Ребенок
1
Среди друзей зеленых насаждений я самый первый, самый верный друг. Листвы, детей и городов рожденья смыкаются в непобедимый круг. Привозят сад, снимают с полутонки, несут в руках дубы и тополя; насквозь прозрачный, отрочески тонкий, стоит он, угловато шевелясь. Стоит, привязан к палкам невысоким, еще без тени тополь каждый, дуб, и стройный дом, составленный из окон, возносится в приземистом саду. Тебе, сырой и нежный как рассада, родившийся в закладочные дни, тебе, ровеснику мужающего сада, его расцвет, и зелень, и зенит…
2
Так родился ребенок. Няня его берет умелыми руками, пошлепывая, держит вверх ногами, потом в сияющей купает ванне. И шелковистый, свернутый что кокон, с лиловым номером на кожице спины, он важно спит. А ветка возле окон царапается, полная весны. И город весь за окнами толпится — Нева, заливы, корабельный дым. Он хвастает, заранее гордится невиданным работником своим. И ветка бьется в заспанную залу… Ты слышишь, спящий шелковистый сын? Дымят, шумят приветственные залпы восторженных черемух и рябин. Тебя приветствует рожок автомобиля, и на знаменах колосистый герб, и маленькая радуга, над пылью трясущаяся в водяной дуге…
3
Свободная от мысли, от привычек, в простой корзине, пахнущей теплом, ворочается, радуется, кличет трехдневная беспомощная плоть. Еще и воздух груб для этих пальцев и до улыбки первой — как до звезд,
но родничок стучит под одеяльцем и мозг упрямо двигается в рост… Ты будешь петь, расти и торопиться, в очаг вприпрыжку бегать поутру. Ты прочитаешь первую страницу, когда у нас построят Ангару!
Похожие по настроению
К трехмесячной девочке
Александр Востоков
Намедни я зашел к Кларисе в гости, И что увидел я! Красавица, приятно улыбаясь, С малюточкой сидит. У милой матери на груди нежной Дитя сном тихим спит; Она его косыночкой прикрывши, В объятиях своих Тихонечко качает, будто в люльке, И смотрит на него. ‘О, спи! — воскликнул я в восторге сладком, — Спи, милое дитя! Покуда маминька у сердца держит И за тебя не спит. Теперь ничто тебя смутить не может В невинности твоей; Протянешься к сосцам, — и невозбранно Амврозию их пьешь; Завопишь ли, — тебя ласкает, тешит Кларисин нежный глас, Она прелестными руками нянчит И пользует тебя… Дай Бог, чтоб Катинька, пришедши в возраст, Ты втрое воздала Отцу и матери за все старанья, Была бы в радость им! Дай Бог, чтоб расцвела душой и телом Как алинькой цветок; Тогда, о Катинька, тому достанься, Кто будет так, как ты, Чувствителен и добр, пригож и молод; Чтоб он тебя собой, Себя тобой навеки осчастливил, И маминьке б дала Ты полну горницу прекрасных внучат, Таких, как ты теперь!’
Моему сыну
Эдуард Асадов
Я на ладонь положил без усилия Туго спеленатый теплый пакет. Отчество есть у него и фамилия, Только вот имени все еще нет… Имя найдем. Тут не в этом вопрос. Главное то, что мальчишка родился! Угол пакета слегка приоткрылся, Видно лишь соску да пуговку-нос… В сад заползают вечерние тени, Спит и не знает недельный малец, Что у кроватки сидят в восхищеньи Гордо застывшие мать и отец! Раньше смеялся я, встретив родителей, Слишком пристрастных к младенцам своим. Я говорил им: «Вы просто вредители, Главное — выдержка, строгость, режим!» Так поучал я. Но вот, наконец, В комнате нашей заплакал малец, Где наша выдержка? Разве ж мы строги? вместо покоя — сплошные тревоги: То наша люстра нам кажется яркой, То сыну — холодно, то сыну — жарко, То он покашлял, а