Уехал
Уехал. Заштопать на сердце прореху, из страха, с размаха, судьбе на потеху, изведать далекое в далях скитание, изладить разлады, сыскать сострадание. Уехал! Вот умница, вот полководец: дожди иссушил, снегопады развеял. Теперь при такой чужестранной погоде дождаться тебя будет много труднее. А я поджидаю на облачке белом. Гляжу со слезами сквозь ветер косматый: — Ну, что ты наделал! Ах, что ты наделал, мятущийся и без вины виноватый?
Похожие по настроению
Едва мы встретились с тобой
Андрей Дементьев
Едва мы встретились с тобой, Как ты умчалась за границу. Но до сих пор в душе хранится Неповторимый образ твой. И в ожидании письма Твои черты смывает время. Я здесь один схожу с ума. Ты веселишься там со всеми. И ты сама сюда рвалась. Иль это только показалось… Когда во сне ты мне являлась, То вновь меня будила страсть. Тебя мои объятья ждут. И мой восторг, и вся держава. И ты за несколько минут Отдашь мне все, что задолжала.
Вопрос (Уехал он)
Аполлон Григорьев
Уехал он. В кружке, куда, бывало, Ходил он выливать всю бездну скуки Своей, тогда бесплодной, ложной жизни, Откуда выносил он много желчи Да к самому себе презренья; в этом Кружке, спокойном и довольном жизнью, Собой, своим умом и новой книгой, Прочтенной и положенной на полку,— Подчас, когда иссякнут разговоры О счастии семейном, о погоде, Да новых мыслей, вычитанных в новом Романе Санда (вольных, страшных мыслей, На вечер подготовленных нарочно и скинутых потом, как вицмундир), Запас нежданно истощится скоро,— О нем тогда заводят речь иные С иронией предоброй и преглупой Или с участием, хоть злым, но пошлым И потому нисколько не опасным, И рассуждают иль о том, давно ли И как он помешался, иль о том, Когда он, сыну блудному подобный, Воротится с раскаяньем и снова Придет в кружок друзей великодушных И рабствовать, и лгать… Тогда она, Которую любил он так безумно, Так неприлично истинно, она Что думает, когда о нем подумать Ее заставят поневоле?— То ли, Что он придет, склонив главу под гнетом Необходимости и предрассудков, И что больной, но потерявший право На гордость и проклятие, он станет Искать ее участья и презренья? Иль то, что он, с челом, подъятым к небу, Пройдет по миру, вольный житель мира, С недвижною презрительной улыбкой И с язвою в груди неизлечимой, С приветом ей на вечную разлуку, С приветом оклеветанного гордым, Который первый разделил, что было Едино, и подъял на раменах Всю тяжесть разделения и жизни?
Спичка отгорела и погасла
Борис Корнилов
Спичка отгорела и погасла — Мы не прикурили от нее, А луна — сияющее масло — Уходила тихо в бытие. И тогда, протягивая руку, Думая о бедном, о своем, Полюбил я горькую разлуку, Без которой мы не проживем. Будем помнить грохот на вокзале, Беспокойный, Тягостный вокзал, Что сказали, Что не досказали, Потому что поезд побежал. Все уедем в пропасть голубую, Скажут будущие: молод был, Девушку веселую, любую, Как реку весеннюю любил… Унесет она И укачает, И у ней ни ярости, ни зла, А впадая в океан, не чает, Что меня с собою унесла. Вот и всё. Когда вы уезжали, Я подумал, Только не сказал, О реке подумал, О вокзале, О земле, похожей на вокзал.
Старый адрес
Евгений Долматовский
«Не ходи по старым адресам», — Верный друг меня учил сурово. Эту заповедь я знаю сам, Но сегодня нарушаю снова. С вечера пошел такой снежок, Будто звезды осыпались с неба. И забытый путь меня повлек В дом, где я уже лет десять не был. Станция метро. Вокруг горят Фонари. И мне в новинку это. Деревца озябшие стоят Там, где мы стояли до рассвета. Пять звонков. Как прежде, Пять звонков Та же коридорная система. В кухне пламя синих язычков И велосипед воздет на стену. Радио чуть слышно за стеной. Все как прежде — за угол и прямо. Распахнулась дверь. Передо мной — Строгая твоя седая мама Щурится на свет из темноты… Строгости былой — как не бывало. «Извини, что я тебя на «ты», Не назвался б сразу — не узнала. Заходи, чего же ты стоишь? Снегу-то нанес! Сними калоши. Посмотри, какой у нас малыш, Только что уснул он, мой хороший. Озорной. У бабушки растет… Только не кури — у нас не курят. Дочки с мужем нету третий год, Он военный, служит в Порт-Артуре. Ну, какая у тебя жена? Дети есть? Куда же ты так скоро?» …Улица в снежинках. Тишина. Можно захлебнуться от простора. Ты моей Снегурочкой была. Снег летит. Он чист, как наша совесть. Улица твоя белым-бела, Словно ненаписанная повесть.
