Дядя Степа
В доме восемь дробь один У заставы Ильича Жил высокий гражданин, По прозванью Каланча,
По фамилии Степанов И по имени Степан, Из районных великанов Самый главный великан.
Уважали дядю Степу За такую высоту. Шел с работы дядя Степа — Видно было за версту.
Лихо мерили шаги Две огромные ноги: Сорок пятого размера Покупал он сапоги.
Он разыскивал на рынке Величайшие ботинки, Он разыскивал штаны Небывалой ширины.
Купит с горем пополам, Повернется к зеркалам — Вся портновская работа Разъезжается по швам!
Он через любой забор С мостовой глядел во двор. Лай собаки поднимали: Думали, что лезет вор.
Брал в столовой дядя Степа Для себя двойной обед. Спать ложился дядя Степа — Ноги клал на табурет.
Сидя книги брал со шкапа. И не раз ему в кино Говорили: — Сядьте на пол, Вам, товарищ, все равно!
Но зато на стадион Проходил бесплатно он: Пропускали дядю Степу — Думали, что чемпион.
От ворот и до ворот Знал в районе весь народ, Где работает Степанов, Где прописан, Как живет,
Потому что всех быстрее, Без особенных трудов Он снимал ребятам змея С телеграфных проводов.
И того, кто ростом мал, На параде поднимал, Потому что все должны Видеть армию страны.
Все любили дядю Степу, Уважали дядю Степу: Был он самым лучшим другом Всех ребят со всех дворов.
Он домой спешит с Арбата. — Как живешь?— кричат ребята. Он чихнет — ребята хором: — Дядя Степа, будь здоров!
Дядя Степа утром рано Быстро вскакивал с дивана, Окна настежь открывал, Душ холодный принимал. Чистить зубы дядя Степа Никогда не забывал.
Человек сидит в седле, Ноги тащит по земле — Это едет дядя Степа По бульвару на осле. — Вам,— кричат Степану люди,— Нужно ехать на верблюде!
На верблюде он поехал — Люди давятся со смеха: — Эй, товарищ, вы откуда? Вы раздавите верблюда! Вам, при вашей вышине, Нужно ехать на слоне!
Дяде Степе две минуты Остается до прыжка. Он стоит под парашютом И волнуется слегка. А внизу народ хохочет: Вышка с вышки прыгать хочет!
В тир, под низенький навес, Дядя Степа еле влез. — Разрешите обратиться, Я за выстрелы плачу. В этот шар и в эту птицу Я прицелиться хочу!
Оглядев с тревогой тир, Говорит в ответ кассир: — Вам придется на колени, Дорогой товарищ, встать — Вы же можете мишени Без ружья рукой достать!
До утра в аллеях парка Будет весело и ярко, Будет музыка греметь, Будет публика шуметь.
Дядя Степа просит кассу: — Я пришел на карнавал. Дайте мне такую маску, Чтоб никто не узнавал!
— Вас узнать довольно просто,— Раздается дружный смех,— Мы узнаем вас по росту: Вы, товарищ, выше всех!
Что случилось? Что за крик? — Это тонет ученик! Он упал с обрыва в реку — Помогите человеку! На глазах всего народа Дядя Степа лезет в воду.
— Это необыкновенно!— Все кричат ему с моста.— Вам, товарищ, по колено Все глубокие места!
Жив, здоров и невредим Мальчик Вася Бородин.
Дядя Степа в этот раз Утопающего спас.
За поступок благородный Все его благодарят. — Попросите что угодно,— Дяде Степе говорят.
— Мне не нужно ничего — Я задаром спас его!
Паровоз летит, гудит, Машинист вперед глядит. Машинист у полустанка Кочегару говорит:
— От вокзала до вокзала Сделал рейсов я немало, Но готов идти на спор — Это новый семафор.
Подъезжают к семафору. Что такое за обман? Никакого семафора — У пути стоит Степан.
Он стоит и говорит: — Здесь дождями путь размыт. Я нарочно поднял руку — Показать, что путь закрыт.
Что за дым над головой? Что за гром по мостовой? Дом пылает за углом, Сто зевак стоят кругом. Ставит лестницы команда, От огня спасает дом. Весь чердак уже в огне, Бьются голуби в окне.
На дворе в толпе ребят Дяде Степе говорят: — Неужели вместе с домом Наши голуби сгорят?
Дядя Степа с тротуара Достает до чердака. Сквозь огонь и дым пожара Тянется его рука.
Он окошко открывает. Из окошка вылетают Восемнадцать голубей, А за ними — воробей.
Все Степану благодарны: Спас он птиц, и потому Стать немедленно пожарным Все советуют ему.
Но пожарникам в ответ Говорит Степанов: — Нет! Я на флот служить пойду, Если ростом подойду.
В коридоре смех и шепот, В коридоре гул речей. В кабинете — дядя Степа На осмотре у врачей.
Он стоит. Его нагнуться Просит вежливо сестра. — Мы не можем дотянуться! Объясняют доктора.—
Все, от зрения до слуха, Мы исследуем у вас: Хорошо ли слышит ухо, Далеко ли видит глаз.
Дядю Степу осмотрели, Проводили на весы И сказали: — В этом теле Сердце бьется, как часы! Рост велик, но ничего — Примем в армию его!
Но вы в танкисты не годитесь: В танке вы не поместитесь! И в пехоту не годны: Из окопа вы видны!
С вашим ростом в самолете Неудобно быть в полете: Ноги будут уставать — Вам их некуда девать!
Для таких, как вы, людей Не бывает лошадей, А на флоте вы нужны — Послужите для страны!
— Я готов служить народу,— Раздается Степин бас,— Я пойду в огонь и воду! Посылайте хоть сейчас!
Нелюдимо наше море, Неспокойно в дни войны. Днем и ночью на линкоре Пушки все заряжены́.
Глаз усталых не смыкает Дядя Степа – старшина. Без бинокля гладь морская Хорошо ему видна.
Вдруг увидел дядя Степа Километрах в тридцати Что-то вроде перископа У линкора на пути.
Так и есть! Гляди, моряк: Под водой таится враг! Залп один, за ним второй — Тонут немцы под водой.
Дядя Степа улыбнулся, К морю синему нагнулся, Из пучины темных вод Флаг фашистский достает.
Мокрый флаг, линючий флаг, Под которым плавал враг.
– Отслужила тряпка фрицам! — Заявляет старшина. — Но в хозяйстве пригодиться Может все-таки она.
Если свастику содрать, Тряпку с мылом постирать, — Приколотим на пороге, Будем ноги вытирать!
Вот прошли зима и лето. И опять пришла зима. — Дядя Степа, как ты? Где ты? Нету с моря нам ответа, Ни открытки, ни письма…
И однажды мимо моста К дому восемь дробь один Дядистепиного роста Двигается гражданин.
Кто, товарищи, знаком С этим видным моряком? Он идет, Скрипят снежинки У него под каблуком.
В складку форменные брюки, Он в шинели под ремнем. В шерстяных перчатках руки, Якоря блестят на нем.
Вот моряк подходит к дому, Всем ребятам незнакомый. И ребята тут ему Говорят: — А вы к кому?
Дядя Степа обернулся, Поднял руку к козырьку И ответил: — Я вернулся. Дали отпуск моряку.
Ночь не спал. Устал с дороги. Не привыкли к суше ноги. Отдохну. Надену китель. На диване посижу, После чая заходите — Сто историй расскажу!
Про войну и про бомбежку, Про большой линкор «Марат», Как я ранен был немножко, Защищая Ленинград.
И теперь горды ребята — Пионеры, октябрята,— Что знакомы с дядей Степой, С настоящим моряком.
Он домой идет с Арбата. — Как живешь?— кричат ребята. И теперь зовут ребята Дядю Степу Маяком.
[BR]
[B]Дядя Степа — милиционер[/B]
Кто не знает дядю Степу? Дядя Степа всем знаком! Знают все, что дядя Степа Был когда-то моряком.
Что давно когда-то жил он У заставы Ильича. И что прозвище носил он: Дядя Степа — Каланча.
И сейчас средь великанов, Тех, что знает вся страна, Жив-здоров Степан Степанов — Бывший флотский старшина.
Он шагает по району От двора и до двора, И опять на нем погоны, С пистолетом кобура.
Он с кокардой на фуражке, Он в шинели под ремнем, Герб страны блестит на пряжке — Отразилось солнце в нем!
Он идет из отделенья, И какой-то пионер Рот раскрыл от изумленья: «Вот так ми-ли-ци-о-нер!»
Дядю Степу уважают Все, от взрослых до ребят, Встретят — взглядом провожают И с улыбкой говорят:
— Да-а! Людей такого роста Встретить запросто не просто! Да-а! Такому молодцу Форма новая к лицу! Если встанет на посту, Все увидят за версту! —
Возле площади затор — Поломался светофор: Загорелся желтый свет, А зеленого все нет…
Сто машин стоят, гудят — С места тронуться хотят. Три, четыре, пять минут Им проезда не дают.
Тут сотруднику ОРУДа Дядя Степа говорит: — Что, братишка, дело худо? Светофор-то не горит!
Из стеклянной круглой будки Голос слышится в ответ: — Мне, Степанов, не до шутки! Что мне делать, дай совет!
Рассуждать Степан не стал — Светофор рукой достал, В серединку заглянул, Что-то где-то подвернул…
В то же самое мгновенье Загорелся нужный свет. Восстановлено движенье, Никаких заторов нет!
Нам ребята рассказали, Что Степана с этих пор Малыши в Москве прозвали: Дядя Степа — Светофор.
[B]* * *[/B]
Что случилось? На вокзале Плачет мальчик лет пяти. Потерял он маму в зале. Как теперь ее найти?
Все милицию зовут, А она уж тут как тут!
Дядя Степа не спеша Поднимает малыша, Поднимает над собою, Над собой и над толпою Под высокий потолок: — Посмотри вокруг, сынок!
И увидел мальчик: прямо, У аптечного ларька, Утирает слезы мама, Потерявшая сынка.
Слышит мама голос Колин: — Мама! Мама! Вот где я!— Дядя Степа был доволен: «Не распалася семья!»
[B]* * *[/B]
Шел из школы ученик — Всем известный озорник. Он хотел созорничать, Но не знал, с чего начать.
Шли из школы две подружки — В белых фартуках болтушки. В сумках — книжки и тетрадки, А в тетрадках все в порядке.
Вдруг навстречу озорник, В ранце — с двойками дневник, Нет эмблемы на фуражке, И ремень уже без пряжки.
Не успели ученицы От него посторониться — Он столкнул их прямо в грязь, Над косичками смеясь.
Ни за что он их обидел У прохожих на виду, А потом трамвай увидел — Прицепился на ходу.
На подножку встал ногой, Машет в воздухе другой!
Он не знал, что дядя Степа Видит все издалека. Он не знал, что дядя Степа Не простит озорника.
От дверей универмага Дядя Степа — в тот же миг Сделал три огромных шага Через площадь напрямик.
На трамвайном повороте Снял с подножки сорванца: — Отвечайте: где живете? Как фамилия отца?
С постовым такого роста Спорить запросто не просто.
[B]* * *[/B]
На реке и треск и гром — Ледоход и ледолом.
Полоскала по старинке Бабка в проруби простынки. Треснул лед — река пошла, И бабуся поплыла.
Бабка охает и стонет: — Ой, белье мое утонет! Ой! Попала я в беду! Ой, спасите! Пропаду!
Дядя Степа на посту — Он дежурит на мосту.
Дядя Степа сквозь туман Смотрит вдаль, как капитан. Видит — льдина. А на льдине Плачет бабка на корзине.
Не опишешь, что тут было! Дядя Степа — руки вниз, Перегнувшись за перила, Как над пропастью повис.
Он успел схватить в охапку Перепуганную бабку, А старуха — за корзину: — Я белье свое не кину!
Дядя Степа спас ее, И корзину, и белье.
[B]* * *[/B]
Шли ребята мимо зданья, Что на площади Восстанья, Вдруг глядят — стоит Степан, Их любимый великан!
Все застыли в удивленье: — Дядя Степа! Это вы? Здесь не ваше отделенье И не ваш район Москвы!
Дядя Степа козырнул, Улыбнулся, подмигнул:
— Получил я пост почетный!— И теперь на мостовой, Там, где дом стоит высотный, Есть высотный постовой!
[B]* * *[/B]
Как натянутый платок, Гладко залитый каток. На трибунах все встают: Конькобежцам старт дают.
И они бегут по кругу, А болельщики друг другу Говорят: — Гляди! Гляди! Самый длинный впереди! Самый длинный впереди, Номер «восемь» на груди!
Тут один папаша строгий Своего спросил сынка: — Вероятно, эти ноги У команды «Спартака»?
В разговор вмешалась мама: — Эти ноги у «Динамо». Очень жаль, что наш «Спартак» Не догонит их никак!
В это время объявляют: Состязаниям конец. Дядю Степу поздравляют: — Ну, Степанов! Молодец!
Дядей Степою гордится Вся милиция столицы: Степа смотрит сверху вниз, Получает первый приз.
[B]* * *[/B]
Дяде Степе, как нарочно, На дежурство надо срочно. Кто сумел бы по пути Постового подвезти?
Говорит один водитель, Молодой автолюбитель:
— Вас подбросить к отделенью Посчитал бы я за честь, Но, к большому сожаленью, Вам в «Москвич» мой не залезть!
— Эй, Степанов! Я подкину,— Тут другой шофер позвал.— Залезай ко мне в машину — В многотонный самосвал!
[B]* * *[/B]
В «Детском мире» — магазине, Где игрушки на витрине,— Появился хулиган. Он салазки опрокинул. Из кармана гвоздик вынул, Продырявил барабан.
Продавец ему: — Платите!— Он в ответ: — Не заплачу! — В отделение хотите?— Отвечает: — Да, хочу!
Только вдруг у хулигана Сердце екнуло в груди: В светлом зеркале Степана Он увидел позади.
— В отделение хотите? — Что вы! Что вы! Не хочу! — Деньги в кассу заплатите! — Сколько нужно? Заплачу!
Постовой Степан Степанов Был грозой для хулиганов.
[B]* * *[/B]
Как-то утром, в воскресенье, Вышел Степа со двора. Стоп! Ни с места! Нет спасенья: Облепила детвора.
На начальство смотрит Витя, От смущенья морщит нос: — Дядя Степа! Извините! — Что такое? — Есть вопрос!
Почему, придя с Балтфлота, Вы в милицию пошли? Неужели вы работу Лучше этой не нашли?
Дядя Степа брови хмурит, Левый глаз немного щурит, Говорит: — Ну что ж, друзья! На вопрос отвечу я!
Я скажу вам по секрету, Что в милиции служу Потому, что службу эту Очень важной нахожу!
Кто с жезлом и с пистолетом На посту зимой и летом? Наш советский постовой — Это — тот же часовой!
Ведь недаром сторонится Милицейского поста И милиции боится Тот, чья совесть не чиста.
К сожалению, бывает, Что милицией пугают Непослушных малышей. Как родителям не стыдно? Это глупо и обидно! И, когда я слышу это, Я краснею до ушей…
У ребят второго класса С дядей Степой больше часа Продолжался разговор. И ребята на прощанье Прокричали: — До свиданья! До свиданья! До свиданья! Дядя Степа — Светофор!
[BR]
[B]Дядя Степа и Егор[/B]
[I]Я, друзья, скажу вам сразу: Эта книжка — по заказу.
Я приехал в детский сад, Выступаю у ребят. «Прочитайте «Дядю Степу»,— Хором просит первый ряд.
Прочитал ребятам книжку, Не успел на место сесть, Поднимается парнишка: «А у Степы дети есть?»
Что скажу ему в ответ? Тяжело ответить: нет. Я стихи про дядю Степу Начал много лет назад.
И нигде про дядю Степу Не сказал, что он женат.
Что однажды он влюбился, Выбрал девушку одну, И на Манечке женился, И домой привел жену…[/I]
[B]* * *[/B]
Что стряслось в родильном доме В этот зимний день с утра! Это с кем гостей знакомят Сестры, няни, доктора?
В светлой, солнечной палате, Возле мамы, на кровати, На виду у прочих мам, Спит ребенок небывалый, Не малыш, а целый малый — Полных восемь килограмм!
По палатам слышен шепот, Слышен громкий разговор: — Родился у дяди Степы Сын по имени Егор!
На седьмое отделенье В адрес папы-старшины Направляет поздравленья Вся милиция страны.
Поступают телеграммы: «Что за новый Геркулес?», «Уточните килограммы», «Подтвердите точный вес».
Поздравляет город Горький Октябрята-малыши: «Дяде Степе и Егорке Наш привет от всей души».
Поздравляют дядю Степу И Ташкент и Севастополь, Малышу подарок шлет Боевой Балтийский флот.
Поздравленья в отделенье Почтальон носить устал. Дядя Степа от волненья Заикаться даже стал.
[B]* * *[/B]
Богатырь, а не ребенок! Как не верить чудесам? Вырастает из пеленок Не по дням, а по часам.
Вот уж ест кисель он с ложки, Говорит: «Агу, ага…» Вот уже он встал на ножки, Сделал первых два шага.