то он вздохнул, То он поморщился, то он чихнул… Впрочем, я краски сгустил преднамеренно. Страхи исчезнут, мы в этом уверены. Пусть холостяк надо мной посмеется, Станет родителем — смех оборвется. Спит мой мальчишка на даче под соснами, Стиснув пустышку беззубыми деснами… Мир перед ним расстелился дорогами С радостью, горем, покоем, тревогами… Вырастет он и узнает, как я Жил, чтоб дороги те стали прямее. Я защищал их, и вражья броня Гнула, как жесть, перед правдой моею! Шел я недаром дорогой побед. Вновь утро мира горит над страною! Но за победу, за солнечный свет Я заплатил дорогою ценою. В гуле боев, десять весен назад. Шел я и видел деревни и реки, Видел друзей. Но ударил снаряд — И темнота обступила навеки… — Доктор, да сделайте ж вы что-нибудь! Слышите, доктор! Я крепок, я молод! — Доктор бессилен. Слова его — холод: — Рад бы, товарищ, да глаз не вернуть… — Доктор, оставьте прогнозы и книжки! Жаль, вас сегодня поблизости нет. Ведь через десять полуночных лет, Из-под ресниц засияв, у сынишки Снова глаза мои смотрят на свет! Раньше в них было кипение боя, В них отражались пожаров огни, Нынче глаза эти видят иное, Стали спокойней и мягче они, Чистой ребячьей умыты слезою… Ты береги их, мой маленький сын! их я не прятал от правды суровой, Я их не жмурил в атаке стрелковой, Встретясь со смертью один на один. Ими я видел и сирот и вдов: Ими смотрел на гвардейское знамя, Ими я видел бегущих врагов, Видел победы далекое пламя. С ними шагал я уверенно к цели, С ними страну расчищал от руин. Эти глаза для Отчизны горели! Ты береги их, мой маленький сын! Тени в саду все длиннее ложатся… Где-то пропел паровозный гудок… Ветер, устав по дорогам слоняться, Чуть покружил и улегся у ног… Спит мой мальчишка на даче под соснами, Стиснув пустышку беззубыми деснами. Мир перед ним расстелился дорогами С радостью, горем, покоем, тревогами… Нет! Не пойдет он тропинкой кривою. Счастье себе он добудет иное: Выкует счастье, как в горне кузнец! Верю я в счастье его золотое. Верю всем сердцем! На то я — отец!
Бай, люби ребенка, баюшки баю
Федор Сологуб
Бай, люби ребенка, баюшки баю! Беленькую рыбку, баюшки баю, Зыбко убаюкай моего бебе В белой колыбельке, баюшки баю. Будешь, будешь добрый, улыбнусь тебе. Позабудь про буку, баюшки баю. Бьется в колыбельку басня о судьбе. Зыбок твой кораблик, баюшки баю. Бури ты не бойся, белый мой бебе, Бури разбегутся, баюшки баю.
Дети
Иннокентий Анненский
Вы за мною? Я готов. Нагрешили, так ответим. Нам — острог, но им — цветов… Солнца, люди, нашим детям! В детстве тоньше жизни нить, Дни короче в эту пору… Не спешите их бранить, Но балуйте… без зазору. Вы несчастны, если вам Непонятен детский лепет, Вызвать шепот — это срам, Горший — в детях вызвать трепет. Но безвинных детских слез Не омыть и покаяньем, Потому что в них Христос, Весь, со всем своим сияньем. Ну, а те, что терпят боль, У кого как нитки руки… Люди! Братья! Не за то ль И покой наш только в муке…
Дитяти
Иван Саввич Никитин
Не знаешь ты тоски желаний, Прекрасен мир твоей весны, И светлы, чуждые страданий, Твои младенческие сны.С грозою жизни незнакома, Как птичка, вечно весела, Под кровлею родного дома Ты рай земной себе нашла.Придет пора — прольешь ты слезы, Быть может, труд тебя согнет… И детства радужные грезы Умрут под холодом забот.Тогда, неся свой крест тяжелый, Не раз под бременем его Ты вспомнишь о весне веселой И — не воротишь ничего.
