Давай поедем в город
Давай поедем в город, Где мы с тобой бывали. Года, как чемоданы, Оставим на вокзале.
Года пускай хранятся, А нам храниться поздно. Нам будет чуть печально, Но бодро и морозно.
Уже дозрела осень До синего налива. Дым, облако и птица Летят неторопливо.
Ждут снега, листопады Недавно отшуршали. Огромно и просторно В осеннем полушарье.
И все, что было зыбко, Растрепанно и розно, Мороз скрепил слюною, Как ласточкины гнезда.
И вот ноябрь на свете, Огромный, просветленный. И кажется, что город Стоит ненаселенный,
Так много сверху неба, Садов и гнезд вороньих, Что и не замечаешь Людей, как посторонних…
О, как я поздно понял, Зачем я существую, Зачем гоняет сердце По жилам кровь живую,
И что, порой, напрасно Давал страстям улечься, И что нельзя беречься, И что нельзя беречься…
Похожие по настроению
Город
Аполлон Григорьев
(Посвящается И. А. Манну)* Великолепный град! Пускай тебя иной Приветствует с надеждой и любовью, Кому не обнажен скелет печальный твой, Чье сердце ты еще не облил кровью И страшным холодом не мог еще обдать, И не сковал уста тяжелой думой, И ранней старости не положил печать На бледный лик, суровый и угрюмый. Пускай мечтает он над светлою рекой Об участи, как та река, широкой, И в ночь прозрачную, любуяся тобой, Дремотою смежить боится око, И длинный столб луны на зыби волн следит, И очи шлет к неведомым палатам, Еще дивясь тебе, закованный в гранит Гигант, больной гниеньем и развратом. Пускай, по улицам углаженным твоим Бродя без цели, с вечным изумленьем, Еще на многих он встречающихся с ним Подъемлет взор с немым благоговеньем И видеть думает избранников богов, Светил и глав младого поколенья, Пока лицом к лицу не узрит в них глупцов Или рабов презренных униженья. Пускай, томительным снедаемый огнем, Под ризою немой волшебной ночи, Готов поверить он, с притворством незнаком, В зовущие увлажненные очи, Готов еще страдать о падшей красоте И звать в ее объятьях наслажденье, Пока во всей его позорной наготе Не узрит он недуга истощенье. Но я — я чужд тебе, великолепный град. Ни тихих слез, ни бешеного смеха Не вырвет у меня ни твой больной разврат, Ни над святыней жалкая потеха. Тебе уже ничем не удивить меня — Ни гордостью дешевого безверья, Ни коловратностью бессмысленного дня, Ни бесполезной маской лицемерья. Увы, столь многое прошло передо мной: До слез, до слез страдание смешное, И не один порыв возвышенно-святой, И не одно великое земное Судьба передо мной по ветру разнесла, И не один погиб избранник века, И не одна душа за деньги продала Свою святыню — гордость человека. И не один из тех, когда-то полных сил, Искавших жадно лучшего когда-то, Благоразумно бред покинуть рассудил Или погиб добычею разврата; А многие из них навеки отреклись От всех надежд безумных и опасных, Спокойно в чьи-нибудь холопы продались. И за людей слывут себе прекрасных. Любуйся ж, юноша, на пышный гордый град, Стремись к нему с надеждой и любовью, Пока еще тебя не истощил разврат Иль гнев твое не обдал сердце кровью, Пока еще тебе в божественных лучах Сияет все великое земное, Пока еще тебя не объял рабский страх Иль истощенье жалкое покоя.