Вот уже стоит Егорка У доски с мелком в руке, Вот и первая пятерка У Егорки в дневнике…
По часам он спать ложится, Указания не ждет. Если даже что-то снится — В семь утра Егор встает.
В зной, в мороз ли — все равно Раскрывает он окно. Быстро делает зарядку, Ест на завтрак яйца всмятку, Пять картофельных котлет, Два стакана простокваши И тарелку манной каши — Каша тоже не во вред!
[B]* * *[/B]
Про Степанова Егора Слух разнесся очень скоро: Мальчугану десять лет, Но у малого ребенка Не по возрасту силенка, Не ребенок, а атлет!
Среди тысяч малышей Нет подобных крепышей.
Назревает где-то ссора, Переходит в драку спор — Нет ни драки, ни раздора, Если рядышком Егор.
Хоть и ростом не в отца — Не обидишь молодца: Он кладет на две лопатки В школе лучшего борца — Чемпиона по борьбе Из седьмого класса «Б».
Дядя Степа рад и горд, Что сынишка любит спорт.
[B]* * *[/B]
Раз в снегу застряла «Волга», Буксовала очень долго, Буксовала б до сих пор — Не заметь ее Егор.
За рулем водитель косо Смотрит с грустью под колеса, Про себя бормочет зло: «Вот беда, как занесло!»
Подошел Егорка сзади И помог чужому дяде: Уперся в забор ногой, Поднажал разок-другой…
Дядя очень удивился, Дал сигнал и покатился!
[B]* * *[/B]
По траве скользят ботинки, В синеве орлы парят. Растянулся по тропинке Туристический отряд.
Всем в походе трудновато — Все идут не налегке, И лежат не пух и вата В пионерском рюкзаке.
В гору движется гора Всевозможного добра — Это тащит наш Егорка Две палатки, два ведерка И дровишки для костра.
Нагрузил он столько клади, Что ни спереди, ни сзади Не признаете его. Что поделать, раз в отряде Нет сильнее никого!
[B]* * *[/B]
День за днем, из года в год Дядистепин сын растет. Краснощек, широк в плечах, Ходит в первых силачах. Коренаст и мускулист Всеми признанный штангист.
Первый день соревнованья. В зале слышится: «Вниманье! Выступает «средний вес»!» На помост Егор выходит, Люди глаз с него не сводят, Проявляют интерес.
В этом зале не впервые Бьют рекорды мировые — И медали золотые Выдаются мастерам. В этот раз рекорд Европы Бьет сынишка дяди Степы: Поднимает, Выжимает… Триста тридцать килограмм!
От такой большой удачи Дядя Степа чуть не плачет, Шепчет на ухо жене: — Я, Маруся, как во сне…
Чемпиону сразу дали Золотые две медали. Позвонили из газет: Срочно требуют портрет. Два заморских репортера Просят вежливо Егора На вопросы дать ответ.
— Сколько лет вам? — Двадцать лет. — Ваше главное желанье? — Получить образованье. — Кем же вы хотите стать? — Между звездами летать!
Улыбнулись репортеры: — Вы умеете мечтать? — Да!— сказал Егор.— Умею. Отказать себе не смею! Так мечтает вся страна, Вся семья большая наша… Познакомьтесь, мой папаша — Милицейский старшина!
Репортеры поклонились, По-английски извинились И, закрыв магнитофон, Быстро выбежали вон.
[B]* * *[/B]
Порт открыт международный — Порт воздушный, а не водный. Новый аэровокзал. Пассажиров полный зал.
Через каждую минуту Отлетают корабли — Тот в Гавану, тот в Калькутту, На другой конец земли.
Как небесные принцессы, Пробегают стюардессы.
Пограничная охрана На своих стоит постах: Ставит штампы в иностранных И в советских паспортах.
У людей в руках билеты, И букеты, и пакеты. Громкий говор. Шутки. Смех. Только это не туристы, А гимнасты, и штангисты, И, конечно, футболисты — Мы отлично знаем всех!
Все они по именам С детских лет знакомы нам…
Провожают мамы, папы, Дяди Коли, тети Капы, Внуки, дочки, сыновья — Есть у каждого семья! На прощанье все подряд Вперемешку говорят: — Побежишь — не оступись, Прибежишь — не простудись!
— В каждом деле нужен опыт, Чтобы зря не тратить сил…
С сыном шутит дядя Степа: — Штангу дома не забыл?
Миновали три недели. — Прилетели? — Прилетели! — Как летели? Не устали? — Всё в порядке! — Где медали?— Голоса со всех сторон…
— Здравствуй, сын! — Здорово, папа!— Дяде Степе крикнул с трапа Олимпийский чемпион.
[B]* * *[/B]
Есть у нас малоприметный Городок полусекретный, Окружил его забор…
Среди летчиков военных — Испытателей отменных — В городке живет Егор, Он по званию майор.
Сильный, смелый и серьезный, Он достиг своей мечты В изученье дали звездной, В покоренье высоты.
Чтобы выполнить заданье На ракетном корабле, Неземные испытанья Проходил он на Земле.
И однажды утром рано Мы услышим в тишине: «Космонавт Егор Степанов С Марса шлет привет Луне!»
То-то будет сообщенье: «С Марса шлет привет Луне!» То-то будет восхищенье! И в седьмое отделенье От министра поздравленье Дяде Степе — старшине!
[BR]
[B]Дядя Степа — ветеран[/B]
Жил в Москве Степан Степанов Знатный милиционер. А теперь Степан Степанов — Рядовой пенсионер.
Ветеран в годах немалых, Человек уже седой. Изо всех людей бывалых Все же самый молодой.
Не сидит Степанов дома, Не глядит весь день в окно И не ищет он знакомых, Чтоб сразиться в домино.
Чем же занят дядя Степа, Детства нашего герой? Как и прежде, дядя Степа Крепко дружит с детворой.
Взять, к примеру, стадион — Где ребята, там и он! В зоопарк ребят ведут — Дядю Степу дети ждут.
Вот своим широким шагом Через площадь он идет. А вокруг детей ватага — Любознательный народ.
— Расскажите, дядя Степа, Как живет ваш сын Егор?
— Покажите, дядя Степа, Как глядеть через забор? — Дядя Степа рад стараться: — Покажу! Смотрите, братцы!..
— Он не знает чувства меры,— Говорят пенсионеры. — Дядя Степа и сейчас Хочет быть моложе нас!
[B]* * *[/B]
Разве что-то есть на свете, Что надолго можно скрыть? Пятиклассник Рыбкин Петя Потихоньку стал курить.
У парнишки к сигаретам Так и тянется рука. Отстает по всем предметам, Не узнать ученика!
Начал кашлять дурачок. Вот что значит — табачок!
Дядя Степа брови хмурит: — Кто из вас, ребята, курит? Я курящих не терплю! Сам здоровье не гублю! Вы — сознательный народ! Тот, кто курит, шаг вперед!
За себя один в ответе, Покраснев при всех как рак, Пятиклассник Рыбкин Петя Сделал требуемый шаг.
Что тут много говорить? — Обещаю не курить!
Подмигнул Степанов детям, Руку мальчику пожал… Знают все, что Рыбкин Петя Слово данное сдержал.
[B]* * *[/B]
Высоту берет пехота — В наступлении войска. Как лягушку, из болота Кто-то тянет «языка».
Даже девочкам не спится, Им, медсестрам, не до сна… То идет игра «Зарница» — Не военная война.
Дядя Степа на пригорке Да еще на бугорке Наблюдает взглядом зорким За сраженьем вдалеке.
Подбежал Вертушкин Митя, Просит взводный командир: — Дядя Степа! Хоть пригнитесь! Вы ж такой ориентир!
Дядя Степа улыбнулся, Но послушался — пригнулся.
Видит бывший старшина: Хоть играют, а война!
[B]* * *[/B]
Окружили дядю Степу, Прямо в штаб ведут его: — Признавайтесь, дядя Степа, Вы «болели» за кого?
— Я не буду отвечать, Мне положено молчать. Я задержан. Я в плену. Ни словечка не сболтну!
[B]* * *[/B]
Как-то утром дядю Степу Повстречали во дворе; — Вы куда? — Лечу в Европу! Дома буду в сентябре. Есть билет и есть путевка, Самолет Москва — Париж.
Отказаться ведь неловко: И не хочешь — полетишь! Все заходят в самолет: — Ну, вези, Аэрофлот!
Дядя Степа в кресло сел, Пристегнулся. Завтрак съел. Только в руки взял газету — Что такое? Прилетел! На три точки приземлился И в Париже очутился.
Башню Эйфеля в Париже Дядя Степа посетил. «Вы, конечно, чуть пониже!» — Переводчик пошутил.
В старой ратуше туристов Принимал почтенный мэр, За Париж бокал искристый Поднял наш пенсионер.
Сидя рядом с партизаном, О Москве поговорил, Двум рабочим-ветеранам По матрешке подарил.
Дядю Степу приглашали И в музей, и в ресторан И повсюду представляли: «Это — русский великан!»
И однажды, с чемоданом Сквозь рентген пройдя сперва, Сел турист Степан Степанов В самолет Париж — Москва.
У окошка в кресло сел. Пристегнулся. Завтрак съел. Только взялся за газету — Что такое? Прилетел!
— Как леталось, дядя Степа? — Как здоровье? — Как Европа? — А Степанов всем в ответ: — Лучше дома — места нет!
[B]* * *[/B]
В пятом классе сбор отряда. Всем на сбор явиться надо! Объявляется аврал: Дядя Степа захворал!
Дядя Степа простудился И в кровати очутился. А друзья уж тут как тут: Те вошли, а эти ждут…
Кто несет ему варенье, Кто свое стихотворенье, Кто заваривает чай: — Дядя Степа! Вот малина, Пейте вместо аспирина! — Дядя Степа! Не скучай!..
И, растрогана вниманьем, Благодарности полна, Всех встречает тетя Маня — Дядистепина жена.
Не прошло еще недели, Дядя Степа встал с постели, Вышел в пятницу во двор, А навстречу сын Егор.
Повстречались сын с отцом, Каждый смотрит молодцом!
— Можешь нас поздравить с дочкой! Космонавт отцу сказал… Надо здесь поставить точку. Дядя Степа дедом стал!
[B]* * *[/B]
Ветеран Степан Степанов, Если здраво посмотреть, Должен поздно или рано, К сожаленью, умереть.
Удивительное дело: День за днем, за годом год, Столько весен пролетело, А Степанов все живет!
Он и пенсию имеет, И преклонные года, Но уже не постареет Ни за что и никогда!
Те, кто знал его когда-то И ходил с ним в детский сад, Те сегодня бородаты И знакомят с ним внучат.
Дядя Степа с ними дружит — Он ребятам верно служит И готов всегда, везде Им помочь в любой беде.
Знают взрослые и дети, Весь читающий народ, Что, живя на белом свете, Дядя Степа не умрет!
Похожие по настроению
Про Сидорова Вову
Эдуард Николавевич Успенский
Вышло так, что мальчик Вова Был ужасно избалован. Чистенький и свеженький, Был он жутким неженкой. Начиналось все с рассвета: — Дайте то! Подайте это! Посадите на коня. Посмотрите на меня! Мама с помощью бабушки Жарит ему оладушки. Бабушка с помощью мамы Разучивает с ним гаммы. А его любимый дед, В шубу теплую одет, Час, а то и все четыре Ходит-бродит в «Детском мире». Потому что есть шансы Купить для мальчика джинсы. Мальчика ради Тети и дяди Делали невозможное: Пекли пирожное, Дарили наперегонки Велосипеды и коньки. Почему? Да очень просто, Делать тайны не хотим: В доме было много взрослых, А ребенок был один. Но сейчас бегут года Как нигде и никогда. Год прошел, Другой проходит… Вот уже пора приходит В Красной армии служить, С дисциплиною дружить. Вова в армию идет И родню с собой ведет. В расположение части Пришел он и сказал: — Здрасьте! Это вот сам я, А это вот мама моя. Мы будем служить вместе с нею, Я один ничего не умею. Дали маршалу телеграмму: «Призывник Сидоров Привел с собой маму. Хочет с ней вместе служить». Адъютант не рискнул доложить. Час прошел, другой… Увы! Нет ответа из Москвы. — Ладно, — сказал командир полка, Так уж и быть, служите пока. В тот же день за мамой вслед В части появился дед, Бабушка с подушкой И тетя с раскладушкой: — Ребенок без нас пропадет, На него самолет упадет! И все служили умело, И всем отыскалось дело. Вот представьте: полигон, Утро, золото погон. Солнце, музыка, и вот Вовин взвод идет в поход. Первым, весел и здоров, Идет сам Вова Сидоров. Без винтовки и пилотки — Он винтовку отдал тетке. И батон наперевес — Как устанет, так и ест. Рядом с ним идут упрямо Тетя, бабушка и мама. Бабушка — с подушкой, Тетя — с раскладушкой: — А вдруг он устанет с дороги? Чтоб было где вытянуть ноги. И немного в стороне Дед на вороном коне Прикрывает левый фланг. Правый прикрывает танк. Так они за метром метр Прошагали километр. Мама видит сеновал И командует: — Привал! Бабушка с дедом Занялись обедом И Вове понемножку Дают за ложкой ложку: — Ты за маму съешь одну, Еще одну — за старшину. Ну и за полковника Не менее половника. Только кончился обед — Сразу начался совет О походах и боях И о военных действиях. — Так, кого мы пошлем в разведку? — Разумеется, бабку и дедку. Пусть они, будто два туриста, Проползут километров триста, Чтоб узнать где стоят ракеты И где продают конфеты. — А кто будет держать оборону? — Позвоните дяде Андрону. Он работает сторожем в тресте Всех врагов он уложит на месте. — Ну, а Вова? — Пускай отдохнет. Он единственный наша отрада. Охранять нам Володеньку надо. Дайте маме ручной пулемет. Так что Вова Сидоров Вырос просто будь здоров! В двух словах он был таков: Глуп, ленив и бестолков. Хорошо, что другие солдаты — Совершенно другие ребята. Могут сутки стоять в дозоре… Плыть на лодке в бушующем море… В цель любую попадут И никогда не подведут. Были б все, как и он, избалованными. Быть бы нам уж давно завоеванными.
Кондитерская для мужчин
Игорь Северянин
1 Была у булочника Надя, Законная его жена. На эту Надю мельком глядя, Вы полагали, кто она… И, позабыв об идеале (Ах, идеал не там, где грех!) Вы моментально постигали, Что эта женщина — для всех… Так наряжалась тривиально В домашнее свое тряпье, Что постигали моментально Вы всю испорченность ее… И, эти свойства постигая, Вы, если были ловелас, Давали знак, и к Вам нагая В указанный являлась час… От Вашей инициативы Зависел ход второй главы. Вам в руки инструмент. Мотивы Избрать должны, конечно, Вы… 2 В июльский полдень за прилавком Она читает «La Garconne», И мухи ползают по графкам Расходной книги. В лавке — сон. Спят нераспроданные булки, Спит слипшееся монпасье, Спят ассигнации в шкатулке И ромовые бабы все. Спят все эклеры и бриоши, Тянучки, торты, крендельки, Спит изумруд поддельной броши, В глазах — разврата угольки. Спят крепко сладкие шеренги Непрезентабельных сластей, Спят прошлогодние меренги, Назначенные для гостей… И Коля за перегородкой Храпит, как верящий супруг. Шуршит во сне своей бородкой О стенки, вздрагивая вдруг. И кондитрисса спит за чтеньем: Ей книга мало говорит. Все в лавке спит, за исключеньем Живых страничек Маргерит! 3 Вдруг к лавке подъезжает всадник. Она проснулась и — с крыльца. Пред нею господин урядник, Струится пот с его лица: «Ну и жарища. Дайте квасу…» Она — за штопор и стакан. И левый глаз его по мясу Ее грудей, другой — за стан… «Что продается в Вашей лавке?» «Все, что хотите». — «Есть вино? Я, знаете ли, на поправке…» «Нам разрешенья не дано…» «А жаль. Теперь бы выпить — знатно…» «Еще кваску? Есть лимонад…» — И улыбнулась так занятно, Как будто выжала гранат… «Но для меня, быть может, все же Найдется рюмочка вина?» «Не думается. Не похоже», — Кокетничает с ним она. «А можно выпить Ваши губки Взамен вина?» — промолвил чин. — «Назначу цену без уступки: Ведь уступать мне нет причин…» — И засмеялась, заломила, Как говорят, в три дорога… Но это было все так мило, Что он попал к ней на рога… И порешили в результате, Что он затеет с нею флирт, А булочница будет, кстати, Держать — «сна всякий случай» — спирт… 4 За ним пришел какой-то дачник, Так, абсолютное ничто. В руках потрепанный задачник. Внакидку рваное пальто: «Две булки по пяти копеек И на копейку карамель…» Голодный взгляд противно-клеек, В мозгу сплошная канитель. «Извольте, господин ученый», — Почтительно дает пакет. Берет он за шнурок крученый: «Вот это правильно, мой свет! Но как же это Вы узнали, Что я в отставке педагог?» — «А Ваш задачник?…» — И в финале У них сговор в короткий срок: Учитель получает булки И булочницу самое. За это в смрадном переулке Дает урок сестре ее. 5 Потом приходит старый доктор: «Позвольте шоколадный торт». — «Как поживает Типси?» — «Дог-то? А чтоб его подрал сам черт! Сожрал соседских всех индюшек — Теперь плати огромный куш… Хе-хе, не жаль за женщин-душек, Но не за грех собачьих душ! Вы что-то будто похудели? Что с Вами, барынька? давно ль?» — «Мне что-то плохо в самом деле, И все под ложечкою боль…» — «Что ж, полечиться не мешало б…» «Все это так, да денег нет…» — «Ну уж, пожалуйста, без жалоб: Я, знаете ли, не аскет: Не откажусь принять натурой… Согласны, что ли?» — «Отчего ж…» — И всей своей дала фигурой Понять, что план его хорош. 6 Но этих всех Надюше мало, Всех этих, взятых «в переплет»: Вот из бульварного журнала Косноязычный виршеплет. Костюм последней моды в Пинске И в волосах фиксатуар, Эпилептизм а la Вертинский, И романтизм аla Нуар!.. «Божественная продавщица, Мне ромовых десяток баб; Pardon, не баба, а девица: Девиц десяток с ромом!» — Цап Своей рукой и в рот поспешно Одну из девок ромовых. Надюша ежится усмешно И говорит: «Черкните стих И обо мне: мне будет лестно Прочесть в журналах о себе». И виршеплет вопит: «Прелестно! Но вот условия тебе: За каждую строку по бабе, Pardon, по девке ромовой!» Смеется Наденька: «Ограбит Пиит с дороги столбовой! За каждое стихотворенье, Что ты напишешь обо мне, Зову тебя на чай с вареньем…» «Наедине?» — «Наедине». 7 При посещеньи покупальцев В кондитерской нарушен сон От опытных хозяйских пальцев До покупательских кальсон… Вмиг просыпаются ватрушки, Гато, и кухен, и пти-шу, И, вторя разбитной вострушке, Твердят: «Попробуйте, прошу…» Всех пламенно влечет к Мамоне, И, покупательцев теребя, Жена и хлеб на кордомоне — Все просят пробовать себя… Когда ж приходит в лавку Коля, Ее почтительный супруг, Она, его усердно школя (Хотя он к колкостям упруг!), Дает понять ему, что свято Она ведет торговый дом… И рожа мужа глупо смята Непостижимым торжеством!..