Сад идет
Самуил Яковлевич Маршак
Мы выходим из ворот. Видим: на прогулку Дружным шагом сад идет Вдоль по переулку. Да, да, да, шагает сад! Перешел дорогу, И запел он песню в лад, Выступая в ногу. Разве может сад идти, Распевая по пути? Не такой, как все сады, Этот сад ходячий. Он ложится у воды На песок горячий. Быстро сбросил у реки Тапочки и майки, Лепит булки, пирожки, Куличи и сайки. Полежал на солнце сад И забрался в воду. До чего воде он рад В жаркую погоду! Брызжет пеной водопад, Вверх летят фонтаны, Чуть сбежит раздетый сад С отмели песчаной. Вот он вышел из воды, Ежится, как ежик. На песке видны следы — Шесть десятков ножек. Славно выкупался сад, Отдохнул немного И отправился назад Прежнею дорогой. Сад заходит в новый дом, Где в большой столовой Тридцать кружек с молоком Для него готовы. Поиграл он пять минут В куклы и в лошадки, А потом его кладут В белые кроватки. Разве сад ложится спать После завтрака в кровать? Если сад гулял с утра, — Саду отдых нужен. А когда придет пора, Будет он разбужен. Приберет свою кровать, Простыни, подушки И опять пойдет играть В игры и в игрушки. Есть у сада паровоз, Шесть автомобилей, Черный пес — блестящий нос, Белый кот Василий, Восемь куколок в одной Кукле деревянной И Петрушка заводной, Рыжий и румяный. Этот сад — не зоосад, Но в саду есть полка Для тигрят и медвежат, Кролика и волка.— Каждый вечер тридцать мам В новый дом приходят, Каждый вечер по домам Сад они разводят. Этот сад ходячий нам Называть не надо, Потому что ты и сам Из такого сада!
Без мамы
Тимофей Белозеров
Стала уже солнечная рама, Лавки выше, а углы острей. Без тебя, заботливая мама, Сразу стало близко до дверей… Самолет сверкал под облаками, Жаворонок падал с высоты, И твоими смуглыми руками Пахли придорожные цветы. Шел к реке я в темную низину На чужие, дымные костры. Ветер дул мне то в лицо, то в спину, Гнал меня из детства до поры. Загонял в незапертые сени, В погреба — за кринкой молока, В пароходных трюмах на колени Становил под тяжестью мешка. Ветер, ветер!.. Выбитые рамы, Потолки в махорочном дыму… Оказаться на земле без мамы Я не пожелаю Никому.
Кто чему научится
Валентин Берестов
Чему первым делом Научится кошка? — Хватать! Чему первым делом Научится птица? — Летать! Чему первым делом Научится школьник? — Читать! Котёнок вырастет кошкой, Такой же, как все на свете. Птенец превратится в птицу, Такую ж, как все на свете. А дети читают, А дети мечтают, И даже их мамы и папы не знают, Кем станут, кем вырастут дети.
Из детства (Посвящено Аркаше)
Владимир Семенович Высоцкий
Ах, время — как махорочка: Всё тянешь, тянешь, Жорочка!.. А помнишь — кепка, чёлочка Да кабаки до трёх?.. А чёренькая Норочка С подъезда пять — айсорочка, Глядишь — всего пятёрочка, А — вдоль и поперёк…А вся братва одесская… Два тридцать — время детское. Куда, ребята, деться, а? К цыганам в «поплавок»! Пойдёмте с нами, Верочка!.. Цыганская венгерочка! Пригладь виски, Валерочка, Да чуть примни сапог!.. А помнишь вечериночки У Солиной Мариночки — Две бывших балериночки В гостях у пацанов?.. Сплошная безотцовщина: Война да и ежовщина, А значит — поножовщина И годы до обнов… На всех клифты казённые — И флотские, и зонные, — И братья заблатнённые Имеются у всех. Потом отцы появятся, Да очень не понравятся, Кой с кем, конечно, справятся, И то — от сих до сех… Дворы полны — ну надо же! — Танго хватает за души, Хоть этому, да рады же, Да вот ещё — нагул. С Малюшенки — богатые, Там «шпанцири» подснятые, Там и червонцы мятые, Там Клещ меня пырнул… А у Толяна Рваного Братан пришёл с Желанного — И жить задумал наново, А был хитёр и смел, Да хоть и в этом возрасте — А были позанозистей, Помыкался он в гордости — И снова «загремел»… А всё же брали «соточку» И бацали чечёточку, А ночью взял обмоточку — И чтой-то завернул… У матери бессонница — Все сутки книзу клонится. Спи! Вдруг чего обломится — Небось не в Барнаул…
О будущем своем ребенке
Владислав Ходасевич
О будущем своём ребенке Всю зиму промечтала ты И молча шила распашонки С утра до ранней темноты. Как было радостно и чисто, Две жизни в сердце затая, Наперстком сглаживать батиста Слегка неровные края… И так же скромно и безвестно Одна по Пресне ты прошла, Когда весною гробик тесный Сама на кладбище снесла.
Другие стихи этого автора
Всего: 213Я говорю
Ольга Берггольц
Я говорю: нас, граждан Ленинграда, не поколеблет грохот канонад, и если завтра будут баррикады- мы не покинем наших баррикад… И женщины с бойцами встанут рядом, и дети нам патроны поднесут, и надо всеми нами зацветут старинные знамена Петрограда.