Суета
Эдуард Асадов
Ну, что же мы вправду делаем! Разве же мы живем?! Работаем, спим, беседуем И сами того не ведаем, Что вечно бежим бегом! Мечемся как заводные, Попробуй остановись! Лифты и те скоростные Швыряют нас вверх и вниз! Все и повсюду носятся, Точно летят по льду. И так иногда торопятся, Что женятся и разводятся Чуть ли не на ходу. Мы рвемся подчас из кожи, И даже догадки нет, Что жизнь-то порой похожа На краткий, сухой конспект. Когда же вся жизнь отмерена, Спроси себя самого: – А много ли было сделано? И скажешь себе растерянно: – Да вроде бы ничего... И хочется человеку Крикнуть: – Дружище, стой! Да брось же ты разом в реку. Весь груз сумасшедший свой! Хватит летать в угаре, Вспомни про тормоза И где-нибудь на бульваре Сядь и зажмурь глаза. Потом посмотри на ветви, На солнце, на старый дом И вспомни о чем-то светлом, Милом и дорогом... И, тихо мурлыча польку, Встань и направь шаги Неважно куда, но только Не дергайся, не беги! И может быть, вдруг из замети, Из мрака сквозь шум и звон Вынырнет вдруг из памяти Сгинувший телефон. И, будто бы вновь рожденный, Ударит в тебя как свет Радостно-изумленный Голос далеких лет. И в светлой стеклянной будке Ты вдруг расцветешь душой, Взволнованный не на шутку Забытою теплотой... И нежность из сердца брызнет, И молодость не прошла! Вот видишь, как важно в жизни Забыть хоть на час дела...
Два города
Евгений Александрович Евтушенко
Я, как поезд, что мечется столько уж лет между городом Да и городом Нет. Мои нервы натянуты, как провода, между городом Нет и городом Да!Все мертво, все запугано в городе Нет. Он похож на обитый тоской кабинет. По утрам натирают в нем желчью паркет. В нем диваны — из фальши, в нем стены — из бед. В нем глядит подозрительно каждый портрет. В нем насупился замкнуто каждый предмет. Черта с два здесь получишь ты добрый совет, или, скажем, привет, или белый букет. Пишмашинки стучат под копирку ответ: «Нет-нет-нет… Нет-нет-нет… нет-нет-нет…» А когда совершенно погасится свет, начинают в нем призраки мрачный балет. Черта с два — хоть подохни — получишь билет, чтоб уехать из черного города Нет…Ну, а в городе Да — жизнь, как песня дрозда. Этот город без стен, он — подобье гнезда. С неба просится в руки любая звезда. Просят губы любые твоих без стыда, бормоча еле слышно: «А,- все ерунда…» — и сорвать себя просит, дразня, резеда, и, мыча, молоко предлагают стада, и ни в ком подозрения нет ни следа, и куда ты захочешь, мгновенно туда унесут поезда, самолеты, суда, и, журча, как года, чуть лепечет вода: «Да-да-да… Да-да-да… Да-да-да…» Только скучно, по правде сказать, иногда, что дается мне столько почти без труда в разноцветно светящемся городе Да…Пусть уж лучше мечусь до конца моих лет между городом Да и городом Нет! Пусть уж нервы натянуты, как провода, между городом Нет и городом Да!
За городом
Иван Суриков
Наконец-то я на воле!.. Душный город далеко; Мне отрадно в чистом поле, Дышит грудь моя легко. Наконец-то птицей вольной Стал я, житель городской, И вперёд иду, довольный, Сбросив горе с плеч долой. Люб мне страннический посох, Я душой помолодел; Ум мой, в жизненных вопросах Потемневший, просветлел. Я иду, куда — не знаю… Всё равно, куда-нибудь! Что мне в том, к какому краю Приведёт меня мой путь! Я иду искать свободы, Мира в сельской тишине — Горе жизни и невзгоды Истерзали душу мне. Я желаю надышаться Свежим воздухом с полей, Их красой налюбоваться, Отдохнуть душой моей. Может быть, судьбе послушный, Кину я полей красу… Но зато я в город душный Сил немало принесу, — Сил, окрепнувших на воле, Не измученных борьбой, — С ними вновь на скорбь и горе Выйду с твёрдою душой.
Тревогой, болью и любовью
Маргарита Агашина
Тревогой, болью и любовью, и светлой радостью горя, сияла роща Притамбовья посередине сентября. Она сияла, трепетала над коченеющим жнивьём… Так вот чего мне не хватало в великом городе моём! Лесного чистого рассвета, тропы в некошеном лугу. И вдруг подумалось: уеду. Уеду! Хватит. Не могу. Но только снова, только снова замру у Вечного огня, когда глазами часового Россия глянет на меня. Когда, родимые до боли, как первый снег, как вдовий плат, как две берёзки в чистом поле, два этих мальчика стоят. И боль немеркнущего света всё озаряет синеву… Кому отдам? Куда уеду? Кого от сердца оторву?