Сын артиллериста
Константин Михайлович Симонов
Был у майора Деева Товарищ — майор Петров, Дружили еще с гражданской, Еще с двадцатых годов. Вместе рубали белых Шашками на скаку, Вместе потом служили В артиллерийском полку. А у майора Петрова Был Ленька, любимый сын, Без матери, при казарме, Рос мальчишка один. И если Петров в отъезде,— Бывало, вместо отца Друг его оставался Для этого сорванца. Вызовет Деев Леньку: — А ну, поедем гулять: Сыну артиллериста Пора к коню привыкать! — С Ленькой вдвоем поедет В рысь, а потом в карьер. Бывало, Ленька спасует, Взять не сможет барьер, Свалится и захнычет. — Понятно, еще малец! — Деев его поднимет, Словно второй отец. Подсадит снова на лошадь: — Учись, брат, барьеры брать! Держись, мой мальчик: на свете Два раза не умирать. Ничто нас в жизни не может Вышибить из седла! — Такая уж поговорка У майора была. Прошло еще два-три года, И в стороны унесло Деева и Петрова Военное ремесло. Уехал Деев на Север И даже адрес забыл. Увидеться — это б здорово! А писем он не любил. Но оттого, должно быть, Что сам уж детей не ждал, О Леньке с какой-то грустью Часто он вспоминал. Десять лет пролетело. Кончилась тишина, Громом загрохотала Над родиною война. Деев дрался на Севере; В полярной глуши своей Иногда по газетам Искал имена друзей. Однажды нашел Петрова: «Значит, жив и здоров!» В газете его хвалили, На Юге дрался Петров. Потом, приехавши с Юга, Кто-то сказал ему, Что Петров, Николай Егорыч, Геройски погиб в Крыму. Деев вынул газету, Спросил: «Какого числа?»— И с грустью понял, что почта Сюда слишком долго шла… А вскоре в один из пасмурных Северных вечеров К Дееву в полк назначен Был лейтенант Петров. Деев сидел над картой При двух чадящих свечах. Вошел высокий военный, Косая сажень в плечах. В первые две минуты Майор его не узнал. Лишь басок лейтенанта О чем-то напоминал. — А ну, повернитесь к свету,— И свечку к нему поднес. Все те же детские губы, Тот же курносый нос. А что усы — так ведь это Сбрить!— и весь разговор. — Ленька?— Так точно, Ленька, Он самый, товарищ майор! — Значит, окончил школу, Будем вместе служить. Жаль, до такого счастья Отцу не пришлось дожить.— У Леньки в глазах блеснула Непрошеная слеза. Он, скрипнув зубами, молча Отер рукавом глаза. И снова пришлось майору, Как в детстве, ему сказать: — Держись, мой мальчик: на свете Два раза не умирать. Ничто нас в жизни не может Вышибить из седла! — Такая уж поговорка У майора была. А через две недели Шел в скалах тяжелый бой, Чтоб выручить всех, обязан Кто-то рискнуть собой. Майор к себе вызвал Леньку, Взглянул на него в упор. — По вашему приказанью Явился, товарищ майор. — Ну что ж, хорошо, что явился. Оставь документы мне. Пойдешь один, без радиста, Рация на спине. И через фронт, по скалам, Ночью в немецкий тыл Пройдешь по такой тропинке, Где никто не ходил. Будешь оттуда по радио Вести огонь батарей. Ясно? — Так точно, ясно. — Ну, так иди скорей. Нет, погоди немножко.— Майор на секунду встал, Как в детстве, двумя руками Леньку к себе прижал:— Идешь на такое дело, Что трудно прийти назад. Как командир, тебя я Туда посылать не рад. Но как отец… Ответь мне: Отец я тебе иль нет? — Отец,— сказал ему Ленька И обнял его в ответ. — Так вот, как отец, раз вышло На жизнь и смерть воевать, Отцовский мой долг и право Сыном своим рисковать, Раньше других я должен Сына вперед посылать. Держись, мой мальчик: на свете Два раза не умирать. Ничто нас в жизни не может Вышибить из седла!— Такая уж поговорка У майора была. — Понял меня? — Все понял. Разрешите идти? — Иди! — Майор остался в землянке, Снаряды рвались впереди. Где-то гремело и ухало. Майор следил по часам. В сто раз ему было б легче, Если бы шел он сам. Двенадцать… Сейчас, наверно, Прошел он через посты. Час… Сейчас он добрался К подножию высоты. Два… Он теперь, должно быть, Ползет на самый хребет. Три… Поскорей бы, чтобы Его не застал рассвет. Деев вышел на воздух — Как ярко светит луна, Не могла подождать до завтра, Проклята будь она! Всю ночь, шагая как маятник, Глаз майор не смыкал, Пока по радио утром Донесся первый сигнал: — Все в порядке, добрался. Немцы левей меня, Координаты три, десять, Скорей давайте огня! — Орудия зарядили, Майор рассчитал все сам, И с ревом первые залпы Ударили по горам. И снова сигнал по радио: — Немцы правей меня, Координаты пять, десять, Скорее еще огня! Летели земля и скалы, Столбом поднимался дым, Казалось, теперь оттуда Никто не уйдет живым. Третий сигнал по радио: — Немцы вокруг меня, Бейте четыре, десять, Не жалейте огня! Майор побледнел, услышав: Четыре, десять — как раз То место, где его Ленька Должен сидеть сейчас. Но, не подавши виду, Забыв, что он был отцом, Майор продолжал командовать Со спокойным лицом: «Огонь!» — летели снаряды. «Огонь!» — заряжай скорей! По квадрату четыре, десять Било шесть батарей. Радио час молчало, Потом донесся сигнал: — Молчал: оглушило взрывом. Бейте, как я сказал. Я верю, свои снаряды Не могут тронуть меня. Немцы бегут, нажмите, Дайте море огня! И на командном пункте, Приняв последний сигнал, Майор в оглохшее радио, Не выдержав, закричал: — Ты слышишь меня, я верю: Смертью таких не взять. Держись, мой мальчик: на свете Два раза не умирать. Никто нас в жизни не может Вышибить из седла!— Такая уж поговорка У майора была. В атаку пошла пехота — К полудню была чиста От убегавших немцев Скалистая высота. Всюду валялись трупы, Раненый, но живой Был найден в ущелье Ленька С обвязанной головой. Когда размотали повязку, Что наспех он завязал, Майор поглядел на Леньку И вдруг его не узнал: Был он как будто прежний, Спокойный и молодой, Все те же глаза мальчишки, Но только… совсем седой. Он обнял майора, прежде Чем в госпиталь уезжать: — Держись, отец: на свете Два раза не умирать. Ничто нас в жизни не может Вышибить из седла!— Такая уж поговорка Теперь у Леньки была… Вот какая история Про славные эти дела На полуострове Среднем Рассказана мне была. А вверху, над горами, Все так же плыла луна, Близко грохали взрывы, Продолжалась война. Трещал телефон, и, волнуясь, Командир по землянке ходил, И кто-то так же, как Ленька, Шел к немцам сегодня в тыл.
Крокодил
Корней Чуковский
Часть первая 1 Жил да был Крокодил. Он по улицам ходил, Папиросы курил. По-турецки говорил,- Крокодил, Крокодил Крокодилович! 2 А за ним-то народ И поёт и орёт: — Вот урод так урод! Что за нос, что за рот! И откуда такое чудовище? 3 Гимназисты за ним, Трубочисты за ним, И толкают его. Обижают его; И какой-то малыш Показал ему шиш, И какой-то барбос Укусил его в нос.- Нехороший барбос, невоспитанный. 4 Оглянулся Крокодил И барбоса проглотил. Проглотил его вместе с ошейником. 5 Рассердился народ, И зовёт, и орёт: — Эй, держите его, Да вяжите его, Да ведите скорее в полицию! 6 Он вбегает в трамвай, Все кричат:- Ай-ай-ай!- И бегом, Кувырком, По домам, По углам: — Помогите! Спасите! Помилуйте! 7 Подбежал городовой: — Что за шум? Что за вой? Как ты смеешь тут ходить, По-турецки говорить? Крокодилам тут гулять воспрещается. 8 Усмехнулся Крокодил И беднягу проглотил, Проглотил с сапогами и шашкою. 9 Все от страха дрожат. Все от страха визжат. Лишь один Гражданин Не визжал, Не дрожал — Это доблестный Ваня Васильчиков. 10 Он боец, Молодец, Он герой Удалой: Он без няни гуляет по улицам. 11 Он сказал: — Ты злодей. Пожираешь людей, Так за это мой меч — Твою голову с плеч!- И взмахнул своей саблей игрушечной. 12 И сказал Крокодил: — Ты меня победил! Не губи меня, Ваня Васильчиков! Пожалей ты моих крокодильчиков! Крокодильчики в Ниле плескаются, Со слезами меня дожидаются, Отпусти меня к деточкам, Ванечка, Я за то подарю тебе пряничка. 13 Отвечал ему Ваня Васильчиков: — Хоть и жаль мне твоих крокодильчиков, Но тебя, кровожадную гадину, Я сейчас изрублю, как говядину. Мне, обжора, жалеть тебя нечего: Много мяса ты съел человечьего. 14 И сказал крокодил: — Всё, что я проглотил, Я обратно отдам тебе с радостью! 15 И вот живой Городовой Явился вмиг перед толпой: Утроба Крокодила Ему не повредила. 16 И Дружок В один прыжок Из пасти Крокодила Скок! Ну от радости плясать, Щеки Ванины лизать. 17 Трубы затрубили, Пушки запалили! Очень рад Петроград — Все ликуют и танцуют, Ваню милого целуют, И из каждого двора Слышно громкое «ура». Вся столица украсилась флагами. 18 Спаситель Петрограда От яростного гада, Да здравствует Ваня Васильчиков! 19 И дать ему в награду Сто фунтов винограду, Сто фунтов мармеладу, Сто фунтов шоколаду И тысячу порций мороженого! 20 А яростного гада Долой из Петрограда: Пусть едет к своим крокодильчикам! 21 Он вскочил в аэроплан, Полетел, как ураган, И ни разу назад не оглядывался, И домчался стрелой До сторонки родной, На которой написано: «Африка». 22 Прыгнул в Нил Крокодил, Прямо в ил Угодил, Где жила его жена Крокодилица, Его детушек кормилица-поилица. Часть вторая 1 Говорит ему печальная жена: — Я с детишками намучилась одна: То Кокошенька Лелёшеньку разит, То Лелёшенька Кокошеньку тузит. А Тотошенька сегодня нашалил: Выпил целую бутылочку чернил. На колени я поставила его И без сладкого оставила его. У Кокошеньки всю ночь был сильный жар: Проглотил он по ошибке самовар,- Да, спасибо, наш аптекарь Бегемот Положил ему лягушку на живот.- Опечалился несчастный Крокодил И слезу себе на брюхо уронил: — Как же мы без самовара будем жить? Как же чай без самовара будем пить? 2 Но тут распахнулися двери, В дверях показалися звери: Гиены, удавы, слоны, И страусы, и кабаны, И Слониха- Щеголиха, Стопудовая купчиха, И Жираф — Важный граф, Вышиною с телеграф,- Всё приятели-друзья, Всё родня и кумовья. Ну соседа обнимать, Ну соседа целовать: — Подавай-ка нам подарочки заморские! 3 Отвечает Крокодил: — Никого я не забыл, И для каждого из вас Я подарочки припас! Льву — Халву, Мартышке — Коврижки, Орлу — Пастилу, Бегемотику — Книжки, Буйволу — удочку, Страусу — дудочку, Слонихе — конфет, А слону — пистолет… 4 Только Тотошеньке, Только Кокошеньке Не подарил Крокодил Ничегошеньки. Плачут Тотоша с Кокошей: — Папочка, ты нехороший: Даже для глупой Овцы Есть у тебя леденцы. Мы же тебе не чужие, Мы твои дети родные, Так отчего, отчего Ты нам не привёз ничего? 5 Улыбнулся, засмеялся Крокодил: — Нет, проказники, я вас не позабыл: Вот вам ёлочка душистая, зелёная, Из далёкой из России привезённая, Вся чудесными увешана игрушками, Золочёными орешками, хлопушками. То-то свечки мы на ёлочке зажжём. То-то песенки мы елочке споём: «Человечьим ты служила малышам. Послужи теперь и нам, и нам, и нам!» 6 Как услышали про ёлочку слоны, Ягуары, павианы, кабаны, Тотчас за руки На радостях взялись И вкруг ёлочки Вприсядку понеслись. Не беда, что, расплясавшись, Бегемот Повалил на Крокодилицу комод, И с разбегу круторогий Носорог Рогом, рогом зацепился за порог. Ах, как весело, как весело Шакал На гитаре плясовую заиграл! Даже бабочки упёрлися в бока, С комарами заплясали трепака. Пляшут чижики и зайчики в лесах, Пляшут раки, пляшут окуни в морях, Пляшут в поле червячки и паучки, Пляшут божии коровки и жучки. 7 Вдруг забили барабаны, Прибежали обезьяны: — Трам-там-там! Трам-там-там! Едет к нам Гиппопотам. — К нам — Гиппопотам?! — Сам — Гиппопотам?! — Там — Гиппопотам?!* Ах, какое поднялось рычанье, Верещанье, и блеянье, и мычанье: — Шутка ли, ведь сам Гиппопотам Жаловать сюда изволит к нам! Крокодилица скорее убежала И Кокошу и Тотошу причесала. А взволнованный, дрожащий Крокодил От волнения салфетку проглотил. [I]* Некоторые думают, будто Гиппопотам и Бегемот — одно и то же. Это неверно. Бегемот — аптекарь, а Гиппопотам — царь.[/I] 8 А Жираф, Хоть и граф, Взгромоздился на шкаф. И оттуда На верблюда Вся посыпалась посуда! А змеи Лакеи Надели ливреи, Шуршат по аллее, Спешат поскорее Встречать молодого царя! 8 И Крокодил на пороге Целует у гостя ноги: — Скажи, повелитель, какая звезда Тебе указала дорогу сюда? И говорит ему царь: — Мне вчера донесли обезьяны. Что ты ездил в далёкие страны, Где растут на деревьях игрушки И сыплются с неба ватрушки, Вот и пришёл я сюда о чудесных игрушках послушать И небесных ватрушек покушать. И говорит Крокодил: — Пожалуйте, ваше величество! Кокоша, поставь самовар! Тотоша, зажги электричество! 9 И говорит Гиппопотам: — О Крокодил, поведай нам, Что видел ты в чужом краю, А я покуда подремлю. И встал печальный Крокодил И медленно заговорил: — Узнайте, милые друзья, Потрясена душа моя, Я столько горя видел там, Что даже ты, Гиппопотам, И то завыл бы, как щенок, Когда б его увидеть мог. Там наши братья, как в аду — В Зоологическом саду. О, этот сад, ужасный сад! Его забыть я был бы рад. Там под бичами сторожей Немало мучится зверей, Они стенают, и зовут, И цепи тяжкие грызут, Но им не вырваться сюда Из тесных клеток никогда. Там слон — забава для детей, Игрушка глупых малышей. Там человечья мелюзга Оленю теребит рога И буйволу щекочет нос, Как будто буйвол — это пёс. Вы помните, меж нами жил Один весёлый крокодил… Он мой племянник. Я его Любил, как сына своего. Он был проказник, и плясун, И озорник, и хохотун, А ныне там передо мной, Измученный, полуживой, В лохани грязной он лежал И, умирая, мне сказал: «Не проклинаю палачей, Ни их цепей, ни их бичей, Но вам, предатели друзья, Проклятье посылаю я. Вы так могучи, так сильны, Удавы, буйволы, слоны, Мы каждый день и каждый час Из наших тюрем звали вас И ждали, верили, что вот Освобождение придёт, Что вы нахлынете сюда, Чтобы разрушить навсегда Людские, злые города, Где ваши братья и сыны В неволе жить обречены!» — Сказал и умер. Я стоял И клятвы страшные давал Злодеям людям отомстить И всех зверей освободить. Вставай же, сонное зверьё! Покинь же логово своё! Вонзи в жестокого врага Клыки, и когти, и рога! Там есть один среди людей — Сильнее всех богатырей! Он страшно грозен, страшно лют, Его Васильчиков зовут. И я за голову его Не пожалел бы ничего! 