Здравствуй
Ольга Берггольц
Сердцем, совестью, дыханьем, Всею жизнью говорю тебе: «Здравствуй, здравствуй. Пробил час свиданья, Светозарный час в людской судьбе. Я четыре года самой гордой — Русской верой — верила, любя, Что дождусь — Живою или мертвой, Все равно, — Но я дождусь тебя. Пусть же твой огонь неугасимый В каждом сердце светит и живет Ради счастья Родины любимой, Ради гордости твоей, Народ.**
Я сердце свое никогда не щадила…
Ольга Берггольц
Я сердце свое никогда не щадила: ни в песне, ни в дружбе, ни в горе, ни в страсти… Прости меня, милый. Что было, то было Мне горько. И все-таки всё это — счастье. И то, что я страстно, горюче тоскую, и то, что, страшась небывалой напасти, на призрак, на малую тень негодую. Мне страшно… И все-таки всё это — счастье. Пускай эти слезы и это удушье, пусть хлещут упреки, как ветки в ненастье. Страшней — всепрощенье. Страшней — равнодушье. Любовь не прощает. И всё это — счастье. Я знаю теперь, что она убивает, не ждет состраданья, не делится властью. Покуда прекрасна, покуда живая, покуда она не утеха, а — счастье.
К сердцу Родины руку тянет
Ольга Берггольц
К сердцу Родины руку тянет трижды прбклятый миром враг. На огромнейшем поле брани кровь отметила каждый шаг. О, любовь моя, жизнь и радость, дорогая моя земля! Из отрезанного Ленинграда вижу свет твоего Кремля. Пятикрылые вижу звезды, точно стали еще алей. Сквозь дремучий, кровавый воздух вижу Ленинский Мавзолей. И зарю над стеною старой, и зубцы ее, как мечи. И нетленный прах коммунаров снова в сердце мое стучит. Наше прошлое, наше дерзанье, все, что свято нам навсегда,— на разгром и на поруганье мы не смеем врагу отдать. Если это придется взять им, опозорить свистом плетей, пусть ложится на нас проклятье наших внуков и их детей! Даже клятвы сегодня мало. Мы во всем земле поклялись. Время смертных боев настало — будь неистов. Будь молчалив. Всем, что есть у тебя живого, чем страшна и прекрасна жизнь кровью, пламенем, сталью, словом,— задержи врага. Задержи!
Разговор с соседкой
Ольга Берггольц
Дарья Власьевна, соседка по квартире, сядем, побеседуем вдвоем. Знаешь, будем говорить о мире, о желанном мире, о своем. Вот мы прожили почти полгода, полтораста суток длится бой. Тяжелы страдания народа — наши, Дарья Власьевна, с тобой. О, ночное воющее небо, дрожь земли, обвал невдалеке, бедный ленинградский ломтик хлеба — он почти не весит на руке… Для того чтоб жить в кольце блокады, ежедневно смертный слышать свист — сколько силы нам, соседка, надо, сколько ненависти и любви… Столько, что минутами в смятенье ты сама себя не узнаешь: «Вынесу ли? Хватит ли терпенья? — «Вынесешь. Дотерпишь. Доживешь». Дарья Власьевна, еще немного, день придет — над нашей головой пролетит последняя тревога и последний прозвучит отбой. И какой далекой, давней-давней нам с тобой покажется война в миг, когда толкнем рукою ставни, сдернем шторы черные с окна. Пусть жилище светится и дышит, полнится покоем и весной… Плачьте тише, смейтесь тише, тише, будем наслаждаться тишиной. Будем свежий хлеб ломать руками, темно-золотистый и ржаной. Медленными, крупными глотками будем пить румяное вино. А тебе — да ведь тебе ж поставят памятник на площади большой. Нержавеющей, бессмертной сталью облик твой запечатлят простой. Вот такой же: исхудавшей, смелой, в наскоро повязанном платке, вот такой, когда под артобстрелом ты идешь с кошелкою в руке. Дарья Власьевна, твоею силой будет вся земля обновлена. Этой силе имя есть — Россия Стой же и мужайся, как она!