Мой город
Петр Градов
По улицам с детства знакомым Иду я сегодня опять И каждому саду, и каждому дому Мне хочется «здравствуй!» сказать. Здравстуй, город мой родной, мой город, мой город! Ты, словно сад, расцветаешь весной, любимый мой город! По ленте бульваров зелёных, где столько простора и света, Когда-то бродил я, влюблённый, всю ночь до рассвета. Я старых знакомых встречаю У новых домов над рекой. И кажется мне, будто юность Шагает по улице рядом со мной. Пришлось повидать мне на свете Немало и стран, и морей, Но снились ночами мне улицы эти С весёлым огнём фонарей.
Как весело
Сергей Дуров
Как весело… идти вослед толпы, Не разделяя с ней душевных убеждений, Брать от нее колючие шипы Ее пристрастных осуждений…Как весело… на помощь призывать Пустых надежд звенящие гремушки, Чтоб после их с презреньем разбивать, Как бьет дитя свои игрушки…Как весело… оковы наложа На каждый шаг, на все движенья сердца, Бояться вырваться потом из рубежа, С предубежденьем староверца…Как весело… увлекшися мечтой, Приискивать в несбыточном возможность, Чтоб после с горькою насмешкой над собой Признать вполне ума ничтожность…Как весело… не веря ничему, Прикрыв лицо двусмысленною маской. Наперекор душе, всем чувствам и уму, Платить коварству мнимой лаской…Как весело… глубоко полюбя И пламенно желая чувств обмены, — Предвидеть нехотя, что ждут в конце тебя Обыкновенные измены…Как весело… измучась от борьбы, По мелочам растратив жизнь и силы, Просить, как милости, у ветреной судьбы Себе безвременной могилы…Зачем забвенья не дано Сердцам, алкающим забвенья, Зачем нам помнить суждено Ошибки наши и волненья?.Зачем прошедшее, от нас На быстрых крыльях улетевши. Не может скрыть от наших глаз Былого плод, давно созревший?Когда б не опыт прежних лет. Мы шли б по свету без оглядки, И нас обманывал бы свет… И жизнь была б полна загадки…А ныне — знаний и трудов Неся тяжелую веригу, Мы бьемся все из пустяков — Читаем читанную книгу…
В Москву
Василий Лебедев-Кумач
Рвет на клочья встречный ветер Паровозный сизый дым. Над полями тает вечер… Хорошо быть молодым!С верхней полки ноги свесив, Шуткой девушек смешить, Коротать дорогу песней, Волноваться и спешить.Пусть туманом даль намокла, Никнет блеклая трава, Ветер свистом лижет стекла. «С-с-скоро крас-с-сная Мос-с-сква!»Едут все кругом учиться, Не вагон, а целый вуз! Светят молодостью лица, Паровоз ворчит и злится И везет, везет в столицу Небывало шумный «груз».Крики, споры, разговоры, Хохот дружный и густой… — Говорю же, это скорый! — Нет, не скорый, а простой! — Стыдно, друг, в путейцы метишь, А с движеньем не знаком! — Ой, как долго!.. Едешь, едешь… — Кто пойдет за кипятком?!— Нет, товарищ, вы, как страус, Не ныряйте под крыло, «Фауст» есть, конечно, «Фауст», Но что было, то прошло!Взять хоть образ Маргариты, Что он сердцу говорит? — Эх, брат, что ни говори ты, Трудно жить без Маргарит…— Слушай, Нинка, ты отстала, Петухом не налетай. О фосфатах ты читала? О коррозии металла Не читала? Почитай!..Позабыв о жарком лете, Мокнет блеклая трава, В стекла бьется скользкий ветер, И вдали туманно светит Необъятная Москва.Паровозный дым, как войлок, Рваным пологом плывет. Точно конь, почуяв стойло, Паровоз усилил ход.Станционные ограды Глухо сдвинулись вокруг… Эй, Москва! Прими, как надо, Молодежные отряды Дружной армии наук!