Вздохи из чужбины
Илья Эренбург
Значит, снова мечты о России — Лишь напрасно приснившийся сон; Значит, снова дороги чужие, И по ним я идти обречен! И бродить у Вандомской колонны Или в плоских садах Тюльери, Где над лужами вечер влюбленный Рассыпает, дрожа, фонари, Где, как будто веселые птицы, Выбегают в двенадцать часов Из раскрытых домов мастерицы, И у каждой букетик цветов. О, бродить и вздыхать о Плющихе, Где, разбуженный лаем собак, Одинокий, печальный и тихий Из сирени глядит особняк, Где, кочуя по хилым березкам, Воробьи затевают балы И где пахнут натертые воском И нагретые солнцем полы…Уж слеза за слезою Пробирается с крыш, И неловкой ногою По дорожке скользишь. И милей и коварней Пооттаявший лед, И фабричные парни Задевают народ. И пойдешь от гуляний — Вдалеке монастырь, И извощичьи сани Улетают в пустырь. Скоро снег этот слабый И отсюда уйдет И веселые бабы Налетят в огород. И от бабьего гама, И от крика грачей, И от греющих прямо Подобревших лучей Станет нежно-зеленым Этот снежный пустырь, И откликнется звоном, Загудит монастырь.
На отъезд
Иван Козлов
Когда и мрак, и сон в полях, И ночь разлучит нас, Меня, мой друг, невольный страх Волнует каждый раз.Я знаю, ночь пройдет одна, Наутро мы с тобой; Но дума втайне смущена Тревожною тоской.О, как же сердцу не грустить! Как высказать печаль, — Когда от тех, с кем мило жить, Стремимся в темну даль;Когда, быть может, увлечет Неверная судьба На целый месяц, целый год, Быть может — навсегда!
Прости
Иван Суриков
Я уезжаю, друг, прости! С тобой нам вновь не увидаться… Не сожалей и не грусти, Что нам приходится расстаться. Лета неравные у нас — И нам нейти одной дорогой… Зачем же мучить нам подчас Себя душевною тревогой? Ты смотришь, друг, на жизнь светло, И всё весна перед тобою… А мне и летом не тепло, И сердце стынет, что зимою. Случайно мы с тобой сошлись В степи глухой, в минуты скуки… Зачем же мы отравим жизнь Друг другу ядом жгучей муки? Прости же, друг мой, навсегда! И наша встеча будет тайной… И если в жизни иногда Тебе припомнюсь я случайно, Не сожалей и не грусти, Что разошлися мы с тобою, — Тебе на жизненном пути Не мог я счастья дать собою. Ты расцвела едва душой — И не жила и не страдала, Меня ж житейскою борьбой Давным-давно уже сломало.
Ты идёшь
Наум Коржавин
Взгляд счастливый и смущённый. В нем испуг и радость в нём: Ты — мой ангел с обожжённым От неловкости крылом.Тихий ангел… Людный город Смотрит нагло вслед тебе. Вслед неловкости, с которой Ты скользишь в густой толпе.Он в асфальт тебя вминает,- Нет в нём жалости ничуть, Он как будто понимает Впрямь,- куда ты держишь путь.Он лишь тем и озабочен — Убедиться в том вполне. Ты идёшь и очень хочешь, Чтоб казалось — не ко мне.А навстречу — взгляды, взгляды, Каждый взгляд — скажи, скажи. Трудно, ангел… Лгать нам надо Для спасения души.Чтоб хоть час побыть нам вместе (Равен жизни каждый час), Ладно, ангел… Нет бесчестья В этой лжи. Пусть судят нас.Ты идёшь — вся жизнь на грани, Всё закрыто: радость, боль. Но опять придёшь и станешь Здесь, при мне, сама собой.Расцветёшь, как эта осень, Золотая благодать. И покажется, что вовсе Нам с тобой не надо лгать.Что скрывать, от всех спасаясь? Радость? Счастье? Боль в груди? Тихий ангел, храбрый заяц. Жду тебя. Иди. Иди.
