоротекущих снах. Изменно всё! И вероломны своды Тебя сокрывшие от хлада бурь! Везде, во всём — красивость шаткомоды! Ах, циник, щастлив ты! Иди и каламбурь!

Упало солнце кровь заката

Давид Давидович Бурлюк

Упало солнце кровь заката Восторгам дня нет, нет возврата! Лишь облаков вечернедым Восходит клубом голубым. И, если смертный отойдёт, Над ним вновь солнце не взойдёт — Лишь туча саваном седым Повиснет небесах над ним.

Родился доме день туманный

Давид Давидович Бурлюк

Родился доме день туманный, И жизнь туманна вся, Носить венец случайно данный, Над бездной ужасов скользя. Так пешеход, так злой калека Глядит на радостно детей И — зла над юностью опека, Случайноспутницей своей, Грозит глазам веселолюдным. Зелёным ивиным ветвям И путь необозримо трудный Влачит уныло по полям.