10 Ощетинились зверюги и, оскалившись, кричат: — Так веди нас за собою на проклятый Зоосад, Где в неволе наши братья за решётками сидят! Мы решётки поломаем, мы оковы разобьём, И несчастных наших братьев из неволи мы спасём. А злодеев забодаем, искусаем, загрызём! Через болота и пески Идут звериные полки, Их воевода впереди, Скрестивши руки на груди. Они идут на Петроград, Они сожрать его хотят, И всех людей, И всех детей Они без жалости съедят. О бедный, бедный Петроград! Часть третья 1 Милая девочка Лялечка! С куклой гуляла она И на Таврической улице Вдруг увидала Слона. Боже, какое страшилище! Ляля бежит и кричит. Глядь, перед ней из-под мостика Высунул голову Кит. Лялечка плачет и пятится, Лялечка маму зовёт… А в подворотне на лавочке Страшный сидит Бегемот. Змеи, шакалы и буйволы Всюду шипят и рычат. Бедная, бедная Лялечка! Беги без оглядки назад! Лялечка лезет на дерево, Куклу прижала к груди. Бедная, бедная Лялечка! Что это там впереди? Гадкое чучело-чудище Скалит клыкастую пасть, Тянется, тянется к Лялечке, Лялечку хочет украсть. Лялечка прыгнула с дерева, Чудище прыгнуло к ней. Сцапало бедную Лялечку И убежало скорей. А на Таврической улице Мамочка Лялечку ждёт: — Где моя милая Лялечка? Что же она не идёт? 2 Дикая Горилла Лялю утащила И по тротуару Побежала вскачь. Выше, выше, выше, Вот она на крыше. На седьмом этаже Прыгает, как мяч. На трубу вспорхнула, Сажи зачерпнула, Вымазала Лялю, Села на карниз. Села, задремала, Лялю покачала И с ужасным криком Кинулася вниз. 3 Закрывайте окна, закрывайте двери, Полезайте поскорее под кровать, Потому что злые, яростные звери Вас хотят на части, на части разорвать! Кто, дрожа от страха, спрятался в чулане, Кто в собачьей будке, кто на чердаке… Папа схоронился в старом чемодане, Дядя под диваном, тётя в сундуке. 4 Где найдётся такой Богатырь удалой, Что побьёт крокодилово полчище? Кто из лютых когтей Разъярённых зверей Нашу бедную Лялечку вызволит? Где же вы, удальцы, Молодцы-храбрецы? Что же вы, словно трусы, попрятались? Выходите скорей, Прогоните зверей, Защитите несчастную Лялечку! Все сидят, и молчат, И, как зайцы, дрожат, И на улицу носа не высунут! Лишь один гражданин Не бежит, не дрожит — Это доблестный Ваня Васильчиков. Он ни львов, ни слонов, Ни лихих кабанов Не боится, конечно, ни капельки! 5 Они рычат, они визжат, Они сгубить его хотят, Но Ваня смело к ним идёт И пистолетик достаёт. Пиф-паф!- и яростный Шакал Быстрее лани ускакал. Пиф-паф!- и Буйвол наутёк. За ним в испуге Носорог. Пиф-паф!- и сам Гиппопотам Бежит за ними по пятам. И скоро дикая орда Вдали исчезла без следа. И счастлив Ваня, что пред ним Враги рассеялись как дым. Он победитель! Он герой! Он снова спас свой край родной. И вновь из каждого двора К нему доносится «ура». И вновь весёлый Петроград Ему подносит шоколад. Но где же Ляля? Ляли нет! От девочки пропал и след! Что, если жадный Крокодил Её схватил и проглотил? 6 Кинулся Ваня за злыми зверями: — Звери, отдайте мне Лялю назад!- Бешено звери сверкают глазами, Лялю отдать не хотят. — Как же ты смеешь,- вскричала Тигрица, К нам приходить за сестрою твоей, Если моя дорогая сестрица В клетке томится у вас, у людей! Нет, ты разбей эти гадкие клетки, Где на потеху двуногих ребят Наши родные мохнатые детки, Словно в тюрьме, за решёткой сидят! В каждом зверинце железные двери Ты распахни для пленённых зверей, Чтобы оттуда несчастные звери Выйти на волю могли поскорей! Если любимые наши ребята К нам возвратятся в родную семью, Если из плена вернутся тигрята, Львята с лисятами и медвежата — Мы отдадим тебе Лялю твою. 7 Но тут из каждого двора Сбежалась к Ване детвора: — Веди нас, Ваня, на врага. Нам не страшны его рога! И грянул бой! Война! Война! И вот уж Ляля спасена. 8 И вскричал Ванюша: — Радуйтеся, звери! Вашему народу Я даю свободу. Свободу я даю! Я клетки поломаю, Я цепи разбросаю. Железные решётки Навеки разобью! Живите в Петрограде, В уюте и прохладе. Но только, Бога ради, Не ешьте никого: Ни пташки, ни котёнка, Ни малого ребёнка, Ни Лялечкиной мамы, Ни папы моего! Да будет пища ваша — Лишь чай, да простокваша, Да гречневая каша И больше ничего. (Тут голос раздался Кокоши: — А можно мне кушать калоши? Но Ваня ответил:- Ни-ни, Боже тебя сохрани.) — Ходите по бульварам, По лавкам и базарам, Гуляйте где хотите, Никто вам не мешай! Живите вместе с нами, И будемте друзьями: Довольно мы сражались И крови пролили! Мы ружья поломаем, Мы пули закопаем, А вы себе спилите Копыта и рога! Быки и носороги, Слоны и осьминоги, Обнимемте друг друга, Пойдёмте танцевать! 9 И наступила тогда благодать: Некого больше лягать и бодать. Смело навстречу иди Носорогу — Он и букашке уступит дорогу. Вежлив и кроток теперь Носорог: Где его прежний пугающий рог? Вон по бульвару гуляет Тигрица Ляля ни капли её не боится: Что же бояться, когда у зверей Нету теперь ни рогов, ни когтей! Ваня верхом на Пантеру садится И, торжествуя, по улице мчится. Или возьмёт оседлает Орла И в поднебесье летит, как стрела. Звери Ванюшу так ласково любят, Звери балуют его и голубят. Волки Ванюше пекут пироги, Кролики чистят ему сапоги. По вечерам быстроглазая Серна Ване и Ляле читает Жюль Верна, А по ночам молодой Бегемот Им колыбельные песни поёт. Вон вкруг Медведя столпилися детки Каждому Мишка даёт по конфетке. Вон, погляди, по Неве по реке Волк и Ягнёнок плывут в челноке. Счастливы люди, и звери, и гады, Рады верблюды, и буйволы рады. Нынче с визитом ко мне приходил — Кто бы вы думали?- сам Крокодил. Я усадил старика на диванчик, Дал ему сладкого чаю стаканчик. Вдруг неожиданно Ваня вбежал И, как родного, его целовал. Вот и каникулы! Славная ёлка Будет сегодня у серого Волка. Много там будет весёлых гостей. Едемте, дети, туда поскорей!
Ребенок
Ольга Берггольц
1 Среди друзей зеленых насаждений я самый первый, самый верный друг. Листвы, детей и городов рожденья смыкаются в непобедимый круг. Привозят сад, снимают с полутонки, несут в руках дубы и тополя; насквозь прозрачный, отрочески тонкий, стоит он, угловато шевелясь. Стоит, привязан к палкам невысоким, еще без тени тополь каждый, дуб, и стройный дом, составленный из окон, возносится в приземистом саду. Тебе, сырой и нежный как рассада, родившийся в закладочные дни, тебе, ровеснику мужающего сада, его расцвет, и зелень, и зенит… 2 Так родился ребенок. Няня его берет умелыми руками, пошлепывая, держит вверх ногами, потом в сияющей купает ванне. И шелковистый, свернутый что кокон, с лиловым номером на кожице спины, он важно спит. А ветка возле окон царапается, полная весны. И город весь за окнами толпится — Нева, заливы, корабельный дым. Он хвастает, заранее гордится невиданным работником своим. И ветка бьется в заспанную залу… Ты слышишь, спящий шелковистый сын? Дымят, шумят приветственные залпы восторженных черемух и рябин. Тебя приветствует рожок автомобиля, и на знаменах колосистый герб, и маленькая радуга, над пылью трясущаяся в водяной дуге… 3 Свободная от мысли, от привычек, в простой корзине, пахнущей теплом, ворочается, радуется, кличет трехдневная беспомощная плоть. Еще и воздух груб для этих пальцев и до улыбки первой — как до звезд, но родничок стучит под одеяльцем и мозг упрямо двигается в рост… Ты будешь петь, расти и торопиться, в очаг вприпрыжку бегать поутру. Ты прочитаешь первую страницу, когда у нас построят Ангару!
Алешкины мысли
Роберт Иванович Рождественский
1. Значит, так: завтра нужно ежа отыскать, до калитки на левой ноге проскакать, и обратно — на правой ноге — до крыльца, макаронину спрятать в карман (для скворца!), с лягушонком по-ихнему поговорить, дверь в сарай самому попытаться открыть, повстречаться, побыть с дождевым червяком, — он под камнем живет, я давно с ним знаком… Нужно столько узнать, нужно столько успеть! А еще — покричать, посмеяться, попеть! После вылепить из пластилина коня… Так что вы разбудите пораньше меня! 2. Это ж интересно прямо: значит, у мамы есть мама?! И у этой мамы — мама?! И у папы — тоже мама?! Ну, куда не погляжу, всюду мамы, мамы, мамы! Это ж интересно прямо!… А я опять один сижу. 3. Если папа бы раз в день залезал бы под диван, если мама бы раз в день бы залезала под диван, если бабушка раз в день бы залезала под диван, то узнали бы, как это интересно!! 4. Мне на месте не сидится. Мне — бежится! Мне — кричится! Мне — играется, рисуется, лазается и танцуется! Вертится, ногами дрыгается, ползается и подпрыгивается. Мне — кривляется, дуреется, улыбается и плачется, ерзается и поется, падается и встается! Лично и со всеми вместе к небу хочется взлететь! Не сидится мне на месте… А чего на нем сидеть?! 5. «Комары-комары-комарики, не кусайте меня! Я же — маленький!..» Но летят они, и жужжат они: «Сильно сладкий ты… Извини». 6. Со мною бабушка моя, и, значит, главный в доме — я!.. Шкафы мне можно открывать, цветы кефиром поливать, играть подушкою в футбол и полотенцем чистить пол. Могу я есть руками торт, нарочно хлопать дверью!.. А с мамой это не пройдет. Я уже проверил. 7. Я иду по хрустящему гравию и тащу два батона торжественно. У меня и у папы правило: помогать этим слабым женщинам. От рождения крест наш таков… Что они без нас — мужиков! 8. Пока меня не было, взрослые чего только не придумали! Придумали снег с морозами, придумали море с дюнами. Придумали кашу вкусную, ванну и мыло пенное. Придумали песню грустную, которая — колыбельная. И хлеб с поджаристой коркою! И елку в конце декабря!.. Вот только лекарства горькие они придумали зря! 9. Мой папа большой, мне спокойно с ним, мы под небом шагаем все дальше и дальше… Я когда-нибудь тоже стану большим. Как небо. А может, как папа даже! 10. Все меня настырно учат — от зари и до зари: «Это — мама… Это — туча… Это — ложка… Повтори!..» Ну, а я в ответ молчу. Или — изредка — мычу. Говорить я не у-ме-ю, а не то что — не хочу… Только это все — до срока! День придет, чего скрывать, — буду я ходить и громко все на свете называть! Назову я птицей — птицу, дымом — дым, травой- траву. И горчицею — горчицу, вспомнив, сразу назову!… Назову я домом — дом, маму — мамой, ложку — ложкой… «Помолчал бы ты немножко!..»- сами скажете потом. 11. Мне сегодня засыпается не очень. Темнота в окно крадется сквозь кусты. Каждый вечер солнце прячется от ночи… Может, тоже боится темноты? 12. Собака меня толкнула, и я собаку толкнул. Собака меня лизнула, и я собаку лизнул. Собака вздохнула громко. А я собаку погладил, щекою прижался к собаке, задумался и уснул. 13. В сарай, где нету света, я храбро заходил! Ворону со двора прогнал отважно!.. Но вдруг приснилось ночью, что я совсем один. И я заплакал. Так мне стало страшно. 14. Очень толстую книгу сейчас я, попыхтев, разобрал на части. Вместо книги толстой возник целый поезд из тоненьких книг!.. У меня, когда книги читаются, почему-то всегда разлетаются. 15. Я себя испытываю — родителей воспитываю. «Сиди!..» — а я встаю. «Не пой!..» — а я пою. «Молчи!..» — а я кричу. «Нельзя!..»- а я хо- чу-у!! После этого всего в дому что-то нарастает… Любопытно, кто кого в результате воспитает? 16. Вся жизнь моя (буквально вся!) пока что — из одних «нельзя»! Нельзя крутить собаке хвост, нельзя из книжек строить мост (а может, даже — замок из книжек толстых самых!) Кран у плиты нельзя вертеть, на подоконнике сидеть, рукой огня касаться, ну, и еще — кусаться. Нельзя солонку в чай бросать, нельзя на скатерти писать, грызть грязную морковку и открывать духовку. Чинить электропровода (пусть даже осторожно)… Ух, я вам покажу, когда все-все мне будет можно! 17. Жду уже четыре дня, кто бы мне ответил: где я был, когда меня не было на свете? 18. Есть такое слово — «горячо!» Надо дуть, когда горячо, и не подходить к горячо. Чайник зашумел — горячо! Пироги в духовке — горячо!.. Над тарелкой пар — горячо!.. …А «тепло» — это мамино плечо. 19. Высоко на небе — туча, чуть пониже тучи — птица, а еще пониже — белка, и совсем пониже — я… Эх бы, прыгнуть выше белки! А потом бы — выше птицы! А потом бы — выше тучи! И оттуда крикнуть: «Э-э-э-эй!!» 20. Приехали гости. Я весел и рад. Пьют чай эти гости, едят мармелад. Но мне не дают мармелада. … Не хочется плакать, а — надо! 21. Эта песенка проста: жили-были два кота — черный кот и белый кот — в нашем доме. Вот. Эта песенка проста: как-то ночью два кота — черный кот и белый кот — убежали! Вот. Эта песенка проста: верю я, что два кота — черный кот и белый кот — к нам вернутся! Вот. 22. Ничего в тарелке не осталось. Пообедал я. Сижу. Молчу… Как же это мама догадалась, что теперь я только спать хочу?! 23. Дождик бежит по траве с радугой на голове! Дождика я не боюь, весело мне, я смеюсь! Трогаю дождик рукой: «Здравствуй! Так вот ты какой!…» Мокрую глажу траву… Мне хорошо! Я — живу. 24. Да, некоторые слова легко запоминаются. К примеру, есть одна трава, — крапивой называется… Эту вредную траву я, как вспомню, так реву! 25. Эта зелень до самых небес называется тихо: Лес-с-с… Эта ягода слаще всего называется громко: О-о-о! А вот это косматое, черное (говорят, что очень ученое), растянувшееся среди трав, называется просто: Ав! 26. Я только что с постели встал и чувствую: уже устал!! Устал всерьез, а не слегка. Устала правая щека, плечо устало, голова… Я даже заревел сперва! Потом, подумав, перестал: да это же я спать устал! 27. Я, наверно, жить спешу,— бабушка права. Я уже произношу разные слова. Только я их сокращаю, сокращаю, упрощаю: до свиданья — «данья», машина — «сина», большое — «шое», спасибо — «сиба»… Гости к нам вчера пришли, я был одет красиво. Гостей я встретил и сказал: «Данья!.. Шое сиба!..» 28. Я вспоминал сегодня прошлое. И вот о чем подумал я: конечно, мамы все — хорошие. Но только лучше всех — моя! 29. Виноград я ем, уверенно держу его в горсти. Просит мама, просит папа, просит тетя: «Угости!…» Я стараюсь их не слышать, мне их слышать не резон. «Да неужто наш Алеша — жадный?! Ах, какой позор!..» Я не жадный, я не жадный, у меня в душе разлад. Я не жадный! Но попался очень вкусный виноград!.. Я ни капельки не жадный! Но сперва наемся сам… …Если что-нибудь останется, я все другим отдам!