О разлуке
Роберт Иванович Рождественский
Ты ждешь его теперь, когда Вернуть его назад нельзя… Ты ждешь. Приходят поезда, на грязных спинах принося следы дорожных передряг, следы стремительных дождей… И ты, наверно, час подряд толкаешься среди людей. Зачем его здесь ищешь ты — в густом водовороте слов, кошелок, ящиков, узлов, среди вокзальной суеты, среди приехавших сюда счастливых, плачущих навзрыд?.. Ты ждешь. Приходят поезда. Гудя, приходят поезда… О нем никто не говорит. И вот уже не он, а ты, как будто глянув с высоты, все перебрав в своей душе, все принимая, все терпя, ждешь, чтобы он простил тебя. А может, нет его уже… Ты слишком поздно поняла, как он тебе необходим. Ты поздно поняла, что с ним ты во сто крат сильней была… Такая тяжесть на плечах, что сердце сплющено в груди… Вокзал кричит, дома кричат: «Найди его! Найди! Найди!» Нет тяжелее ничего, но ты стерпи, но ты снеси. Найди его! Найди его. Прощенья у него проси.
На Арину осеннюю
София Парнок
На Арину осеннюю — в журавлиный лёт — собиралась я в странствие, только не в теплые страны, а подалее, друг мой, подалее. И дождь хлестал всю ночь напролет, и ветер всю ночь упрямствовал, дергал оконные рамы, и листья в саду опадали. А в комнате тускло горел ночник, колыхалась ночная темень, белели саваном простыни, потрескивало в старой мебели… И все, и все собирались они,- возлюбленные мои тени пировать со мной на росстани… Только тебя не было!
Другие стихи этого автора
Всего: 83Унижение красоты
Римма Дышаленкова
Когда не удивляет красота живительно зеленого листа, когда тебя уже не потрясает река, что никогда не иссякает. И завязь, и налитый соком плод, и женщина, что сына принесет! Когда и сын — не сын, когда и брат — не брат, когда и дом — не дом, когда отец не свят, не милосердны дочка и сестра, жена не слышит твоего ребра… Когда случится униженье красоты, от ран и боли кем спасешься ты? Не даст лекарства одичалый лист, вода не напоит, не исцелит, отравлен нелюбовью, горький плод болезнь и разрушенье принесет. Унижен сын — ему отец не свят, унижен брат — уже не брат, а враг, и женщина, унижена в любви, возненавидит все пути твои… Тогда и рухнут связи и мосты. Да не случится униженье красоты.
Вдохновение
Римма Дышаленкова
Бегите от любви в работу, крушите монолиты скал, а в них — бетонно и бесплотно — ваш и возникнет идеал. Бросайте яростные краски, бросайте прямо в белый свет! И в них стремительно-прекрасный взойдет возлюбленной портрет. И встанет ночью в изголовье… Но лишь коснетесь вы его, он обернется горьким словом стихотворенья одного… И как ни странно откровение, я знаю, что ни говори: во всех стихиях вдохновение — преодоление любви.
И молнии били
Римма Дышаленкова
И молнии били, но мы приближались друг к другу. И лезвия их прижигали траву на тропе. Но мы одолели с тобой вековую разлуку, пусть будут и молнии в нашей безвинной судьбе. Послушные мы, не желаем стихии перечить. Минует огонь эту пядь беззащитной земли. Какие-то люди сердито идут нам навстречу, и тоже, как молнии, взгляды свои пронесли. Как трудно теперь, мой любимый, к тебе прикоснуться, вдруг молнии-люди над нашей любовью взовьются.
Внезапная мудрость
Римма Дышаленкова
Невежды упорны. Беспечны глупцы. Буяны лелеют свою безрассудность. Но в горе, как в буре, все люди — пловцы, и всех настигает внезапная мудрость.