Дорога
Вероника Тушнова
До города двенадцать километров. Шоссе как вымерло — ни человека… Иду одна, оглохшая от ветра, перехожу взлохмаченную реку. Мы на реке с тобой бывали вместе, когда-то шли по этой вот дороге… Как увязают в чавкающем тесте усталые по непривычке ноги. Как больно хлещут ледяные плети, какой пронзительный, угрюмый вечер, и ни огня на целом божьем свете, и от мешка оцепенели плечи. В нем розовая крупная картошка, пронизанная сыростью осенней. Приду и стукну в крайнее окошко, и мать с огарком отопрет мне сени. Огонь запляшет, загудит в железке, вода забулькает. А я раскрою дверцу и сяду возле. И при жарком блеске письмом вчерашним отогрею сердце. И долгий путь сквозь мокрое ненастье осенней ночью — хриплой и бездомной мне кажется ничтожно малой частью одной дороги — общей и огромной.
По городам Союза
Владимир Владимирович Маяковский
Россия — всё: и коммуна, и волки, и давка столиц, и пустырьная ширь, стоводная удаль безудержной Волги, обдорская темь и сиянье Кашир. Лед за пристанью за ближней, оковала Волга рот, это красный, это Нижний, это зимний Новгород. По первой реке в российском сторечьи скользим... цепенеем... зацапаны ветром... А за волжским доисторичьем кресты да тресты, да разные «центро». Сумятица торга кипит и клокочет, клочки разговоров и дымные клочья, а к ночи не бросится говор, не скрипнут полозья, столетняя зелень зигзагов Кремля, да под луной, разметавшей волосья, замерзающая земля. Огромная площадь; прорезав вкривь ее, неслышную поступь дикарских лап сквозь северную Скифию я направляю в местный ВАПП. За версты, за сотни, за тыщи, за массу за это время заедешь, мчась, а мы ползли и ползли к Арзамасу со скоростью верст четырнадцать в час. Напротив сели два мужичины: красные бороды, серые рожи. Презрительно буркнул торговый мужчина: — Сережи! — Один из Сережей полез в карман, достал пироги, запахнул одежду и всю дорогу жевал корма, ленивые фразы цедя промежду. — Конешно... и к Петрову́... и в Покров... за то и за это пожалте про́цент... а толку нет... не дорога, а кровь... с телегой тони, как ведро в колодце... На што мой конь — крепыш, аж и он сломал по яме ногу... Раз ты правительство, ты и должон чинить на всех дорогах мосты. — Тогда на него второй из Сереж прищурил глаз, в морщины оправленный. — Налог-то ругашь, а пирог-то жрешь... — И первый Сережа ответил: — Правильно! Получше двадцатого, что толковать, не голодаем, едим пироги. Мука, дай бог... хороша такова... Но што насчет лошажьей ноги... взыскали процент, а мост не проложать... — Баючит езда дребезжаньем звонким. Сквозь дрему все время про мост и про лошадь до станции с названьем «Зимёнки». На каждом доме советский вензель зовет, сияет, режет глаза. А под вензелями в старенькой Пензе старушьим шепотом дышит базар. Перед нэпачкой баба седа отторговывает копеек тридцать. — Купите платочек! У нас завсегда заказывала сама царица... — Морозным днем отмелькала Самара, за ней начались азиаты. Верблюдина сено провозит, замаран, в упряжку лошажью взятый. Университет — горделивость Казани, и стены его и доныне хранят любовнейшее воспоминание о великом своем гражданине. Далёко за годы мысль катя, за лекции университета, он думал про битвы и красный Октябрь, идя по лестнице этой. Смотрю в затихший и замерший зал: здесь каждые десять на́ сто его повадкой щурят глаза и так же, как он, скуласты. И смерти коснуться его не посметь, стоит у грядущего в смете! Внимают юноши строфам про смерть, а сердцем слышат: бессмертье. Вчерашний день убог и низмен, старья премного осталось, но сердце класса горит в коммунизме, и класса грудь не разбить о старость.
Другие стихи этого автора
Всего: 163Я недругов своих прощаю
Давид Самойлов
Я недругов своих прощаю И даже иногда жалею. А спорить с ними не желаю, Поскольку в споре одолею. Но мне не надо одолеть их, Мои победы не крылаты. Ведь будем в дальних тех столетьях Они и я не виноваты. Они и мы не виноваты, Так говорят большие дни. И потому условны даты, И правы мы или они...