Родине
Ольга Берггольц
1 Все, что пошлешь: нежданную беду, свирепый искус, пламенное счастье, - все вынесу и через все пройду. Но не лишай доверья и участья. Как будто вновь забьют тогда окно щитом железным, сумрачным и ржавым… Вдруг в этом отчуждении неправом наступит смерть — вдруг станет все равно. 2 Не искушай доверья моего. Я сквозь темницу пронесла его. Сквозь жалкое предательство друзей. Сквозь смерть моих возлюбленных детей. Ни помыслом, ни делом не солгу. Не искушай — я больше не могу… 3 Изранила и душу опалила, лишила сна, почти свела с ума… Не отнимай хоть песенную силу, - не отнимай, — раскаешься сама! Не отнимай, чтоб горестный и славный твой путь воспеть. Чтоб хоть в немой строке мне говорить с тобой, как равной с равной, - на вольном и жестоком языке!
Взял неласковую, угрюмую
Ольга Берггольц
Взял неласковую, угрюмую, с бредом каторжным, с темной думою, с незажившей тоскою вдовьей, с непрошедшей старой любовью, не на радость взял за себя, не по воле взял, а любя.
Чуж-чуженин, вечерний прохожий
Ольга Берггольц
Чуж-чуженин, вечерний прохожий, хочешь — зайди, попроси вина. Вечер, как яблоко, — свежий, пригожий, теплая пыль остывать должна… Кружева занавесей бросают на подоконник странный узор… Слежу по нему, как угасает солнце мое меж дальних гор… Чуж-чуженин, заходи, потолкуем. Русый хлеб ждет твоих рук. А я все время тоскую, тоскую — смыкается молодость в тесный круг. Расскажи о людях, на меня не похожих, о землях далеких, как отрада моя… Быть может, ты не чужой, не прохожий, быть может, близкий, такой же, как я? Томится сердце, а что — не знаю. Всё кажется — каждый лучше меня; всё мнится — завиднее доля чужая, и все чужие дороги манят… Зайди, присядь, обопрись локтями о стол умытый — рассказывай мне. Я хлеб нарежу большими ломтями и занавесь опущу на окне…
Феодосия
Ольга Берггольц
Юрию Герману Когда я в мертвом городе искала ту улицу, где были мы с тобой, когда нашла — и всё же не узнала А сизый прах и ржавчина вокзала!… Но был когда-то синий-синий день, и душно пахло нефтью, и дрожала седых акаций вычурная тень… От шпал струился зной — стеклянный, зримый, — дышало море близкое, а друг, уже чужой, но всё еще любимый, не выпускал моих холодных рук. Я знала: всё. Уже ни слов, ни споров, ни милых встреч… И всё же будет год: один из нас приедет в этот город и всё, что было, вновь переживет. Обдаст лицо блаженный воздух юга, подкатит к горлу незабытый зной, на берегу проступит облик друга — неистребимой радости земной. О, если б кто-то, вставший с нами рядом, шепнул, какие движутся года! Ведь лишь теперь, на эти камни глядя, я поняла, что значит — «никогда», что прошлого — и то на свете нет, что нет твоих свидетелей отныне, что к самому себе потерян след для всех, прошедших зоною пустыни…
Ты в пустыню меня послала
Ольга Берггольц
Ты в пустыню меня послала,- никаких путей впереди. Ты оставила и сказала: — Проверяю тебя. Иди. Что ж, я шла… Я шла как умела. Выло страшно и горько,- прости! Оборвалась и обгорела, истомилась к концу пути. Я не знала, зачем ты это испытание мне дала. Я не спрашивала ответа: задыхалась, мужала, шла. Вот стою пред тобою снова — прямо в сердце мое гляди. Повтори дорогое слово: — Доверяю тебе. Иди.
Ты будешь ждать
Ольга Берггольц
Ты будешь ждать, пока уснут, окостенеют окна дома, и бледных вишен тишину нарушит голос мой знакомый. Я прибегу в большом платке, с такими жаркими руками, чтоб нашей радостной тоске кипеть вишневыми цветами…
Ты у жизни мною добыт
Ольга Берггольц
Ты у жизни мною добыт, словно искра из кремня, чтобы не расстаться, чтобы ты всегда любил меня. Ты прости, что я такая, что который год подряд то влюбляюсь, то скитаюсь, только люди говорят… Друг мой верный, в час тревоги, в час раздумья о судьбе все пути мои, дороги приведут меня к тебе, все пути мои, дороги на твоем сошлись пороге… Я ж сильней всего скучаю, коль в глазах твоих порой ласковой не замечаю искры темно-золотой, дорогой усмешки той — искры темно-золотой. Не ее ли я искала, в очи каждому взглянув, не ее ли высекала в ту холодную весну?..