Четверостишия «Тише вы»
Римма Дышаленкова
Цикл стиховЗемляк Среди наших земляков он один у нас таков: он и к дружбе тяготеет, и к предательству готов. Гурман Вкушая дружбу, понял я, что очень вкусные друзья. Вкусил врага на ужин: враги намного хуже. Самохвал О, если б самохвал был само-хвал! Он требует моих, твоих похвал. Беда ли, что не стоит он того? Беда, что я вовсю хвалю его. Ханжа Он созерцал «Венеру» Тициана для выполненья государственного плана. Ревность Люблю родной завод. О, сколько бед в любви моей, сколь ревности и злости! Ко мне не ходит в гости мой сосед, я тоже не хожу к ревнивцу в гости. На пути к штампу Его назвали многогранным, и он доверчиво, как школьник, гранил себя весьма исправно и стал похож на треугольник. Мираж Реальный, будто новенький гараж, явился мне из воздуха мираж. — Уйди, мираж! — сказал я гаражу. Гараж в ответ: «Обижен, ухожу». Смешные нынче стали миражи, уж ты ему и слова не скажи. Дешевая продукция Наше промобъединение производит впечатление. Нет дешевле ничего впечатления того. Я и идея У меня в голове есть идея. Я идеей в идее владею. И случается проблеск иной, что идея владеет и мной. А на деле ни я, ни идея абсолютно ничем не владеем. История История, друзья мои, всегда правдива, история, друзья мои, всегда права. Об этом говорит всегда красноречиво чья-нибудь отрубленная голова. Парадокс Наука устраняет парадокс, художник парадоксы добывает. Но парадоксу это невдомек, ведь парадоксы истины не знают. Прекрасное и безобразное Уничтожая безобразное, прекрасное сбивалось с ног. — Но я люблю тебя, прекрасное, — шептал восторженно порок. Бессовестная статуя Когда бы у статуи совесть была, она бы сама с пьедестала сошла. Пошла бы, куда ее совесть велит, Но совести нет, вот она и стоит. Идеалист и материалист Спорят два философа устало, древний спор уму непостижим: — Это бог ведет людей к финалу! — Нет, мы сами к финишу бежим! Творчество Ученый паучок, философ и жуир, познал весь белый свет и весь подлунный мир, и взялся сотворить всемирную картину, но получилась только паутина. Дедукция Этот метод очень важен. Если вор — прокурор, то дедукция подскажет, что судья подавно вор. Ошибочно Ни матери не понял, ни отца, ни старика не видел, ни калеку и заявлял с улыбкой мудреца: «Ошибочно считаюсь человеком». Под каблуком Зачем ему семья и дом? Он жить привык под каблуком: любой каблук повыше ему заменит крышу. Трос От тяжести порвался трос и стал похожим на вопрос. Я тоже был надежным тросом, а стал язвительным вопросом. Стыдливый страус Обычный страус не стыдился от страха скрыться под песком, а этот от стыда прикрылся еще и фиговым листком. Гонение на влюбленных При всех эпохах и законах гоненье было на влюбленных. От страха за такую жизнь влюбленные перевелись. И правда, чем гонимым быть, уж лучше вовсе не любить. Дитя Идти боится по лесной дорожке, страшится муравья и конопли. Сторонится коровы и земли. Не ест ни молока и ни картошки. На Урале Далеко-далеко на Урале ящер с ящерицей проживали. Жили двести лет, а может, триста между хрусталей и аметистов. А теперь на шлаковых отвалах ящеров и ящериц не стало, да и бесполезных самоцветов на Урале тоже больше нету. Любитель тупика Зашел в тупик — доволен тупиком. Но в тупике возник родник. Вся жизнь ушла на битву с родником. А что ж тупик? Тупик теперь в болотце. А что ж родник? Как лился, так и льется.
Обсидиан
Римма Дышаленкова
На синем краю травостойной, душистой планеты и море похоже на солнце, и солнце похоже не ветер, и розы цветут, и кипит молодой виноград, и персики зреют, и груши усладой пьянят. Мы двое на море под парусом встречи-разлуки. И волны морские теплы, как любимые руки, и камни приморские влажно и нежно блестят, и губы то руки целуют, то пьют виноград. Но море уходит, и в камне возникли узоры, и в камень свернулось пространство беспечного моря: и море и суша, и роза и груша — теперь талисман, мерцающий камень в ладони, наверное, обсидиан?