Я написал стихи о нелюбви
Давид Самойлов
Я написал стихи о нелюбви. И ты меня немедля разлюбила. Неужто есть в стихах такая сила, Что разгоняет в море корабли?Неужто без руля и без ветрил Мы будем врозь блуждать по морю ночью? Не верь тому, что я наговорил, И я тебе иное напророчу.
Я вышел ночью на Ордынку
Давид Самойлов
Я вышел ночью на Ордынку. Играла скрипка под сурдинку. Откуда скрипка в этот час — Далеко за полночь, далеко От запада и от востока — Откуда музыка у нас?
Я вас измучил не разлукой
Давид Самойлов
Я вас измучил не разлукой — возвращеньем, Тяжелой страстью и свинцовым мщеньем. Пленен когда-то легкостью разлук, Я их предпочитал, рубя узлы и сети. Как трудно вновь учить азы наук В забушевавшем университете!Как длинны расстоянья расставаний!.. В тоске деревья… Но твоя рука И капор твой в дожде. И ночью ранней Угрюмый стук дверного молотка…
Элегия
Давид Самойлов
Дни становятся все сероватей. Ограды похожи на спинки железных кроватей. Деревья в тумане, и крыши лоснятся, И сны почему-то не снятся. В кувшинах стоят восковые осенние листья, Которые схожи то с сердцем, то с кистью Руки. И огромное галок семейство, Картаво ругаясь, шатается с места на место. Обычный пейзаж! Так хотелось бы неторопливо Писать, избегая наплыва Обычного чувства пустого неверья В себя, что всегда у поэтов под дверью Смеется в кулак и настойчиво трется, И черт его знает — откуда берется!Обычная осень! Писать, избегая неверья В себя. Чтоб скрипели гусиные перья И, словно гусей белоснежных станицы, Летели исписанные страницы… Но в доме, в котором живу я — четырехэтажном,- Есть множество окон. И в каждом Виднеются лица: Старухи и дети, жильцы и жилицы, И смотрят они на мои занавески, И переговариваются по-детски: — О чем он там пишет? И чем он там дышит? Зачем он так часто взирает на крыши, Где мокрые трубы, и мокрые птицы, И частых дождей торопливые спицы? —А что, если вдруг постучат в мои двери и скажут: — Прочтите. Но только учтите, Читайте не то, что давно нам известно, А то, что не скучно и что интересно… — А что вам известно? — Что нивы красивы, что люди счастливы, Любовь завершается браком, И свет торжествует над мраком… — Садитесь, прочту вам роман с эпилогом. — Валяйте! — садятся в молчании строгом. И слушают. Он расстается с невестой. (Соседка довольна. Отрывок прелестный.) Невеста не ждет его. Он погибает. И зло торжествует. (Соседка зевает.) Сосед заявляет, что так не бывает, Нарушены, дескать, моральные нормы И полный разрыв содержанья и формы… — Постойте, постойте! Но вы же просили… — Просили! И просьба останется в силе… Но вы же поэт! К моему удивленью, Вы не понимаете сути явлений, По сути — любовь завершается браком, А свет торжествует над мраком. Сапожник Подметкин из полуподвала, Доложим, пропойца. Но этого мало Для литературы. И в роли героя Должны вы его излечить от запоя И сделать счастливым супругом Глафиры, Лифтерши из сорок четвертой квартиры. __На улице осень… И окна. И в каждом окошке Жильцы и жилицы, старухи, и дети, и кошки. Сапожник Подметкин играет с утра на гармошке. Глафира выносит очистки картошки. А может, и впрямь лучше было бы в мире, Когда бы сапожник женился на этой Глафире? А может быть, правда — задача поэта Упорно доказывать это: Что любовь завершается браком, А свет торжествует над мраком.