Ладомир
Велимир Хлебников
И замки мирового торга, Где бедности сияют цепи, С лицом злорадства и восторга Ты обратишь однажды в пепел. Кто изнемог в старинных спорах И чей застенок там на звездах, Неси в руке гремучий порох — Зови дворец взлететь на воздух. И если в зареве пламен Уж потонул клуб дыма сизого, С рукой в крови взамен знамен Бросай судьбе перчатку вызова. И если меток был костер И взвился парус дыма синего, Шагай в пылающий шатер, Огонь за пазухою — вынь его. И где ночуют барыши, В чехле стекла, где царский замок, Приемы взрыва хороши И даже козни умных самок, Когда сам бог на цепь похож, Холоп богатых, где твой нож? О девушка, души косой Убийцу юности в часы свидания За то, что девою босой Ты у него молила подаяния. Иди кошачею походкой, От нежной полночи чиста. Больная, поцелуй чахоткой Его в веселые уста. И ежели в руке желез нет — Иди к цепному псу, Целуй его слюну. Целуй врага, пока он не исчезнет. Холоп богатых, улю-лю, Тебя дразнила нищета, Ты полз, как нищий, к королю И целовал его уста. Высокой раною болея, Снимая с зарева засов, Хватай за ус созвездье Водолея, Бей по плечу созвездье Псов! И пусть пространство Лобачевского Летит с знамен ночного Невского. Это шествуют творяне, Заменивши Д на Т, Ладомира соборяне С Трудомиром на шесте. Это Разина мятеж, Долетев до неба Невского, Увлекает и чертеж И пространство Лобачевского. Пусть Лобачевского кривые Украсят города Дугою над рабочей выей Всемирного труда. И будет молния рыдать, Что вечно носится слугой, И будет некому продать Мешок от золота тугой. Смерть смерти будет ведать сроки, Когда вернется он опять, Земли повторные пророки Из всех письмен изгонят ять. В день смерти зим и раннею весной Нам руку подали венгерцы. Свой замок цен, рабочий, строй Из камней ударов сердца. И, чокаясь с созвездьем Девы, Он вспомнит умные напевы И голос древних силачей И выйдет к говору мечей. И будет липа посылать Своих послов в совет верховный, И будет некому желать Событий радости греховной. И пусть мещанскою резьбою Дворцов гордились короли, Как часто вывеской разбою Святых служили костыли. Когда сам бог на цепь похож, Холоп богатых, где твой нож? Вперед, колодники земли, Вперед, добыча голодовки. Кто трудится в пыли, А урожай снимает ловкий. Вперед, колодники земли, Вперед, свобода голодать, А вам, продажи короли, Глаза оставлены — рыдать. Туда, к мировому здоровью, Наполнимте солнцем глаголы, Перуном плывут по Днепровью, Как падшие боги, престолы. Лети, созвездье человечье, Все дальше, далее в простор, И перелей земли наречья В единый смертных разговор. Где роем звезд расстрел небес, Как грудь последнего Романова, Бродяга дум и друг повес Перекует созвездье заново. И будто перстни обручальные Последних королей и плахи, Носитесь в воздухе, печальные Раклы, безумцы и галахи. Учебников нам скучен щебет, Что лебедь черный жил на юге, Но с алыми крылами лебедь Летит из волн свинцовой вьюги. Цари, ваша песенка спета. Помолвлено лобное место. И таинство воинства — это В багровом слетает невеста. И пусть последние цари, Улыбкой поборая гнев, Над заревом могил зари Стоят, окаменев. Ты дал созвездию крыло, Чтоб в небе мчались пехотинцы. Ты разорвал времен русло И королей пленил в зверинцы. И он сидит, король-последыш, За четкою железною решеткой, Оравы обезьян соседыш, И яда дум испивши водки. Вы утонули в синей дымке, Престолы, славы и почет. И, дочерь думы-невидимки, Слеза последняя течет. Столицы взвились на дыбы, Огромив копытами долы, Живые шествуют — дабы На приступ на престолы. И шумно трескались гробы, И падали престолы. Море вспомнит и расскажет Грозовым своим глаголом — Замок кружев девой нажит, Пляской девы пред престолом. Море вспомнит и расскажет Громовым своим раскатом, Что дворец был пляской нажит Перед ста народов катом. С резьбою кружев известняк Дворца подруги их величий. Теперь плясуньи особняк В набат умов бросает кличи. Ты помнишь час ночной грозы, Ты шел по запаху врага, Тебе кричало небо «взы!» И выло с бешенством в рога. И по небу почерк палаческий, Опять громовые удары, И кто-то блаженно-дураческий Смотрел на земные пожары. Упало Гэ Германии. И русских Эр упало. И вижу Эль в тумане я Пожара в ночь Купала. Смычок над тучей подыми, Над скрипкою земного шара, И черным именем клейми Пожарных умного пожара. Ведь царь лишь попрошайка И бедный родственник король, — Вперед, свободы шайка, И падай, молот воль! Ты будешь пушечное мясо И струпным трупом войн — пока На волны мирового пляса Не ляжет ветер гопака. Ты слышишь: умер «хох», «Ура» умолкло и «банзай», — Туда, где красен бог, Свой гнева стон вонзай! И умный череп Гайаваты Украсит голову Монблана — Его земля не виновата, Войдет в уделы Людостана. И к онсам мчатся вальпарайсы, К ондурам бросились рубли. А ты, безумец, постарайся, Чтоб острый нож лежал в крови. Это ненависти ныне вести, Их собою окровавь, Вам былых столетий ести В море дум бросайся вплавь. И опять заиграй, заря, И зови за свободой полки, Если снова железного кайзера Люди выйдут железом реки. Где Волга скажет «лю», Янцекиянг промолвит «блю», И Миссисипи скажет «весь», Старик Дунай промолвит «мир», И воды Ганга скажут «я», Очертит зелени края Речной кумир. Всегда, навсегда, там и здесь, Всем все, всегда и везде! — Наш клич пролетит по звезде! Язык любви над миром носится И Песня песней в небо просится. Морей пространства голубые В себя заглянут, как в глазницы, И в чертежах прочту судьбы я, Как блещут алые зарницы. Вам войны выклевали очи, Идите, смутные слепцы, Таких просите полномочий, Чтоб дико радовались отцы. Я видел поезда слепцов, К родным протянутые руки, Дела купцов — всегда скупцов — Порока грязного поруки. Вам войны оторвали ноги — В Сибири много костылей, И, может быть, пособят боги Пересекать простор полей. Гуляйте ночью, костяки, В стеклянных просеках дворцов, И пусть чеканят остряки Остроты звоном мертвецов. В последний раз над градом Круппа, Костями мертвых войск шурша, Носилась золотого трупа Везде проклятая душа. Ты населил собой остроги, Из поручней шагам созвучие, Но полно дыма и тревоги, Где небоскреб соседит с тучею. Железных кайзеров полки Покрылись толстым слоем пыли. Былого пальцы в кадыки Впилися судорогою были. Но, струны зная грыж, Одежав рубахой язву, Ты знаешь страшный наигрыш, Твой стон — мученья разве?.. И то впервые на земле: Лоб Разина резьбы Коненкова, Священной книгой на Кремле, И не боится дня Шевченко. Свободы воин и босяк, Ты видишь, пробежал табун? То буйных воль косяк, Ломающих чугун. Колено ставь на грудь, Будь сильным как-нибудь! И, ветер чугунных осп, иди Под шепоты «господи, господи». И древние болячки от оков Ты указал ночному богу — Ищи получше дураков! — И небу указал дорогу. Рукой земли зажаты рты Закопанных ядром. Неси на храмы клеветы Ветер пылающих хором. Кого за горло душит золото Неумолимым кулаком, Он, проклиная силой молота, С глаголом молнии знаком. Панов не возит шестерик Согнувших голову коней, Пылает целый материк Звездою, пламени красней. И вы, свободы образа! Кругом венок ресницы тайн, Блестят громадные глаза Гурриэт эль-Айн. И изречения Дзонкавы Смешает с чистою росою, Срывая лепестки купавы, Славянка с русою косой. Где битвы алое говядо Еще дымилось от расстрела, Идет свобода Неувяда, Поднявши стяг рукою смело. И небоскребы тонут в дыме Божественного взрыва, И объят кольцами седыми Дворец продажи и наживы. Он, город, что оглоблю бога Сейчас сломал о поворот, Спокойно стал, едва тревога Его волнует конский рот. Он, город, старой правдой горд И красотою смеха сила — В глаза небеснейшей из морд Жует железные удила; Всегда жестокий и печальный, Широкой бритвой горло нежь! — Из всей небесной готовальни Ты взял восстания мятеж, И он падет на наковальню Под молот — божеский чертеж! Ты божество сковал в подковы, Чтобы верней служил тебе, И бросил меткие оковы На вороной хребет небес. Свой конский череп человеча, Его опутав умной гривой, Глаза белилами калеча, Он, меловой, зажег огниво. Кто всадник и кто конь? Он город или бог? Но хочет скачки и погонь Набатный топот его ног. Туда, туда, где Изанаги Читала «Моногатори» Перуну, А Эрот сел на колени Шанг-Ти, И седой хохол на лысой голове Бога походит на снег, Где Амур целует Маа-Эму, А Тиэн беседует с Индрой, Где Юнона с Цинтекуатлем Смотрят Корреджио И восхищены Мурильо, Где Ункулункулу и Тор Играют мирно в шашки, Облокотясь на руку, И Хоккусаем восхищена Астарта, — туда, туда! Как филинов кровавый ряд, Дворцы высокие горят. И где труду так вольно ходится И бьет руду мятежный кий, Блестят, мятежно глубоки, Глаза чугунной богородицы. Опять волы мычат в пещере, И козье вымя пьет младенец, И идут люди, идут звери На богороды современниц. Я вижу конские свободы И равноправие коров, Былиной снов сольются годы, С глаз человека спал засов. Кто знал — нет зарева умней, Чем в синеве пожара конского, Он приютит посла коней В Остоженке, в особняке Волконского. И вновь суровые раскольники Покроют морем Ледовитым Лица ночные треугольники Свободы, звездами закрытой. От месяца Ая до недель «играй овраги» Целый год для нас страда, А говорят, что боги благи, Что нет без отдыха труда. До зари вдвоем с женой Ты вязал за снопом сноп. Что ж сказал господь ржаной? «Благодарствую, холоп». И от посева до ожина, До первой снеговой тропы, Серпами белая дружина Вязала тяжкие снопы. Веревкою обмотан барина, Священников целуемый бичом, Дыши как вол — пока испарина Не обожжет тебе плечо, И жуй зеленую краюху, Жестокий хлеб, — который ден? — Пока рукой земного руха Не будешь ты освобожден. И песней веселого яда Наполни свободы ковши, Свобода идет Неувяда Пожаром вселенской души. Это будут из времени латы На груди мирового труда И числу, в понимании хаты, Передастся правительств узда. Это будет последняя драка Раба голодного с рублем, Славься, дружба пшеничного злака В рабочей руке с молотком! И пусть моровые чернила Покроют листы бытия, Дыханье судьбы изменило Одежды свободной края. И он вспорхнет, красивый угол Земного паруса труда, Ты полетишь, бессмертно смугол, Священный юноша, туда. Осада золотой чумы! Сюда, глазниц небесных воры! Умейте, лучшие умы, Намордники одеть на моры! И пусть лепечет звонко птаха О синем воздухе весны, Тебя низринет завтра плаха В зачеловеческие сны. Это у смерти утесов Прибой человечества. У великороссов Нет больше отечества. Где Лондон торг ведет с Китаем, Высокомерные дворцы, Панамою надвинув тучу, их пепла не считаем, Грядущего творцы. Так мало мы утратили, Идя восстания тропой, — Земного шара председатели Шагают дерзкою толпой. Тринадцать лет хранили будетляне За пазухой, в глазах и взорах, В Красной уединясь Поляне, Дней Носаря зажженный порох. Держатель знамени свобод, Уздою правящий ездой, В нечеловеческий поход Лети дорогой голубой. И, похоронив времен останки, Свободу пей из звездного стакана, Чтоб громыхал по солнечной болванке Соборный молот великана. Ты прикрепишь к созвездью парус, Чтобы сильнее и мятежнее Земля неслась в надмирный ярус И птица звезд осталась прежнею. Сметя с лица земли торговлю И замки торга бросив ниц, Из звездных глыб построишь кровлю — Стеклянный колокол столиц. Решеткою зеркальных окон. Ты, синих зарев неясыть, И ты прядешь из шелка кокон, Полеты — гусеницы нить. И в землю бьют, как колокола, Ночные звуки-великаны, Когда их бросят зеркала, И сеть столиц раскинет станы. Где гребнем облаков в ночном цвету Расчесано полей руно, Там птицы ловят на лету Летящее с небес зерно. Весною ранней облака Пересекал полетов знахарь, И жито сеяла рука, На облаках качался пахарь. Как узел облачный идут гужи, Руна земного бороны, Они взрастут, колосья ржи, Их холят неба табуны. Он не просил: «Будь добр, бози, ми И урожай густой роди!» — Но уравненьям вверил озими И нес ряд чисел на груди. А там муку съедобной глины Перетирали жерновами Крутых холмов ночные млины, Маша усталыми крылами. И речи знания в молнийном теле Гласились юношам веселым, Учебники по воздуху летели В училища по селам. За ливнями ржаных семян ищи Того, кто пересек восток, Где поезд вез на север щи, Озер съедобный кипяток. Где удочка лежала барина И барчуки катались в лодке, Для рта столиц волна зажарена И чад идет озерной водки. Озерных щей ночные паровозы Везут тяжелые сосуды, Их в глыбы синие скуют морозы И принесут к глазницам люда. Вот море, окруженное в чехол Холмообразного стекла, Дыма тяжелого хохол Висит чуприной божества. Где бросала тень постройка И дворец морей готов, Замок вод возила тройка Море вспенивших китов. Зеркальная пустыня облаков, Озеродей летать силен. Баян восстания письмен Засеял нивами станков. Те юноши, что клятву дали Разрушить языки, — Их имена вы угадали — Идут увенчаны в венки. И в дерзко брошенной овчине Проходишь ты, буен и смел, Чтобы зажечь костер почина Земного быта перемен. Дорогу путника любя, Он взял ряд чисел, точно палку, И, корень взяв из нет себя, Заметил зорко в нем русалку. Того, что ни, чего нема, Он находил двуличный корень, Чтоб увидать в стране ума Русалку у кокорин. Где сквозь далеких звезд кокошник Горят Печоры жемчуга, Туда иди, небес помощник, Великий силой рычага. Мы в ведрах пронесем Неву Тушить пожар созвездья Псов, Пусть поезд копотью прорежет синеву, Взлетая по сетям лесов. Пусть небо ходит ходуном От тяжкой поступи твоей, Скрепи созвездие бревном И дол решеткою осей. Как муравей ползи по небу, Исследуй его трещины И, голубой бродяга, требуй Те блага, что тебе обещаны. Балды, кувалды и киюры Жестокой силой рычага В созвездьях ночи воздвигал Потомок полуночной бури. Поставив к небу лестницы, Надень шишак пожарного, Взойдешь на стены месяца В дыму огня угарного. Надень на небо молоток, То солнце на два поверни, Где в красном зареве Восток, — Крути колеса шестерни. Часы меняя на часы, Платя улыбкою за ужин, Удары сердца на весы Кладешь, где счет работы нужен. И зоркие соблазны выгоды, Неравенство и горы денег — Могучий двигатель в лони годы — Заменит песней современник. И властный озарит гудок Великой пустыни молчания, И поезд, проворный ходок, Исчезнет созвездья венчаннее. Построив из земли катушку, Где только проволока гроз, Ты славишь милую пастушку У ручейка и у стрекоз, И будут знаки уравненья Между работами и ленью, Умершей власти, без сомненья, Священный жезел вверен пенью. И лень и матерь вдохновенья, Равновеликая с трудом, С нездешней силой упоенья Возьмет в ладонь державный лом. И твой полет вперед всегда Повторят позже ног скупцы, И время громкого суда Узнают истины купцы. Шагай по морю клеветы, Пружинь шаги своей пяты! В чугунной скорлупе орленок Летит багровыми крылами, Кого недавно как теленок Лизал, как спичечное пламя. Черти не мелом, а любовью, Того, что будет, чертежи. И рок, слетевший к изголовью, Наклонит умный колос ржи.