Роза
Римма Дышаленкова
— Для кого цветешь в долине, роза? — спрашивал ревниво соловей. Отвечала красная нервозно: — Если можешь, пой повеселей! Ночь провел перед цветком прекрасным молодой взволнованный поэт: — Для кого цветешь ты, мне неясно? — Я цвету не для поэтов, нет… Утром рано подошел садовник, землю каменистую взрыхлил, поглядел на гордую любовно, безответно руки уронил. Но когда погасли в небе звезды, подступило море к берегам, и открылась раковина розы, и припало море к лепесткам. Море розу ласково качало, и, не помня больше ничего, роза и цвела и расцветала на плече у моря своего. Вся земля покрылась нежным цветом, в небе стали радуги гореть. Соловью, садовнику, поэту оставалось только песни петь…
Морские камешки
Римма Дышаленкова
Желтый, красный, снежно-вьюжный, круглый, плоский и овальный, перламутрово-жемчужный и орехово-миндальный… Что им моря бури-ветры? Знают камешки порядок: просто надобно при этом повернуться с боку на бок. Под палящим белым солнцем камню лучше не вертеться, надо преданно и ровно в очи солнышку глядеться. Не летать подобно птице, не мечтать подобно богу, если речка с гор примчится, уступить реке дорогу… Все познали, все видали, аккуратные такие. Разве молния ударит в эти камешки морские?
Окарина
Римма Дышаленкова
Все море полно совершенства и блеска, тревоги, любви, и я не таю удивленные, детские чувства свои. Малы, незначительны, необязательны, мы, может быть, с привкусом лжи, но лики людские, как волны морские, подвижны, свежи. Художник дельфинов из пепельной глины у моря лепил. И звук окарины из белых дельфинов над морем поплыл. Но звук окарины и белых дельфинов художник раздал по рублю. А губы художника в пепельной глине шептали: «Я море люблю. Я море люблю, переливы марины и профиль скалы Карадаг, но вот сотворяю из глины дельфинов, у нас, у людей, это так… В свиданиях с морем искать воскресений, молить о любви, о тех, кто вдали и вдали совершенен, но только — вдали».
Пески и храмы
Римма Дышаленкова
И люди будут, как песок. ПреданиеВ пустынях стоят маяки: священные, вечные храмы. Их кто-то поставил упрямый, там чистые бьют родники.Пустыня прекрасна, как смерть, прекрасен песок-разрушитель: заносит иную обитель, и вот уж обители нет!Но в храме — духовная сила, она все живое сплотила для жизни вокруг родника: оплот в этой бездне песка.Они равносильны пока: строитель и разрушитель, песок и живая обитель… но в мире все больше песка.
Святыня подвига
Римма Дышаленкова
Прошли пилоты — русский и узбек, звездой Чулпан сверкнула стюардесса. Висит в салоне девичий портрет, весенний, будто ветер поднебесный. Наш самолет летит в Кашкадарью, рабочий рейс на юг Узбекистана. — Что за портрет,- соседу говорю,- портреты в самолете — это странно! Сосед мой виноград перебирал, был удручен своим солидным весом. Тогда в салоне голос прозвучал, высокий голос юной стюардессы: «Товарищи, в этом самолете совершила свой подвиг стюардесса Надя Курченко. Во время полета по маршруту Сухуми — Батуми она преградила бандитам путь в кабину к пилотам. Надежда Курченко посмертно награждена орденом Красного Знамени. В салоне самолета — ее портрет. Эта реликвия является залогом безопасности нашего полета». Притихли дети, мой сосед забыл про сетку с виноградом, все пассажиры на портрет подняли трепетные взгляды. В салоне встала тишина. Одни моторы воздух режут. Нам улыбается она с портрета — Курченко Надежда. Летящая средь летных трасс неведомой бессмертной силой святыня подвига всех нас в который раз объединила. — Будь счастлива, звезда Чулпан, — мы повторяли после рейса. — Теперь наш рейс в Афганистан, — в ответ сказала стюардесса.
Гранатовый куст Ахматовой
Римма Дышаленкова
И царственный карлик — гранатовый куст. А. АхматоваКогда полмира пламенем объято, когда повсюду, как штыки, солдаты, отец и сын за каменной тюрьмой, она — портрет из залов Третьяковки, она — скульптура в мягкой упаковке, и свет ее замаскирован тьмой.Ее колонной мраморной прозвали, от вражьего нашествия спасали, везли в Ташкент, как некий идеал. Она, окаменевшая, молчала и лишь четверостишия роняла, как жемчуг, на каррарский пьедестал.С Ахматовой, ожившей от блокады, и Дант и Пушкин, и сама Эллада, как царский поезд, прибыли в Дюрмень. Глубокий край, во тьме — звезда Востока, а по камням ступает одиноко Ахматовой торжественная тень.Ни знанием, ни скорбью не нарушив азийские причудливые души, она глядела в дали твои, Русь. Ждала исхода битвы богатырской, молитвою молилась монастырской и мимоходом дланью материнской гранатовый благословила куст…