Шуберт Франц
Давид Самойлов
Шуберт Франц не сочиняет — Как поется, так поет. Он себя не подчиняет, Он себя не продает. Не кричит о нем газета, И молчит о нем печать. Жалко Шуберту, что это Тоже может огорчать. Знает Франц, что он кургузый И развязности лишен, И, наверно, рядом с музой Он немножечко смешон. Жаль, что дорог каждый талер, Жаль, что дома неуют. Впрочем — это все детали, Жаль, что песен не поют!.. Но печали неуместны! И тоска не для него!.. Был бы голос! Ну а песни Запоются! Ничего! Хочется мирного мира И счастливого счастья, Чтобы ничто не томило, Чтобы грустилось не часто.
Чет или нечет
Давид Самойлов
Чет или нечет? Вьюга ночная. Музыка лечит. Шуберт. Восьмая. Правда ль, нелепый Маленький Шуберт,— Музыка — лекарь? Музыка губит. Снежная скатерть. Мука без края. Музыка насмерть. Вьюга ночная.
Черный тополь
Давид Самойлов
Не белый цвет и черный цвет Зимы сухой и спелой — Тот день апрельский был одет Одной лишь краской — серой. Она ложилась на снега, На березняк сторукий, На серой морде битюга Лежала серой скукой. Лишь черный тополь был один Весенний, черный, влажный. И черный ворон, нелюдим, Сидел на ветке, важный. Стекали ветки как струи, К стволу сбегали сучья, Как будто черные ручьи, Рожденные под тучей. Подобен тополь был к тому ж И молнии застывшей, От серых туч до серых луж Весь город пригвоздившей. Им оттенялась белизна На этом сером фоне. И вдруг, почуяв, что весна, Тревожно ржали кони. И было все на волоске, И думало, и ждало, И, словно жилка на виске, Чуть слышно трепетало — И талый снег, и серый цвет, И той весны начало.
Цирк
Давид Самойлов
Отцы поднимают младенцев, Сажают в моторный вагон, Везут на передних сиденьях Куда-нибудь в цирк иль кино. И дети солидно и важно В трамвайное смотрят окно. А в цирке широкие двери, Арена, огни, галуны, И прыгают люди, как звери, А звери, как люди, умны. Там слон понимает по-русски, Дворняга поет по-людски. И клоун без всякой закуски Глотает чужие платки. Обиженный кем-то коверный Несет остроумную чушь. И вдруг капельмейстер проворный Оркестру командует туш. И тут верховые наяды Слетают с седла на песок. И золотом блещут наряды, И купол, как небо, высок. А детям не кажется странным Явление этих чудес. Они не смеются над пьяным, Который под купол полез. Не могут они оторваться От этой высокой красы. И только отцы веселятся В серьезные эти часы.
Хочу, чтобы мои сыны
Давид Самойлов
Хочу, чтобы мои сыны и их друзья несли мой гроб в прекрасный праздник погребенья. Чтобы на их плечах сосновая ладья плыла неспешно, но без промедленья.Я буду горд и счастлив в этот миг переселенья в землю, что слуха мне не ранит скорбный крик, что только небу внемлю.Как жаль, что не услышу тех похвал, и музыки, и пенья! Ну что же Разве я существовал в свой день рожденья!И все ж хочу, чтоб музыка лилась, ведь только дважды дух ликует: когда еще не существует нас, когда уже не существует.И буду я лежать с улыбкой мертвеца и неподвластный всем недугам. И два беспамятства — начала и конца — меня обнимут музыкальным кругом.
Хочется синего неба
Давид Самойлов
Хочется синего неба И зеленого леса, Хочется белого снега, Яркого желтого лета.Хочется, чтоб отвечало Все своему назначенью: Чтоб начиналось с начала, Вовремя шло к завершенью.Хочется шуток и смеха Где-нибудь в шумном скопище. Хочется и успеха, Но на хорошем поприще.
Химера самосохраненья
Давид Самойлов
Химера самосохраненья! О, разве можно сохранить Невыветренными каменья И незапутанною нить!Но ежели по чьей-то воле Убережешься ты один От ярости и алкоголя, Рождающих холестерин;От совести, от никотина, От каверзы и от ружья,— Ведь все равно невозвратима Незамутненность бытия.Но есть возвышенная старость, Что грозно вызревает в нас, И всю накопленную ярость Приберегает про запас,Что ждет назначенного срока И вдруг отбрасывает щит. И тычет в нас перстом пророка И хриплым голосом кричит.