Мать и сын
Виктор Гусев
В далекий дом в то утро весть пришла, Сказала так: «Потеря тяжела. Над снежною рекой, в огне, в бою Ваш муж Отчизне отдал жизнь свою». Жена замолкла. Слов не подобрать. Как сыну, мальчику, об этом рассказать? Ему учиться будет тяжело. Нет, не скажу… А за окном мело, А за окном седой буран орал. А за окном заводы, снег, Урал. И в школу тоже весть в тот день пришла. Сказала: «Школьники потеря тяжела. Отец Володи вашего в бою Отчизне отдал жизнь прекрасную свою». И сын об этом от товарищей узнал. Сидел среди друзей, весь вечер промолчал. Потом пошел домой и думал он: «Как быть?» И матери решил не говорить. Ведь нынче в ночь ей на завод идти. Об этом скажешь — не найдет пути. С тех пор о нем и вечером и днем Они друг другу говорят как о живом, И вспоминают все его слова, И как он песни пел, как сына целовал, И как любил скорей прийти домой, — И он для их любви действительно живой. Вот только ночью мать слезу смахнет, В подушку сын украдкою всплакнет, А утром надо жить, учиться, побеждать. Как силу их сердец мне передать!
Про это
Владимир Владимирович Маяковский
В этой теме, и личной и мелкой, перепетой не раз и не пять, я кружил поэтической белкой и хочу кружиться опять. Эта тема сейчас и молитвой у Будды и у негра вострит на хозяев нож. Если Марс, и на нем хоть один сердцелюдый, то и он сейчас скрипит про то ж. Эта тема придет, калеку за локти подтолкнет к бумаге, прикажет: — Скреби! — И калека с бумаги срывается в клёкоте, только строчками в солнце песня рябит. Эта тема придет, позвонѝтся с кухни, повернется, сгинет шапчонкой гриба, и гигант постоит секунду и рухнет, под записочной рябью себя погребя. Эта тема придет, прикажет: — Истина! — Эта тема придет, велит: — Красота! — И пускай перекладиной кисти раскистены — только вальс под нос мурлычешь с креста. Эта тема азбуку тронет разбегом — уж на что б, казалось, книга ясна! — и становится — А — недоступней Казбека. Замутит, оттянет от хлеба и сна. Эта тема придет, вовек не износится, только скажет: — Отныне гляди на меня! — И глядишь на нее, и идешь знаменосцем, красношелкий огонь над землей знаменя. Это хитрая тема! Нырнет под события, в тайниках инстинктов готовясь к прыжку, и как будто ярясь — посмели забыть ее! — затрясет; посыпятся души из шкур. Эта тема ко мне заявилась гневная, приказала: — Подать дней удила! — Посмотрела, скривясь, в мое ежедневное и грозой раскидала людей и дела. Эта тема пришла, остальные оттерла и одна безраздельно стала близка. Эта тема ножом подступила к горлу. Молотобоец! От сердца к вискам. Эта тема день истемнила, в темень колотись — велела — строчками лбов. Имя этой теме: . . . . . . ! [B]I. Баллада Редингской тюрьмы О балладе и о балладах[/B] Немолод очень лад баллад, но если слова болят и слова говорят про то, что болят, молодеет и лад баллад. Лубянский проезд. Водопьяный. Вид вот. Вот фон. В постели она. Она лежит. Он. На столе телефон. «Он» и «она» баллада моя. Не страшно нов я. Страшно то, что «он» — это я, и то, что «она» — моя. При чём тюрьма? Рождество. Кутерьма. Без решёток окошки домика! Это вас не касается. Говорю — тюрьма. Стол. На столе соломинка. [B]По кабелю пущен номер[/B] Тронул еле — волдырь на теле. Трубку из рук вон. Из фабричной марки — две стрелки яркие омолниили телефон. Соседняя комната. Из соседней сонно: — Когда это? Откуда это живой поросёнок? — Звонок от ожогов уже визжит, добела раскалён аппарат. Больна она! Она лежит! Беги! Скорей! Пора! Мясом дымясь, сжимаю жжение. Моментально молния телом забегала. Стиснул миллион вольт напряжения. Ткнулся губой в телефонное пекло. Дыры сверля в доме, взмыв Мясницкую пашней, рвя кабель, номер пулей летел барышне. Смотрел осовело барышнин глаз — под праздник работай за двух. Красная лампа опять зажглась. Позвонила! Огонь потух. И вдруг как по лампам пошлО куролесить, вся сеть телефонная рвётся на нити. — 67-10! Соедините! — В проулок! Скорей! Водопьяному в тишь! Ух! А то с электричеством станется — под Рождество на воздух взлетишь со всей со своей телефонной станцией. Жил на Мясницкой один старожил. Сто лет после этого жил — про это лишь — сто лет! — говаривал детям дед. — Было — суббота… под воскресенье… Окорочок… Хочу, чтоб дёшево… Как вдарит кто-то!.. Землетрясенье… Ноге горячо… Ходун — подошва!.. — Не верилось детям, чтоб так-то да там-то. Землетрясенье? Зимой? У почтамта?! [B]Телефон бросается на всех[/B] Протиснувшись чудом сквозь тоненький шнур, раструба трубки разинув оправу, погромом звонков громя тишину, разверг телефон дребезжащую лаву. Это визжащее, звенящее это пальнуло в стены, старалось взорвать их. Звоночинки тыщей от стен рикошетом под стулья закатывались и под кровати. Об пол с потолка звонОчище хлопал. И снова, звенящий мячище точно, взлетал к потолку, ударившись Об пол, и сыпало вниз дребезгою звоночной. Стекло за стеклом, вьюшку за вьюшкой тянуло звенеть телефонному в тон. Тряся ручоночкой дом-погремушку, тонул в разливе звонков телефон. [B]Секундантша[/B] От сна чуть видно — точка глаз иголит щёки жаркие. Ленясь, кухарка поднялась, идёт, кряхтя и харкая. Мочёным яблоком она. Морщинят мысли лоб её. — Кого? Владим Владимыч?! А! — Пошла, туфлёю шлёпая. Идёт. Отмеряет шаги секундантом. Шаги отдаляются… Слышатся еле… Весь мир остальной отодвинут куда-то, лишь трубкой в меня неизвестное целит. [B]Просветление мира[/B] Застыли докладчики всех заседаний, не могут закончить начатый жест. Как были, рот разинув, сюда они смотрят на Рождество из Рождеств. Им видима жизнь от дрязг и до дрязг. Дом их — единая будняя тина. Будто в себя, в меня смотрясь, ждали смертельной любви поединок. Окаменели сиренные рокоты. Колёс и шагов суматоха не вертит. Лишь поле дуэли да время-доктор с бескрайним бинтом исцеляющей смерти. Москва — за Москвой поля примолкли. Моря — за морями горы стройны. Вселенная вся как будто в бинокле, в огромном бинокле (с другой стороны). Горизонт распрямился ровно-ровно. Тесьма. Натянут бечёвкой тугой. Край один — я в моей комнате, ты в своей комнате — край другой. А между — такая, какая не снится, какая-то гордая белой обновой, через вселенную легла Мясницкая миниатюрой кости слоновой. Ясность. Прозрачнейшей ясностью пытка. В Мясницкой деталью искуснейшей выточки кабель тонюсенький — ну, просто нитка! И всё вот на этой вот держится ниточке. [B]Дуэль[/B] Раз! Трубку наводят. Надежду брось. Два! Как раз остановилась, не дрогнув, между моих мольбой обволокнутых глаз. Хочется крикнуть медлительной бабе: — Чего задаётесь? Стоите Дантесом. Скорей, скорей просверлите сквозь кабель пулей любого яда и веса. — Страшнее пуль — оттуда сюда вот, кухаркой оброненное между зевот, проглоченным кроликом в брюхе удава по кабелю, вижу, слово ползёт. Страшнее слов — из древнейшей древности, где самку клыком добывали люди ещё, ползло из шнура — скребущейся ревности времён троглодитских тогдашнее чудище. А может быть… Наверное, может! Никто в телефон не лез и не лезет, нет никакой троглодичьей рожи. Сам в телефоне. Зеркалюсь в железе. Возьми и пиши ему ВЦИК циркуляры! Пойди — эту правильность с Эрфуртской сверь! Сквозь первое горе бессмысленный, ярый, мозг поборов, проскребается зверь. [B]Что может сделаться с человеком![/B] Красивый вид. Товарищи! Взвесьте! В Париж гастролировать едущий летом, поэт, почтенный сотрудник «Известий», царапает стул когтём из штиблета. Вчера человек — единым махом клыками свой размедведил вид я! Косматый. Шерстью свисает рубаха. Тоже туда ж!? В телефоны бабахать!? К своим пошёл! В моря ледовитые! [B]Размедвеженье[/B] Медведем, когда он смертельно сердится, на телефон грудь на врага тяну. А сердце глубже уходит в рогатину! Течёт. Ручьища красной меди. Рычанье и кровь. Лакай, темнота! Не знаю, плачут ли, нет медведи, но если плачут, то именно так. То именно так: без сочувственной фальши скулят, заливаясь ущельной длиной. И именно так их медвежий Бальшин, скуленьем разбужен, ворчит за стеной. Вот так медведи именно могут: недвижно, задравши морду, как те, повыть, извыться и лечь в берлогу, царапая логово в двадцать когтей. Сорвался лист. Обвал. Беспокоит. Винтовки-шишки не грохнули б враз. Ему лишь взмедведиться может такое сквозь слёзы и шерсть, бахромящую глаз. [B]Протекающая комната[/B] Кровать. Железки. Барахло одеяло. Лежит в железках. Тихо. Вяло. Трепет пришёл. Пошёл по железкам. Простынь постельная треплется плеском. Вода лизнула холодом ногу. Откуда вода? Почему много? Сам наплакал. Плакса. Слякоть. Неправда — столько нельзя наплакать. Чёртова ванна! Вода за диваном. Под столом, за шкафом вода. С дивана, сдвинут воды задеваньем, в окно проплыл чемодан. Камин… Окурок… Сам кинул. Пойти потушить. Петушится. Страх. Куда? К какому такому камину? Верста. За верстою берег в кострах. Размыло всё, даже запах капустный с кухни всегдашний, приторно сладкий. Река. Вдали берега. Как пусто! Как ветер воет вдогонку с Ладоги! Река. Большая река. Холодина. Рябит река. Я в середине. Белым медведем взлез на льдину, плыву на своей подушке-льдине. Бегут берега, за видом вид. Подо мной подушки лёд. С Ладоги дует. Вода бежит. Летит подушка-плот. Плыву. Лихорадюсь на льдине-подушке. Одно ощущенье водой не вымыто: я должен не то под кроватные дужки, не то под мостом проплыть под каким-то. Были вот так же: ветер да я. Эта река!.. Не эта. Иная. Нет, не иная! Было — стоял. Было — блестело. Теперь вспоминаю. Мысль растёт. Не справлюсь я с нею. Назад! Вода не выпустит плот. Видней и видней… Ясней и яснее… Теперь неизбежно… Он будет! Он вот!!! [B]Человек из-за 7-ми лет[/B] Волны устои стальные моют. Недвижный, страшный, упёршись в бока столицы, в отчаяньи созданной мною, стоит на своих стоэтажных быках. Небо воздушными скрепами вышил. Из вод феерией стали восстал. Глаза подымаю выше, выше… Вон! Вон — опершись о перила мостА?.. Прости, Нева! Не прощает, гонит. Сжалься! Не сжалился бешеный бег. Он! Он — у небес в воспалённом фоне, прикрученный мною, стоит человек. Стоит. Разметал изросшие волосы. Я уши лаплю. Напрасные мнёшь! Я слышу мой, мой собственный голос. Мне лапы дырявит голоса нож. Мой собственный голос — он молит, он просится: — Владимир! Остановись! Не покинь! Зачем ты тогда не позволил мне броситься? С размаху сердце разбить о быки? Семь лет я стою. Я смотрю в эти воды, к перилам прикручен канатами строк. Семь лет с меня глаз эти воды не сводят. Когда ж, когда ж избавления срок? Ты, может, к ихней примазался касте? Целуешь? Ешь? Отпускаешь брюшкО? Сам в ихний быт, в их семейное счастье намЕреваешься пролезть петушком?! Не думай! — Рука наклоняется вниз его. Грозится сухой в подмостную кручу. — Не думай бежать! Это я вызвал. Найду. Загоню. Доконаю. Замучу! Там, в городе, праздник. Я слышу гром его. Так что ж! Скажи, чтоб явились они. Постановленье неси исполкомово. МУку мою конфискуй, отмени. Пока по этой по Невской по глуби спаситель-любовь не придёт ко мне, скитайся ж и ты, и тебя не полюбят. Греби! Тони меж домовьих камней! — [B]Спасите![/B] Стой, подушка! Напрасное тщенье. Лапой гребу — плохое весло. Мост сжимается. Невским течением меня несло, несло и несло. Уже я далёко. Я, может быть, зА день. За дЕнь от тени моей с моста. Но гром его голоса гонится сзади. В погоне угроз паруса распластал. — Забыть задумал невский блеск?! Её заменишь?! Некем! По гроб запомни переплеск, плескавший в «Человеке». — Начал кричать. Разве это осилите?! Буря басит — не осилить вовек. Спасите! Спасите! Спасите! Спасите! Там на мосту на Неве человек! [B]II. Ночь под Рождество Фантастическая реальность[/B] Бегут берега — за видом вид. Подо мной — подушка-лёд. Ветром ладожским гребень завит. Летит льдышка-плот. Спасите! — сигналю ракетой слов. Падаю, качкой добитый. Речка кончилась — море росло. Океан — большой до обиды. Спасите! Спасите!.. Сто раз подряд реву батареей пушечной. Внизу подо мной растёт квадрат, остров растёт подушечный. Замирает, замирает, замирает гул. Глуше, глуше, глуше… Никаких морей. Я — на снегу. Кругом — вёрсты суши. Суша — слово. Снегами мокра. Подкинут метельной банде я. Что за земля? Какой это край? Грен- лап- люб-ландия? [B]Боль были[/B] Из облака вызрела лунная дынка, стенУ постепенно в тени оттеня. Парк Петровский. Бегу. Ходынка за мной. Впереди Тверской простыня. А-у-у-у! К Садовой аж выкинул «у»! Оглоблей или машиной, но только мордой аршин в снегу. Пулей слова матершины. «От нэпа ослеп?! Для чего глаза впрЯжены?! Эй, ты! Мать твою разнэп! Ряженый!» Ах! Да ведь я медведь. Недоразуменье! Надо — прохожим, что я не медведь, только вышел похожим. [B]Спаситель[/B] Вон от заставы идёт человечек. За шагом шаг вырастает короткий. Луна голову вправила в венчик. Я уговорю, чтоб сейчас же, чтоб в лодке. Это — спаситель! Вид Иисуса. Спокойный и добрый, венчанный в луне. Он ближе. Лицо молодое безусо. Совсем не Исус. Нежней. Юней. Он ближе стал, он стал комсомольцем. Без шапки и шубы. Обмотки и френч. То сложит руки, будто молится. То машет, будто на митинге речь. Вата снег. Мальчишка шёл по вате. Вата в золоте — чего уж пошловатей?! Но такая грусть, что стой и грустью ранься! Расплывайся в процыганенном романсе. [B]Романс[/B] Мальчик шёл, в закат глаза уставя. Был закат непревзойдимо жёлт. Даже снег желтел в Тверской заставе. Ничего не видя, мальчик шёл. Шёл, вдруг встал. В шёлк рук сталь. С час закат смотрел, глаза уставя, за мальчишкой лёгшую кайму. Снег хрустя разламывал суставы. Для чего? Зачем? Кому? Был вором-ветром мальчишка обыскан. Попала ветру мальчишки записка. Стал ветер Петровскому парку звонить: — Прощайте… Кончаю… Прошу не винить… [B]Ничего не поделаешь[/B] До чего ж на меня похож! Ужас. Но надо ж! Дёрнулся к луже. Залитую курточку стягивать стал. Ну что ж, товарищ! Тому ещё хуже — семь лет он вот в это же смотрит с моста. Напялил еле — другого калибра. Никак не намылишься — зубы стучат. Шерстищу с лапищ и с мордищи выбрил. Гляделся в льдину… бритвой луча… Почти, почти такой же самый. Бегу. Мозги шевелят адресами. Во-первых, на Пресню, туда, по задворкам. Тянет инстинктом семейная норка. За мной всероссийские, теряясь точкой, сын за сыном, дочка за дочкой. [B]Всехные родители[/B] — Володя! На Рождество! Вот радость! Радость-то во!.. — Прихожая тьма. Электричество комната. Сразу — наискось лица родни. — Володя! Господи! Что это? В чём это? Ты в красном весь. Покажи воротник! — Не важно, мама, дома вымою. Теперь у меня раздолье — вода. Не в этом дело. Родные! Любимые! Ведь вы меня любите? Любите? Да? Так слушайте ж! Тётя! Сёстры! Мама! ТушИте ёлку! Заприте дом! Я вас поведу… вы пойдёте… Мы прямо… сейчас же… все возьмём и пойдём. Не бойтесь — это совсем недалёко — 600 с небольшим этих крохотных вёрст. Мы будем там во мгновение ока. Он ждёт. Мы вылезем прямо на мост. — Володя, родной, успокойся! — Но я им на этот семейственный писк голосков: — Так что ж?! Любовь заменяете чаем? Любовь заменяете штопкой носков? [B]Путешествие с мамой[/B] Не вы — не мама Альсандра Альсеевна. Вселенная вся семьёю засеяна. Смотрите, мачт корабельных щетина — в Германию врезался Одера клин. Слезайте, мама, уже мы в Штеттине. Сейчас, мама, несёмся в Берлин. Сейчас летите, мотором урча, вы: Париж, Америка, Бруклинский мост, Сахара, и здесь с негритоской курчавой лакает семейкой чай негритос. Сомнёте периной и волю и камень. Коммуна — и то завернётся комом. Столетия жили своими домками и нынче зажили своим домкомом! Октябрь прогремел, карающий, судный. Вы под его огнепёрым крылом расставились, разложили посудины. Паучьих волос не расчешешь колом. Исчезни, дом, родимое место! Прощайте! — Отбросил ступЕней последок. — Какое тому поможет семейство?! Любовь цыплячья! Любвишка наседок! [B]Пресненские миражи[/B] Бегу и вижу — всем в виду кудринскими вышками себе навстречу сам иду с подарками под мышками. Мачт крестами на буре распластан, корабль кидает балласт за балластом. Будь проклята, опустошённая лёгкость! Домами оскалила скАлы далёкость. Ни люда, ни заставы нет. Горят снега, и гОло. И только из-за ставенек в огне иголки ёлок. Ногам вперекор, тормозами на быстрые вставали стены, окнами выстроясь. По стёклам тени фигурками тира вертелись в окне, зазывали в квартиры. С Невы не сводит глаз, продрог, стоит и ждёт — помогут. За первый встречный за порог закидываю ногу. В передней пьяный проветривал бредни. Стрезвел и дёрнул стремглав из передней. Зал заливался минуты две: — Медведь, медведь, медведь, медв-е-е-е-е… — [B]Муж Фёклы Давидовны со мной и со всеми знакомыми[/B] Потом, извертясь вопросительным знаком, хозяин полглаза просунул: — Однако! Маяковский! Хорош медведь! — Пошёл хозяин любезностями медоветь: — Пожалуйста! Прошу-с. Ничего — я боком. Нечаянная радость-с, как сказано у Блока. Жена — Фекла Двидна. Дочка, точь-в-точь в меня, видно — семнадцать с половиной годочков. А это… Вы, кажется, знакомы?! — Со страха к мышам ушедшие в норы, из-под кровати полезли партнёры. Усища — к стёклам ламповым пыльники — из-под столов пошли собутыльники. Ползут с-под шкафа чтецы, почитатели. Весь безлицый парад подсчитать ли? Идут и идут процессией мирной. Блестят из бород паутиной квартирной. Всё так и стоит столетья, как было. Не бьют — и не тронулась быта кобыла. Лишь вместо хранителей дУхов и фей ангел-хранитель — жилец в галифе. Но самое страшное: по росту, по коже одеждой, сама походка моя! — в одном узнал — близнецами похожи — себя самого — сам я. С матрацев, вздымая постельные тряпки, клопы, приветствуя, подняли лапки. Весь самовар рассиялся в лучики — хочет обнять в самоварные ручки. В точках от мух веночки с обоев венчают голову сами собою. Взыграли туш ангелочки-горнисты, пророзовев из иконного глянца. Исус, приподняв венок тернистый, любезно кланяется. Маркс, впряжённый в алую рамку, и то тащил обывательства лямку. Запели птицы на каждой на жёрдочке, герани в ноздри лезут из кадочек. Как были сидя сняты на корточках, радушно бабушки лезут из карточек. Раскланялись все, осклабились враз; кто басом фразу, кто в дискант дьячком. — С праздничком! С праздничком! С праздничком! С праздничком! С праз- нич- ком! — Хозяин то тронет стул, то дунет, сам со скатерти крошки вымел. — Да я не знал!.. Да я б накануне… Да, я думаю, занят… Дом… Со своими… [B]Бессмысленные просьбы[/B] Мои свои?! Д-а-а-а — это особы. Их ведьма разве сыщет на венике! Мои свои с Енисея да с Оби идут сейчас, следят четвереньки. Какой мой дом?! Сейчас с него. Подушкой-льдом плыл Невой — мой дом меж дамб стал льдом, и там… Я брал слова то самые вкрадчивые, то страшно рыча, то вызвоня лирово. От выгод — на вечную славу сворачивал, молил, грозил, просил, агитировал. — Ведь это для всех… для самих… для вас же… Ну, скажем, «Мистерия» — ведь не для себя ж?! Поэт там и прочее… Ведь каждому важен… Не только себе ж — ведь не личная блажь… Я, скажем, медведь, выражаясь грубо… Но можно стихи… Ведь сдирают шкуру?! Подкладку из рифм поставишь — и шуба!.. Потом у камина… там кофе… курят… Дело пустяшно: ну, минут на десять… Но нужно сейчас, пока не поздно… Похлопать может… Сказать — надейся!.. Но чтоб теперь же… чтоб это серьёзно… — Слушали, улыбаясь, именитого скомороха. Катали пО столу хлебные мякиши. Слова об лоб и в тарелку — горохом. Один расчувствовался, вином размягший: — Поооостой… поооостой… Очень даже и просто. Я пойду!.. Говорят, он ждёт… на мосту… Я знаю… Это на углу Кузнецкого мОста. Пустите! Нукося! — По углам — зуд: — Наззз-ю-зззюкался! Будет ныть! Поесть, попить, попить, поесть — и за 66! Теорию к лешему! Нэп — практика. Налей, нарежь ему. Футурист, налягте-ка! — Ничуть не смущаясь челюстей целостью, пошли греметь о челюсть челюстью. Шли из артезианских прорв меж рюмкой слова поэтических споров. В матрац, поздоровавшись, влезли клопы. На вещи насела столетняя пыль. А тот стоит — в перила вбит. Он ждёт, он верит: скоро! Я снова лбом, я снова в быт вбиваюсь слов напором. Опять атакую и вкривь и вкось. Но странно: слова проходят насквозь. [B]Необычайное[/B] Стихает бас в комариные трельки. Подбитые воздухом, стихли тарелки. Обои, стены блёкли… блёкли… Тонули в серых тонах офортовых. Со стенки на город разросшийся Бёклин Москвой расставил «Остров мёртвых». Давным-давно. Подавно — теперь. И нету проще! Вон в лодке, скутан саваном, недвижный перевозчик. Не то моря, не то поля — их шорох тишью стёрт весь. А за морями — тополя возносят в небо мёртвость. Что ж — ступлю! И сразу тополи сорвались с мест, пошли, затопали. Тополи стали спокойствия мерами, ночей сторожами, милиционерами. Расчетверившись, белый Харон стал колоннадой почтамтских колонн. [B]Деваться некуда[/B] Так с топором влезают в сон, обметят спящелобых — и сразу исчезает всё, и видишь только обух. Так барабаны улиц в сон войдут, и сразу вспомнится, что вот тоска и угол вон, за ним она — виновница. Прикрывши окна ладонью угла, стекло за стеклом вытягивал с краю. Вся жизнь на карты окон легла. Очко стекла — и я проиграю. Арап — миражей шулер — по окнам разметил нагло веселия крап. Колода стекла торжеством яркоогним сияет нагло у ночи из лап. Как было раньше — вырасти б, стихом в окно влететь. Нет, никни к стЕнной сырости. И стих и дни не те. Морозят камни. Дрожь могил. И редко ходят веники. Плевками, снявши башмаки, вступаю на ступеньки. Не молкнет в сердце боль никак, куёт к звену звено. Вот так, убив, Раскольников пришёл звенеть в звонок. Гостьё идёт по лестнице… Ступеньки бросил — стенкою. Стараюсь в стенку вплесниться, и слышу — струны тенькают. Быть может, села вот так невзначай она. Лишь для гостей, для широких масс. А пальцы сами в пределе отчаянья ведут бесшабашье, над горем глумясь. [B]Друзья[/B] А вОроны гости?! Дверье крыло раз сто по бокам коридора исхлопано. Горлань горланья, оранья орлО? ко мне доплеталось пьяное дОпьяна. Полоса щели. Голоса? еле: «Аннушка — ну и румянушка!» Пироги… Печка… Шубу… Помогает… С плечика… Сглушило слова уанстепным темпом, и снова слова сквозь темп уанстепа: «Что это вы так развеселились? Разве?!» СлИлись… Опять полоса осветила фразу. Слова непонятны — особенно сразу. Слова так (не то чтоб со зла): «Один тут сломал ногу, так вот веселимся, чем бог послал, танцуем себе понемногу». Да, их голосА. Знакомые выкрики. Застыл в узнаваньи, расплющился, нем, фразы кроЮ по выкриков выкройке. Да — это они — они обо мне. Шелест. Листают, наверное, ноты. «Ногу, говорите? Вот смешно-то!» И снова в тостах стаканы исчоканы, и сыплют стеклянные искры из щёк они. И снова пьяное: «Ну и интересно! Так, говорите, пополам и треснул?» «Должен огорчить вас, как ни грустно, не треснул, говорят, а только хрустнул». И снова хлопанье двери и карканье, и снова танцы, полами исшарканные. И снова стен раскалённые степи под ухом звенят и вздыхают в тустепе. [B]Только б не ты[/B] Стою у стенки. Я не я. Пусть бредом жизнь смололась. Но только б, только б не ея невыносимый голос! Я день, я год обыденщине прЕдал, я сам задыхался от этого бреда. Он жизнь дымком квартирошным выел. Звал: решись с этажей в мостовые! Я бегал от зова разинутых окон, любя убегал. Пускай однобоко, пусть лишь стихом, лишь шагами ночными — строчишь, и становятся души строчными, и любишь стихом, а в прозе немею. Ну вот, не могу сказать, не умею. Но где, любимая, где, моя милая, где — в песне! — любви моей изменил я? Здесь каждый звук, чтоб признаться, чтоб кликнуть. А только из песни — ни слова не выкинуть. Вбегу на трель, на гаммы. В упор глазами в цель! Гордясь двумя ногами, Ни с места! — крикну. — Цел! — Скажу: — Смотри, даже здесь, дорогая, стихами громя обыденщины жуть, имя любимое оберегая, тебя в проклятьях моих обхожу. Приди, разотзовись на стих. Я, всех оббегав, — тут. Теперь лишь ты могла б спасти. Вставай! Бежим к мосту! — Быком на бойне под удар башку мою нагнул. Сборю себя, пойду туда. Секунда — и шагну. [B]Шагание стиха[/B] Последняя самая эта секунда, секунда эта стала началом, началом невероятного гуда. Весь север гудел. Гудения мало. По дрожи воздушной, по колебанью догадываюсь — оно над Любанью. По холоду, по хлопанью дверью догадываюсь — оно над Тверью. По шуму — настежь окна раскинул — догадываюсь — кинулся к Клину. Теперь грозой Разумовское зАлил. На Николаевском теперь на вокзале. Всего дыхание одно, а под ногой ступени пошли, поплыли ходуном, вздымаясь в невской пене. Ужас дошёл. В мозгу уже весь. Натягивая нервов строй, разгуживаясь всё и разгуживаясь, взорвался, пригвоздил: — Стой! Я пришёл из-за семи лет, из-за вёрст шести ста, пришёл приказать: Нет! Пришёл повелеть: Оставь! Оставь! Не надо ни слова, ни просьбы. Что толку — тебе одному удалось бы?! Жду, чтоб землёй обезлюбленной вместе, чтоб всей мировой человечьей гущей. Семь лет стою, буду и двести стоять пригвождённый, этого ждущий. У лет на мосту на презренье, на смЕх, земной любви искупителем значась, должен стоять, стою за всех, за всех расплачУсь, за всех расплАчусь. [B]Ротонда[/B] Стены в тустепе ломались нА три, на четверть тона ломались, на стО… Я, стариком, на каком-то Монмартре лезу — стотысячный случай — на стол. Давно посетителям осточертело. Знают заранее всё, как по нотам: буду звать (новое дело!) куда-то идти, спасать кого-то. В извинение пьяной нагрузки хозяин гостям объясняет: — Русский! — Женщины — мяса и тряпок вязАнки — смеются, стащить стараются зА ноги: «Не пойдём. Дудки! Мы — проститутки». Быть Сены полосе б Невой! Грядущих лет брызгОй хожу по мгле по СЕновой всей нынчести изгой. СажЕнный, обсмеянный, сАженный, битый, в бульварах ору через каски военщины: — Под красное знамя! Шагайте! По быту! Сквозь мозг мужчины! Сквозь сердце женщины! — Сегодня гнали в особенном раже. Ну и жара же! [B]Полусмерть[/B] Надо немного обветрить лоб. Пойду, пойду, куда ни вело б. Внизу свистят сержанты-трельщики. Тело с панели уносят метельщики. Рассвет. Подымаюсь сенскою сенью, синематографской серой тенью. Вот — гимназистом смотрел их с парты — мелькают сбоку Франции карты. Воспоминаний последним током тащился прощаться к странам Востока. [B]Случайная станция[/B] С разлёту рванулся — и стал, и нА мель. Лохмотья мои зацепились штанами. Ощупал — скользко, луковка точно. Большое очень. Испозолочено. Под луковкой колоколов завыванье. Вечер зубцы стенные выкаймил. На Иване я Великом. Вышки кремлёвские пиками. Московские окна видятся еле. Весело. Ёлками зарождествели. В ущелья кремлёвы волна ударяла: то песня, то звона рождественский вал. С семи холмов, низвергаясь Дарьялом, бросала Тереком праздник Москва. Вздымается волос. Лягушкою тужусь. Боюсь — оступлюсь на одну только пядь, и этот старый рождественский ужас меня по Мясницкой закружит опять. [B]Повторение пройденного[/B] Руки крестом, крестом на вершине, ловлю равновесие, страшно машу. Густеет ночь, не вижу в аршине. Луна. Подо мною льдистый Машук. Никак не справлюсь с моим равновесием, как будто с Вербы — руками картонными. Заметят. Отсюда виден весь я. Смотрите — Кавказ кишит Пинкертонами. Заметили. Всем сообщили сигналом. Любимых, друзей человечьи ленты со всей вселенной сигналом согнало. Спешат рассчитаться, идут дуэлянты. Щетинясь, щерясь ещё и ещё там… Плюют на ладони. Ладонями сочными, руками, ветром, нещадно, без счёта в мочалку щеку истрепали пощёчинами. Пассажи — перчаточных лавок початки, дамы, духи развевая паточные, снимали, в лицо швыряли перчатки, швырялись в лицо магазины перчаточные. Газеты, журналы, зря не глазейте! На помощь летящим в морду вещам ругнёй за газетиной взвейся газетина. Слухом в ухо! Хватай, клевеща! И так я калека в любовном боленьи. Для ваших оставьте помоев ушат. Я вам не мешаю. К чему оскорбленья! Я только стих, я только душа. А снизу: — Нет! Ты враг наш столетний. Один уж такой попался — гусар! Понюхай порох, свинец пистолетный. Рубаху враспашку! Не празднуй трусА! — [B]Последняя смерть[/B] Хлеще ливня, грома бодрей, бровь к брови, ровненько, со всех винтовок, со всех батарей, с каждого маузера и браунинга, с сотни шагов, с десяти, с двух, в упор — за зарядом заряд. Станут, чтоб перевесть дух, и снова свинцом сорят. Конец ему! В сердце свинец! Чтоб не было даже дрожи! В конце концов — всему конец. Дрожи конец тоже. [B]То, что осталось[/B] Окончилась бойня. Веселье клокочет. Смакуя детали, разлезлись шажком. Лишь на Кремле поэтовы клочья сияли по ветру красным флажком. Да небо по-прежнему лирикой звЕздится. Глядит в удивленьи небесная звездь — затрубадурИла Большая Медведица. Зачем? В королевы поэтов пролезть? Большая, неси по векам-Араратам сквозь небо потопа ковчегом-ковшом! С борта звездолётом медведьинским братом горланю стихи мирозданию в шум. Скоро! Скоро! Скоро! В пространство! Пристальней! Солнце блестит горы. Дни улыбаются с пристани. [B]Прошение на имя… (Прошу вас, товарищ химик, заполните сами!)[/B] Пристаёт ковчег. Сюда лучами! ПрИстань. Эй! Кидай канат ко мне! И сейчас же ощутил плечами тяжесть подоконничьих камней. Солнце ночь потопа высушило жаром. У окна в жару встречаю день я. Только с глобуса — гора Килиманджаро. Только с карты африканской — Кения. Голой головою глобус. Я над глобусом от горя горблюсь. Мир хотел бы в этой груде гОря настоящие облапить груди-горы. Чтобы с полюсов по всем жильям лаву раскатил, горящ и каменист, так хотел бы разрыдаться я, медведь-коммунист. Столбовой отец мой дворянин, кожа на моих руках тонка. Может, я стихами выхлебаю дни, и не увидав токарного станка. Но дыханием моим, сердцебиеньем, голосом, каждым остриём издыбленного в ужас волоса, дырами ноздрей, гвоздями глаз, зубом, исскрежещенным в звериный лязг, ёжью кожи, гнева брови сборами, триллионом пор, дословно — всеми пОрами в осень, в зиму, в весну, в лето, в день, в сон не приемлю, ненавижу это всё. Всё, что в нас ушедшим рабьим вбито, всё, что мелочИнным роем оседало и осело бытом даже в нашем краснофлагом строе. Я не доставлю радости видеть, что сам от заряда стих. За мной не скоро потянете об упокой его душу таланте. Меня из-за угла ножом можно. Дантесам в мой не целить лоб. Четырежды состарюсь — четырежды омоложенный, до гроба добраться чтоб. Где б ни умер, умру поя. В какой трущобе ни лягу, знаю — достоин лежать я с лёгшими под красным флагом. Но за что ни лечь — смерть есть смерть. Страшно — не любить, ужас — не сметь. За всех — пуля, за всех — нож. А мне когда? А мне-то что ж? В детстве, может, на самом дне, десять найду сносных дней. А то, что другим?! Для меня б этого! Этого нет. Видите — нет его! Верить бы в загробь! Легко прогулку пробную. Стоит только руку протянуть — пуля мигом в жизнь загробную начертИт гремящий путь. Что мне делать, если я вовсю, всей сердечной мерою, в жизнь сию, сей мир верил, верую. [B]Вера[/B] Пусть во что хотите жданья удлинятся — вижу ясно, ясно до галлюцинаций. До того, что кажется — вот только с этой рифмой развяжись, и вбежишь по строчке в изумительную жизнь. Мне ли спрашивать — да эта ли? Да та ли?! Вижу, вижу ясно, до деталей. Воздух в воздух, будто камень в камень, недоступная для тленов и крошений, рассиявшись, высится веками мастерская человечьих воскрешений. Вот он, большелобый тихий химик, перед опытом наморщил лоб. Книга — «Вся земля», — выискивает имя. Век двадцатый. Воскресить кого б? — Маяковский вот… Поищем ярче лица — недостаточно поэт красив. — Крикну я вот с этой, с нынешней страницы: — Не листай страницы! Воскреси! [B]Надежда[/B] Сердце мне вложи! КровИщу — до последних жил. В череп мысль вдолби! Я своё, земное, не дожИл, на земле своё не долюбил. Был я сажень ростом. А на что мне сажень? Для таких работ годна и тля. Пёрышком скрипел я, в комнатёнку всажен, вплющился очками в комнатный футляр. Что хотите, буду делать даром — чистить, мыть, стеречь, мотаться, месть. Я могу служить у вас хотя б швейцаром. Швейцары у вас есть? Был я весел — толк весёлым есть ли, если горе наше непролазно? Нынче обнажают зубы если, только, чтоб хватить, чтоб лязгнуть. Мало ль что бывает — тяжесть или горе… Позовите! Пригодится шутка дурья. Я шарадами гипербол, аллегорий буду развлекать, стихами балагуря. Я любил… Не стоит в старом рыться. Больно? Пусть… Живёшь и болью дорожась. Я зверьё ещё люблю — у вас зверинцы есть? Пустите к зверю в сторожа. Я люблю зверьё. Увидишь собачонку — тут у булочной одна — сплошная плешь, — из себя и то готов достать печёнку. Мне не жалко, дорогая, ешь! [B]Любовь[/B] Может, может быть, когда-нибудь дорожкой зоологических аллей и она — она зверей любила — тоже ступит в сад, улыбаясь, вот такая, как на карточке в столе. Она красивая — её, наверно, воскресят. Ваш тридцатый век обгонит стаи сердце раздиравших мелочей. Нынче недолюбленное наверстаем звёздностью бесчисленных ночей. Воскреси хотя б за то, что я поэтом ждал тебя, откинул будничную чушь! Воскреси меня хотя б за это! Воскреси — своё дожить хочу! Чтоб не было любви — служанки замужеств, похоти, хлебов. Постели прокляв, встав с лежанки, чтоб всей вселенной шла любовь. Чтоб день, который горем старящ, не христарадничать, моля. Чтоб вся на первый крик: — Товарищ! — оборачивалась земля. Чтоб жить не в жертву дома дырам. Чтоб мог в родне отныне стать отец, по крайней мере, миром, землёй, по крайней мере, — мать.
Та минута была золотая
Владимир Солоухин
Верно, было мне около году, Я тогда несмышленышем был, Под небесные синие своды Принесла меня мать из избы.И того опасаясь, возможно, Чтобы сразу споткнуться не мог, Посадила меня осторожно И сказала: «Поползай, сынок!»Та минута была золотая — Окружила мальца синева, А еще окружила густая, Разгустая трава-мурава.Первый путь до цветка от подола, Что сравнится по трудности с ним? Он пролег по земле, не по полу, Не под крышей — под небом самим.Все опасности белого света Начинались на этом лугу. Мне подсунула камень планета На втором от рожденья шагу.И упал, и заплакал, наверно, И барахтался в теплой пыли… Сколько, сколько с шагов этих первых Поисхожено мною земли!Мне достались в хозяйские руки Ночи звездные, в росах утра. Не трава, а косматые буки Окружали меня у костра.На тянь-шаньских глухих перевалах Я в снегу отпечатал следы. Заполярные реки, бывало, Мне давали студеной воды.Молодые ржаные колосья Обдавали пыльцою меня, И тревожила поздняя осень, Листопадом тихонько звеня.Пусть расскажут речные затоны, И луга, и леса, и сады: Я листа без причины не тронул И цветка не сорвал без нужды.Это в детстве, но все-таки было: И трава, и горячий песок, Мать на землю меня опустила И сказала: «Поползай, сынок!»Тот совет не пошел бы на пользу, Все равно бы узнал впереди — По планете не следует ползать, Лучше падай, но все же иди!Так иду от весны до весны я, Над лугами грохочет гроза, И смотрю я в озера земные Все равно что любимой в глаза.
Другие стихи этого автора
Всего: 135А что у вас? (Дело было вечером, делать было нечего)
Сергей Владимирович Михалков
Кто на лавочке сидел, Кто на улицу глядел, Толя пел, Борис молчал, Николай ногой качал. Дело было вечером, Делать было нечего. Галка села на заборе, Кот забрался на чердак. Тут сказал ребятам Боря Просто так: — А у меня в кармане гвоздь! А у вас? — А у нас сегодня гость! А у вас? — А у нас сегодня кошка Родила вчера котят. Котята выросли немножко, А есть из блюдца не хотят! — А у нас в квартире газ! А у вас? — А у нас водопровод! Вот! — А из нашего окна Площадь Красная видна! А из вашего окошка Только улица немножко. — Мы гуляли по Неглинной, Заходили на бульвар, Нам купили синий-синий Презеленый красный шар! — А у нас огонь погас — Это раз! Грузовик привез дрова — Это два! А в-четвертых — наша мама Отправляется в полет, Потому что наша мама Называется — пилот! С лесенки ответил Вова: — Мама — летчик? Что ж такого? Вот у Коли, например, Мама — милиционер! А у Толи и у Веры Обе мамы — инженеры! А у Левы мама — повар! Мама-летчик? Что ж такого! — Всех важней,— сказала Ната,— Мама — вагоновожатый, Потому что до Зацепы Водит мама два прицепа. И спросила Нина тихо: — Разве плохо быть портнихой? Кто трусы ребятам шьет? Ну, конечно, не пилот! Летчик водит самолеты — Это очень хорошо! Повар делает компоты — Это тоже хорошо. Доктор лечит нас от кори, Есть учительница в школе. Мамы разные нужны, Мамы разные важны. Дело было вечером, Спорить было нечего.
Ёлочка
Сергей Владимирович Михалков
В снегу стояла ёлочка — Зелененькая чёлочка, Смолистая, Здоровая, Полутораметровая. Произошло событие В один из зимних дней: Лесник решил срубить ее! — Так показалось ей. Она была замечена, Была окружена… И только поздним вечером Пришла в себя она. Какое чувство странное! Исчез куда-то страх… Фонарики стеклянные Горят в ее ветвях. Сверкают украшения — Какой нарядный вид! При этом, без сомнения, Она в лесу стоит. Не срубленная! Целая! Красива и крепка!.. Кто спас, кто разодел ее? Сынишка лесника!
Приехавшей из Африки девчушке
Сергей Владимирович Михалков
Приехавшей из Африки девчушке Советский мальчуган показывал игрушки. Их было много – разных, заводных, И самолет был тоже среди них. Так, с незнакомой девочкой играя, Малыш взял в руки этот самолет, И, летчиком себя воображая, Изобразил по комнате полет. Но девочка, что до сих пор молчала, Упала на пол вдруг и что-то закричала. И голову ручонками прикрыв, Лежала так, боясь услышать взрыв. Нет, девочка при этом не играла, Она играть в такое не могла, Она уже под бомбами была И слишком рано детство потеряла. … Над облаками, развернувшись круто, Заученно держа в руках штурвал, Пилот-убийца в небе над Бейрутом Пустил ракету на жилой квартал. И эта беспощадная ракета, Одна из многих пущенных ракет, Убила гениального поэта, Который прожил только восемь лет. Война, известно, жертв не выбирает, И без пощады, руша и губя, В ее огне и гении сгорают, Еще не проявившие себя.
Азбука
Сергей Владимирович Михалков
[I]Автор Юлиан Тувим Перевод Сергея Михалкова[/I] Что случилось? Что случилось? С печки азбука свалилась! Больно вывихнула ножку Прописная буква [B]М[/B], [B]Г[/B] ударилась немножко, [B]Ж[/B] рассыпалась совсем! Потеряла буква [B]Ю[/B] Перекладину свою! Очутившись на полу, Поломала хвостик [B]У[/B]! [B]Ф[/B], бедняжку, так раздуло – Не прочесть её никак! Букву [B]Р[/B] перевернуло – Превратило в мягкий знак! Буква [B]С[/B] совсем сомкнулась – Превратилась в букву [B]О[/B]. Буква [B]А[/B], когда очнулась, Не узнала никого!
Щенок
Сергей Владимирович Михалков
Я сегодня сбилась с ног — У меня пропал щенок. Два часа его звала, Два часа его ждала, За уроки не садилась И обедать не могла. В это утро Очень рано Соскочил щенок с дивана, Стал по комнатам ходить, Прыгать, Лаять, Всех будить. Он увидел одеяло — Покрываться нечем стало. Он в кладовку заглянул — С мёдом жбан перевернул. Он порвал стихи у папы, На пол с лестницы упал, В клей залез передней лапой, Еле вылез И пропал… Может быть, его украли, На верёвке увели, Новым именем назвали, Дом стеречь Заставили? Может, он в лесу дремучем Под кустом сидит колючим, Заблудился, Ищет дом, Мокнет, бедный, под дождём? Я не знала, что мне делать. Мать сказала: — Подождём. Два часа я горевала, Книжек в руки не брала, Ничего не рисовала, Всё сидела и ждала. Вдруг Какой-то страшный зверь Открывает лапой дверь, Прыгает через порог… Кто же это? Мой щенок. Что случилось, Если сразу Не узнала я щенка? Нос распух, не видно глаза, Перекошена щека, И, впиваясь, как игла, На хвосте жужжит пчела. Мать сказала: — Дверь закрой! К нам летит пчелиный рой. — Весь укутанный, В постели Мой щенок лежит пластом И виляет еле-еле Забинтованным хвостом. Я не бегаю к врачу — Я сама его лечу.
Подушечка
Сергей Владимирович Михалков
Ах ты, моя душечка, Белая подушечка! На тебя щекой ложусь, За тебя рукой держусь… Если жить с тобою дружно — И в кино ходить не нужно: Лег, заснул — смотри кино! Ведь покажут все равно. Без экрана, без билета Я смотрю и то и это… Например, вчера во сне Что показывали мне? Всех родных оставив дома, Я поднялся с космодрома И, послав привет Земле, Улетел на корабле. Я вокруг Земли вращался — Сделал множество витков — И при этом назывался Почему-то Терешков. Я крутился, я крутился, А потом я «приземлился» От кровати в двух шагах И с подушечкой в руках… Ах ты, моя душечка, Белая подушечка!
Неврученная награда
Сергей Владимирович Михалков
За честный труд и поощренья ради Один из Муравьев представлен был к награде — К миниатюрным именным часам. Однако Муравей не получил награды: Вышесидящий Жук чинил ему преграды, Поскольку сам он не имел такой награды! Ох, если бы прискорбный этот случай Был ограничен муравьиной кучей!
Паучок
Сергей Владимирович Михалков
Я привёз из Каракумов Очень злого паучка, Он зовётся каракуртом — Он из жителей песка. Им укушенный верблюд Не живёт пяти минут. Я привёз из Каракумов Очень злого паучка, Он зовётся «чёрной смертью» — Житель жёлтого песка. Если кто меня разлюбит, Паучок того погубит.
Как бы жили мы без книг?
Сергей Владимирович Михалков
Мы дружны с печатным словом, Если б не было его, Ни о старом, ни о новом Мы не знали б ничего! Ты представь себе на миг, Как бы жили мы без книг? Что бы делал ученик, Если не было бы книг, Если б все исчезло разом, Что писалось для детей: От волшебных добрых сказок До веселых повестей?.. Ты хотел развеять скуку, На вопрос найти ответ. Протянул за книжкой руку, А ее на полке нет! Нет твоей любимой книжки — «Чипполино», например, И сбежали, как мальчишки, Робинзон и Гулливер. Нет, нельзя себе представить, Чтоб такой момент возник И тебя могли оставить Все герои детских книг. От бесстрашного Гавроша До Тимура и до Кроша — Сколько их, друзей ребят, Тех, что нам добра хотят! Книге смелой, книге честной, Пусть немного в ней страниц, В целом мире, как известно, Нет и не было границ. Ей открыты все дороги, И на всех материках Говорит она на многих Самых разных языках. И она в любые страны Через все века пройдет, Как великие романы «Тихий Дон» и «Дон Кихот»! Слава нашей книге детской! Переплывшей все моря! И особенно советской — Начиная с Букваря!
Облака
Сергей Владимирович Михалков
Облака, Облака — Кучерявые бока, Облака кудрявые, Целые, Дырявые, Лёгкие, Воздушные — Ветерку послушные… На полянке я лежу, Из травы на вас гляжу. Я лежу себе, мечтаю: Почему я не летаю Вроде этих облаков, Я — Серёжа Михалков? Это было бы чудесно, Чрезвычайно интересно, Если б облако любое Я увидел над собою И — движением одним Оказался рядом с ним! Это вам не самолёт, Что летает «до» и «от» — «От» Москвы «до» Еревана Рейсом двести двадцать пять… Облака в любые страны Через горы, океанам Могут запросто летать: Выше, ниже — как угодно! Тёмной ночью — без огня! Небо — всё для них свободно И в любое время дня. Скажем, облако решило Посмотреть Владивосток И — поплыло, И поплыло… Дул бы в спину ветерок!.. Плохо только, что бывает Вдруг такая ерунда: В небе облако летает, А потом возьмёт растает, Не оставив и следа! Я не верю чудесам, Но такое видел сам! Лично! Лёжа на спине. Даже страшно стало мне!
Событие
Сергей Владимирович Михалков
В снегу стояла ёлочка — Зелёненькая чёлочка, Смолистая, Здоровая, Полутораметровая. Произошло событие В один из зимних дней: Лесник решил срубить её — Так показалось ей. Она была замечена, Была окружена… И только поздно вечером Пришла в себя она. Какое чувство странное! Исчез куда-то страх… Фонарики стеклянные Горят в её ветвях. Сверкают украшения — Какой нарядный вид! При этом, без сомнения, Она в лесу стоит. Несрубленная! Целая! Красива и крепка!.. Кто спас, кто разодел её? Сынишка лесника!
Два толстяка и заяц
Сергей Владимирович Михалков
Нашел толстяк Бегемот в камышах брошенный кем-то старый автомобиль. Позвал Бегемот Слона: — Смотри, толстяк, какую я штуку нашел! Что делать будем? — Хорошая штука! — сказал Слон. — Давай его вытащим и к делу приспособим. Будем вдвоем кататься!.. Откуда ни возьмись — Заяц. — Добрый день, друзья! Что нашли? Автомобиль? Очень хорошо! А ну, взяли! А ну, еще разок!.. Вытащили толстяки машину из болота на сухой берег. Заяц в сторонке стоял — командовал. Стали толстяки машину мыть, мотор заводить, шины надувать. Заяц в сторонке стоял — подсказывал. Стали толстяки дорогу протаптывать, дорожные знаки расставлять. Заяц в сторонке стоял — указывал. Стали толстяки в автомобиль садиться — поссорились: никак вдвоем на одно сиденье не сесть! А Заяц опять тут как тут! Вскочил в машину и поехал, но… Недалеко уехал Косой. Налетел на дерево. Машина — вдребезги. Сам едва уцелел. Жалко толстяков, что зря потрудились. Машину жаль, что разбилась. А Зайца не жаль! Почему не жаль? Сами догадайтесь!